Текст книги "Карта русского неба"

Автор книги: Геннадий Михеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

– Ты говори, говори. Знаешь… только сейчас понял. Ты для меня как дочь. Всегда мечтал о такой дочери. И мне больно за твою судьбу. Я слушаю, говори.

Иван опять лгал. И может быть и нет. Он и сам запутался. Хотя... кажется сейчас его слова похожи на правду. Из всех душ в этом городке Аленина ему ближе всего. А по большому счету, это же касается всей Вселенной. Просто, хотелось сказать этому почти святому существу что-то приятное.

– Иван Александрович, любви нет. Нет. Я это поняла в результате общения с вами. То, что мы привыкли называть любовью, есть всего лишь наши воля и представление. Вот, вы представили себя моим отцом. На самом деле, вам угодно потешить персональное самолюбие. Ну, как с кошкой поиграть: погладить, чтобы руку лизнула. А я не нуждаюсь в приятном слове. Тем более отцу не за что было бы гордиться мною. Дурочка, служит на почте... ямщицей. Если честно, мне ничего вообще от вас теперь уже не надо. Все, чем вы могли меня одарить – вы уже одарили. За что вам спасибо.

– Мне думается, Аленушка, ты неверно судишь, и это по горячности твоей души.

– Не имею цели вам понравиться или наоборот. Просто говорю, что думаю. Если даже и ошибаюсь, это моя ошибка. Дайте мне самой совершить свои ошибки. И если время – богатство, величайшее благо – право говорить что думаешь.

– Вот видишь... ты убеждена в том, что знаешь свои подлинные мысли. Я же знаю только то, что ни черта не знаю.

– У меня такое ощущение, что черта-то вы как раз знаете...

...В этот момент, в дальнем конце горсада изрядно бухой Витек изливал душу клюющему носом синяку:

– Ты пойми, чудак... Они появляются, дурят ее – и исчезают. Их задача – обдурить как можно больше мечтательных провинциальных девиц и превратить их в мадам Бовари. Помню Маргариту еще десятиклассницей. Так светилась жизнью, какое у нее было легкое дыхание! И постепенно, пропуская через себя зло... ты слышишь меня, чумло?

– Ах, да... я – пас. – Очнулся синяк.

Виктор плеснул водки в пластмассовый стакан, так неловко сжал, что стакан треснул. Жидкость потекла по жилистым пальцам. Страстно глотнув из горла, журналист продолжил:

– Зло, значит. Оно оседает как в фильтре. Зло никуда не исчезает, копится. Рита загрязнилась. Очистить бы. Но...

– Ничего не проходит зря, дружок. – Вдруг отчетливо произнес собутыльник.

– Вот это правильно. Но я очищу. Тот моральный урод исчезнет рано или поздно. Умник, млин, профэссор. А Рита останется. У нас будет семья, появятся дети. Рита будет хорошей матерью. А дети наследую ее красоту и мой ум.

– Не боишься, что все выйдет строго наоборот?..

– Чумло и чумло. Это неважно. Главное – правильно воспитать.

– В нелюбви, дружок, правильно не воспитаешь...

Две стихии

Окрестности районного центра, живописное место, где краешек леса упирается в излучину реки. Именно здесь Иван когда-то встретил Маргариту. Идут двое. Одного из них легко узнать: тот самый чернявый тип, дозволивший Хвастову называть его Манделой. Выглядит усталым, осунувшимся – как будто после изнурительной болезни. Идет согнувшись, будто против урагана, все время глядит себе под ноги.

Второй – неизвестный. Это мужчина лет 40-45, полноватый, с округлыми плечами, волнистыми, но коротко подстриженными волосами. Он все время нелепо двигает ручищами – будто не знает куда их деть. Лопату бы ему в руки, а лучше – отбойный молоток.

Двое весьма оживленно дискутируют. Утренний воздух доносит некоторые особо резко сказанные слова до противоположного обрывистого берега, отражает – и уносит эхом в чашобу. Оба не стесняются в выражениях, но нецензурщину я опускаю.

