Текст книги "Карта русского неба"

Автор книги: Геннадий Михеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

Видно Васятка как личность отыгрался за всю в сущности инфантильность своей матери. Чадолюбие – еще и ответственность за то, что породил, иначе получается какая-то беспечность. Впрочем, чего это я по-обывательски заговорил... Ах, да! Нация русская на убыль идет, а кто у нас наиболее рьяно плодится: поповские семьи, сектанты, дебилы-алкоголики да такие как Марья наивные дуры. Но я сейчас раскрою тайну похлеще леонардовского кода: именно за счет вышеперечисленного контингента народ наш покамест и не вымирает.

Ладно, отвлекся. В общем, влился мальчишка в мамкину работу, с нею по точкам мотается, в дела неправедные вникает. Параллельно, проявив деловые качества, договорился Васятка кой-о-чем с наркобароном. Уж не знаю, как два таких непохожих человечка общий язык нашли. Значит все же похожие, по крайней мере, в глубине душ. И вот однажды...

...Чиновнице Горюхиной доложили: объекты на месте, тепленькие в хатке заперлись. «Берем!» – воскликнула детозахватчица, и началась операция. На сей раз не стали особо церемониться и нанотехнологии применять – дверь выломали ломом. Марья замерла посреди комнаты, Васятка ж подбежал к Горюхиной, обнял тетку и давай визжать:

– Те-е-етенька, ми-и-илая, оставьте вы нас в покое за ради бо-о-оженьки! Не погуби-и-ите...

– Да што ты, што ты... – Рассупонилась Горюхина. Рада она, что добыча так легко далась. – Все будет хорошо, малыш...

Тут – крики: «Стоять! Не двигаться! Руки за голову!» Из углов выскакивают здоровенные мужики и янычар штабелем на пол положили. Это органы госнарко... тролля... тюфу, наркокорт... да ладно – неважно, государевы, в общем, люди. Как бы невзначай и понятые появились, начальник наркотический заявляет:

– Гражданка дорогая, предъявите сумочку свою для досмотра.

Открывают: а там – пакетики с белым порошком. Горюхина нагло так выдает:

– Требую своего адвоката. Это подстава.

– Все вам будет. И небо в клеточку, и ад в алмазах.

Тут же и протокол составляют, и всех – в кутузку.

Итак: одна вельможная группировка попалась в лапы другой. Все одним миром мазаны, но некоторые – более, что ли, намазюканные. Чиновница с порога орет:

– Хрен ты у меня, Марья, шестерых своих назад получишь! Кровь за кровь!

Как вы поняли, мальчонка, когда к чиновнице льнул, втихую ей в сумку зелье-то и впихнул. Ловкий он на руку пацанчик, изворотливый. Похоже, Васятку ждет большое будущее.

Все было продумано и за братьев-сестер. Выходят Горюхина с янычарами, в браслеты закованные, на улицу, видят: те шестеро, что чиновница загубить хотела, смотрят, на нее лыбятся будто она орангутанг в клетке.

Дело в том, что, когда Горюхина с янычарами на охоту отправились, боевики бандгруппировки проникли в приют и Марьиных детишек ослобонили. Вот что значит грамотно разработанная и четко исполненная операция. Я не буду намекать, что наркомафия в чем-то хорошая. В конце концов, они защищали свою не поделом обиженную курьершу. И я не утверждаю, что нарококарт... тьфу – наркоконтроль такой плохой. В конце концов, допущена была подстава, а это подло.

Но я настаиваю вот, на чем: это в сказках все черное и белое: бабло побеждает зло, свет пожирает тьму и все такое. В жизни же даже не серо или коричнево (все художники знают: при смешении всех цветов получается коричневое), а именно что пестро. Бывает, зло оборачивается добром либо наоборот. А случается, то и другое сосуществуют и даже вместе пиво сосут.

Марью с ее детьми еще ждет немало трудных дней. Горюхина выкрутится – бабло не только побеждает зло, но и отмазывает – так что будет, будет ответный удар.

СПРУТ

Один город во самой глубине Руси