– Усложнять задачу – не наш метод, – внушает Плотный, – гениальность в простоте, ты же понимаешь.

– А ты разве не догадывался, – парирует Мандела, – что реальность всегда преподносит мерзкие сюрпризы? Случайные флуктуации, даже там, наверху никто не в силах предсказать.

– В силах, в силах. Но им как всегда лениво. Разучились получать удовольствие от частных случаев, им статистику подавай. Да и вообще... ты не заметил, что слишком много проколов? Сплошные форс-мажоры.

– Моя задача – работать с людьми. Иногда, кстати, получается. А тебе легко рассуждать, потому что...

– Знаешь, у меня тоже была практика – накушался вот так. – Плотный сотворил из своих ручищ выразительный международный жест. – Знаю, что с людьми работать – кошмар, они ведь забирают энергию, вампиры, чтоб их. И еще. У нас здесь не военные действия, задания обсуждаются и даже оспариваются. Но если уж взялся за гуж...

– Нам предлагают чересчур сложные многоходовые комбинации, а в витиеватых системах слишком велика вероятность облома. Всякие попытки упрощать, или, как ты любишь выражаться, гениализировать, приводят к таким вот результатам. Прям вывод напрашивается: они сами стремятся к усложнению. И... разве вот ты всегда был в ладах с человеческой совестью?

– Да, сия область темна. Когда-то я листал их книжку: "Психология человека". Умные люди поставили на них гриф "Совершенно секретно". Авторы доказывают, что человек управляем абсолютно, нужно только искать слабости, страхи, точки зависти и ненависти. Книжка – руководство для ихних спецслужб. Правильно сделали, что засекретили.

– К чему это ты? – Чернявый согнулся еще ниже.

– Они всерьез думают, что знают себя. И пытаются доказать другим, что сила чувств высшего порядка ничтожна.

– А ты никогда не задумывался о том, что они-то как раз до кой-чего допетривают? Не через тексты – интуитивно...

– Конечно. Как не озадачиться. Есть версия, что неким пока незнакомым нам восьмым или девятым чувством они проникают в область случайного.

– М-м-да. Голод, информационная блокада, секс, алчность, гордыня – с этими объективными явлениями они точно не разберутся никогда. А вот с тем, что пока еще неведомо нам, они, кажется, нашли точки соприкосновения. Правда, не отдают себе в этом отчета.

– Надо соединять усилия. Сам ход событий подсказывает.

– Тэорэтик.

– Да, методы еще не придуманы. Но ведь можно и без метода.

– Околонаучным тыком?

– Примерно так. Ты же креатор – тебе и решать.

– Уж я решу. Решу...

...Иван стоял посреди поля. Уже смерклось, сквозь полумрак небес пока еще робко просвечивал Млечный путь. Иван возвращался к себе в Истомино, и почувствовал смертельную усталость. Под расколотым надвое дубом он проспал до самой ночи. Очнувшись, ощутил, что к нему наконец вернулось то состояние духа, в котором можно сосредоточиться, структурировать мысли и чувства.

Итак, закон в тебе и звездное небо над тобою. Есть сошедший с ума ученик, которого пришлось нйтрализовать, и заманчивое предложение странного гостя. Есть женщина, которую ты завоевал, и девушка, которая от тебя открестилась. От первой ты сбежал, от второй, в сущности, тоже. Ноль привязанностей. Все на своих местах, впору определиться.

Оставаться чревато, вероятно, Истомино Иван посетит в последний раз в своей земной жизни. Жалко, конечно, здесь он вырос, получил интеллектуальный и витальный заряды. Теперь – вторая попытка покорения Большого Мира. Мандела прав: редкая удача. Смысла, может, немного, зато... как там сын говорит... драйвово. Во-во. Подожди немного... отдохнешь и ты. Хвост неожиданно для самого себя расхохотался – прямо-таки демоническим смехом. Истерика. Или катарсис.

Успокоившись, произнес:

– Кто-то наслаждается, кто-то тащится, кто-то обалдевает, кто-то фигеет. И всем, что характерно, хорошо.

– ...Почему, душечка, у нас мальчики всегда налево, а девочки – направо? На дороге ведь наоборот – именно девочкам предлагают рискнуть жизнью и идти через проезжую часть, налево...

– Разве риск – не дело мальчиков?

– Они слишком эгоистичны. И сами от этого страдают. Все самоутверждаются, пиписьками меряются – вечные дети.

– Бабы тоже разные бывают. Иные – прям унтеры в юбках.

– Это от недостатка нормальных мужиков. Кому-то надо нести этот крест...

Две женщины, кажется, нашли общий язык. Алена сама пришла к Рите – и та с радостию приняла девушку. До этого часа они не единожды видели одна другую, райцентр ведь маленький, но знакомы не были. Минута – и они уже закадычные подруги.

– Ты не представляешь себе, душечка, – искренится Маргарита, – что такое, когда замуж уже поздно, а сдохнуть рано. Ночами – слезы о двух абортах, сделанных по наивной глупости. Как ты думаешь: это грех?

– Я не знаю, Ритусь. Врачи говорят одно, батюшки – другое.

– Пробовала ходить в церковь, исповедаться. Ну, что ли карму снять. Представляешь: он начал расспрашивать подробности. Зачем?

– Ну, наверное для тех миров они важны. Ведь священник, насколько я понимаю, лишь связующее звено.

– Вот именно. А мне еще в этом мире пожить хочется, и без звеньев.

– Аналогично.

– Что ж у нас такие судьбы-то...  – Рита приобняла Алену, стала гладить ее, между прочим, пышные волосы: – С детства слышала: не родись красивой. Не верила. Дуреха.

– Эх! Мне б хотя бы чуточку твоей красоты...

– Была б моя воля, дитятко, я б тебе всю отдала, или... ну, половину – точно.

– Да. На половину – согласна. – Женщины рассмеялись.

– Знаешь, – тихо произнесла Маргарита, – у меня такое чувство, будто Иван совершил что-то такое страшное.

– Вот ведь... и у меня – тоже. Но не убил же. Он, кажется, не из тех, кто способен убивать.

– То ли он кого-то предал, то ли его подставили. Иван и без того весь в себе, а теперь прямо как в броню заковался.

– Как ты думаешь: он вернется?

– К себе прежнему – уже никогда.

Недостижимое

Снова учительница и ученик тет-а-тет. Ваня остался после уроков, дабы спросить о повести братьев Стругацких "Улитка на склоне". Библиографическая редкость, дефицит, но Фрау, оказывается, читала. У Ивана вопрос: почему в повести нет положительного героя? И еще вопрос: получается, там все будто прокляты. Недостает выхода и входа, да и вообще – и Кандид, и Перец на самом деле навеки потеряли то, что ищут, но не могут с данным фактом примириться. На одной планете существуют две... планеты. Вот такая глобальная шизофрения.

– Что то не дружит, Марта Францевна, текст с принципами социалистического реализма.

– Сам принцип неплох, ведь в его основе – правда во всех ее проявлениях. И поверь: социализм в конце концов победит даже в капстранах. Дело не в методе, а в том, что есть писатели одаренные и малоталантливые. Вот только бесталанных писателей не бывает, хотя бы горсточка искры божией есть во всяком. А ты не задумывался, к какому жанру относится повесть?

– Фантастика, конечно.

– Не только. На самом деле, это фантастическая... поэма. Написана, правда, белым стихом.

– Но разве... так можно? Ну, поэзия без стихов.

– Конечно. Пример лежит недалеко: "Мертвые души". "Мастер и Маргарита" – тоже поэтическая вещь. Читал "Мастера"?

– Не-а.

– Счастливый. Тебе еще предстоит впервые открыть эту книгу. Тоже, кстати, фантастика. Там, правда, демоническая фабула. Зато – поэзия потрясающей силы. Эпиграф из фантастической поэмы Гете о... впрочем, мы это проходили, ты знаешь. Булгакова – он написал "Мастера" – я считаю более великим, нежели Стругацкие. Впрочем, это дело моего вкуса. Да... "Улитка", мне думается, замечательное поэтическое произведение, и в нем два лирических героя. Но ведь и авторов тоже два. А кто тебе симпатичнее: Кандид или Перец?

– Кандид. Жалко его, он же потерял Наву. И он герой, а не хлюпик. А Перец, хотя сам безвольный и скучный, вдруг становится директором... ну, как нашего леспромхоза.

– А мне жалко обоих. В равной мере. Они несчастны тем, что все что им надо уже имеют, а желают ненужного им. И, кстати, про социалистический реализм. Данного метода придерживаются наши современники: Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Чингиз Айтматов. И все они – замечательно талантливые писатели. Русская литература сохраняет свой высокий статус в мире прежде всего оттого, что авторы не только продолжают традиции психологизма, то есть, исследуют душу человека, но и развивают те линии, которые шли от Пушкина, Толстого, Достоевского, Чехова. Социалистический реализм возник не из пустоты, это продолжении магистрального пути русской литературы.

– Кажется, Сталин называл писателями инженерами человеческих душ.

– Сталин... – Немка на несколько мгновений ушла в себя. На самом деле, на это имя наложено табу, Сталина будто не было. Хотя, фотокарточка Сталина на лобовом стекле каждого грузовика в леспромхозе. Как икона дорожная... – Пожалуй, инженер в душе не разберется. Исследователь души: так, по-моему, вернее...

Фрау на уроках литературы немало рассказывает о творчестве современных литераторов, хотя, в школьной программе их нет. А на немецком читает наизусть фрагменты "Фауста", демонстрируя красоту "фашистского" языка. О Стругацких, впрочем, ни разу не говорила, да, собственно, школьники и так проглатывают фантастику и детективы на ура. Любые, без разбору. В сельской библиотеке беллетристика потрепана и перетрепана, а в классике зачастую и муха не... ну, нечитабельна она, короче. Современников – и то больше читают.

Стругацкие – Иваново открытие. За интересными сюжетами он разглядел глубину. Одноклассники от "Улитки" плюются, ведь там нет космолетов и межпланетных войн. Хвост даже удивился, обнаружив, что фантастика может быть серьезной литературой. Впрочем, к философии Иван пришел через Вольтера, так же открытого в выпускном классе, не без подачи Фрау. Позже он узнал, что в царской России вольтерианство называли "французской заразой". А еще позже Хвост осознал, что гораздо больше ему все же дали диалоги с Фрау.

– Марта Францевна, ведь у наших писателей есть положительные герои, идеалы и благородные цели. А по Стругацким вообще выходит так, что мы все – дураки, живущие запросто так.

– Так оно и есть на самом деле, чего, Ваня, скрывать. Но из этого не следует, что вовсе нужно пытаться возвыситься над обыденным. Скажу банальное: душа человеческая есть потемки.

– А вот есть такая наука, которая душу изучает?

– По идее, психология. Но на самом деле эта наука занимается так называемой высшей нервной деятельностью. Психиатрия лечит душевные заболевания. А изучает душу разве что искусство. Только ненаучными методами.

– А социалистический реализм – научный метод?

– Нет, конечно. Это всего лишь один из способов сделать мир лучше. Наша жизнь меняется в зависимости от того, КАК мы хотим жить. Если нам будут талдычить: "Советский Союз – это плохо, Советский Союз – империя зла...", мы в это поверим. И станем громить и уничтожать, а не выдумывать и строить. Именно для того и предназначен метод социалистического реализма, чтобы осознанно созидать. Осознавая, кстати, свои ошибки.

– Разве ж мы ошибаемся?

– Мы живые люди. И наша сила в том, что мы учимся учиться на своих оплошностях – особенно трагичных.

– А если не научимся?

– Вот это – беда...

Придя в свое Истомино, Иван в первую руку пошел на болото – проверить, не осталось ли каких неубранных следов. Нормальное поведение преступника, инстинкт самосохранения. Некоторые следы были найдены – что разрушило последние надежды на галлюцинации, вероятно, навеянные Манделой – и удачно ликвидированы. А на обратном пути вновь завернул на кладбище. Ноги сами привели к могиле Фрау.

– Здравствуйте, любезная Марта Францевна. – Доложил Иван каким-то ерническим тоном. – У вас здесь почет и прочее, а кто-то гниет просто так.

Помолчал. Представил, что бы она ответила. Нет – не ответит. По крайней мере, в этой реальности.

– Итак, – продолжил Хвост монолог, – вы учили нас учиться на своих ошибках. Только, простите бога ради, не уточнили, как это делать. Тем паче так и не выяснили мы, каким таким способом отличить ошибку от верного действа. И вообще... природа построена на ошибках. Если бы не возникало мутаций, вся жизнь на этой планете – в тартарары. Иные ошибки, как показала практика, могут быть гениальны. Одно действо на миллиард, и – оп-ля! – ход истории изменен. И еще...

Из леса донесся отчаянный крик выпи. Стало жутковато и аж больно от одиночества. Хвастов упал возле могильного холмика свернулся калачиком и разрыдался.

...Когда Иван шагал сельской улицей, в щель на него глядела старуха. Проводя человека взглядом, она проворчала:

– Ходить все. Тэорэтик. Хоть бы раз поинтересовался, как тута люди живуть. Ни разу никому не помог, хоть дрова поколоть. Сыч.Выйдет тебе еще это боком...

Искушение искусителя

Вот уж нежданчик: на берегу реки сидят двое. Чего неожиданного? Это Алена и... ну, тот чернявый гражданин, который отзывается на "Манделу". Только что у них шла горячая дискуссия, почти перепалка, грозящая перейти в рукоприкладство. Если б кто-нибудь со стороны наблюдал, не вникая в смысл слов, подумал бы: муж и жена – один сатана! Теперь устали, выдохлись. Чернявый пытается оправдываться:

– Обычная практика. Людям необходима встряска, иначе они закисают и превращаются в говорящих и двигающихся овощей. Между прочем, у вас был такой ученый, Тойнби, который придумал теорию вызова.

– Читала. – Алена наконец отдышалась. – Там говорится о цивилизациях, а не о конкретных людях. Ты бы еще Иова вспомнил.

– К несчастью не дока я в этих ваших священных писаниях. А труды ученых, признаться, люблю. И ученых люблю тоже – как специалистов, конечно, а не как людей. Прикольные они.

– Ученые эгоисты – это да. Но они как дети – наивные и ранимые.

– Ну знаешь... эти дети на вашей веселой планете такого понавыкидывали! Уж прикололись, мама не горюй. И не надо уповать на их якобы детскость. В Освенциме или на Моруроа они показали весь свой этот эгоизм. Да ради истины они готовы...

– А вот не надо обобщать. "Ученые" – абстракция. Есть конкретные исследователи, готовые чем-то жертвовать. Многие клали на алтарь науки свои жизни.

– И все-таки больше – чужих.

– Иван – философ.

– Ты хочешь сказать, мыслители безобидны. Молодец. Да ваш этот Карл Маркс своими идеями покосил народу больше, чем все эпидемии Земли вместе взятые.

– Хватит увиливать. Так ты оставишь Иванову душу в покое – или как?

Алена уставилась на оппонента как училка на нашкодившего первоклашку. После нехилой паузы покрасневший Мандела выдавил:

– Знаешь... ведь я тоже в некотором роде ученый. И знаю, что хвосты собаками не крутят.

– А вот бога не боишься?

– Только дураки не боятся. Что, впрочем, не мешает грешить и умным.

– Хорошо... А ты возьми... мою душу. Стой-стой! Не смейся. Да, я, немногого стою, но... в конце концов, какая тебе разница. Молчи. Я на всякое способна, у меня потенциал. Ну, так жизнь сложилась, что... а если надо – могу и на преступление пойти. Легко. Ты Иванову душу-то оставь... и-и-и... в конце концов, я женщина, могу разные услуги оказывать, если что...

– А вот, что душечка. – Резко ответствовал Мандела. – Если у нас все неподецки, задам тебе вопрос. Слушай внимательно: задаю. У тебя неизлечимо больная мать, доставшая тебя своим дурным характером. Чисто теоретически: ты могла бы ради Ивана маму родную не пожалеть? Она ведь и сама в это мире измучилась, и переживает, болезная, что и тебе жизни не дает...

– Но...

– Без "но". Тебе достается все. Что ты ни пожелаешь. В том числе до конца своих дней Иван будет твоим. Без остатка. И я знаю твои чаяния. Ты совершишь очумелую научную карьеру, войдешь в пантеон великих. И все такое.

– Да уж... ну ты чмо.

– Часто слышу нечто подобное. А обществу между тем кто-то должен мешать. Знаешь... мы уж по-свойски. Без всяких этих...

  Алена гомерически рассмеялась. Это была не истерика – скорее, тот хохот, которым ошеломили агрессоров защитники осажденной крепости, которым нечего уже было отдавать. Успокоившись, смахнув слезы, девушка вопросила:

– А можно встречное предложение?

– Ну-у-у... валяй.

– Сначала вопрос. Здесь вот, в чем дело. Ты считаешь себя представителем высшей расы, имеющим право чужими руками убивать людей?

– Совсем не так. Я-а-а... А вот не знаю. Но я переживаю за всех вас – чес-слово. Иногда до боли.

– Молодец. Душа, значит, болит за человечество. Как говаривал классик, в отвлеченной любви к человечеству любишь всегда одного лишь себя. Так вот, друг мой ситный. У меня все есть. Все, чего я хочу. Я люблю. И точка – большего мне не надо. А предложение вот, какое. Ты меня убиваешь – и забираешь мою душу. Просто так – без всяких этих твоих... преференций. Понятно?

– Ну и дура же ты.

– Так и знала, что ты просто мающийся от непоймичего позер, да к тому же – неудачник. Тебя там в твоем мире держат за нуль без палочки, и ты свои комплексы вымещаешь на том, что искушаешь людей. Опыты ставишь, исследователь задворок человеческих душ. Тебе прикольненько наблюдать суету нашего муравейника. А мне думается, приятель, без людей ты был бы полное... – Интеллигентная Алена обозвала Манделу нехорошим матерным словом.

– Все не так, душечка. – Однако, Мандела помрачнел.

– "Черный человек" – это про тебя?

– Знаешь, давай не...

– Давай не увиливать. Ты мою подноготную прознал, теперь моя очередь. Так что давай – убивай. Хочешь – утопи. Или придуши. Знаю, знаю: умеешь убивать, тебе это нравится – отнимать жизнь. Но всегда хочешь, чтобы в твоих маниакальных потугах участвовали эти мерзкие людишки. Маргарита помогла тебя найти – это было трудно – и сие означает, что мы тоже кой-на что способны. А уж если тебя зацепили, изволь вести себя достойно. Высокоорганизованное существо, блин.

– Алена, душечка... ты, мне кажется, пересекла черту доз...

– К чёрту эта твоя черта. – Дискуссия снова облекла форму импульсивной ругани. – Ты не умеешь созидать, ты только разрушаешь – в этом твоя проблема. Наносишь раны – и любуешься результатом. А личная твоя беда в том, что ты бездарь, за что и мстишь Вселенной, демиург хренов.

– Вот падла буду – щас тебя прибью.

– Ну, я, собственно, об этом и прошу. Шлепни, душу забери – и пользуй.

– Ладно! Стоп. Хорошо... я подумаю...

...Иван сидел в красном углу отчего дома. Какое-то непонятное светлое предчувствие – будто что-то важное произойдет прямо сейчас – распирало изнутри. Только что он выдернул крюк из матицы, хотя пришлось изрядно и потрудиться. Хвастов был полон решимости. Только – на что?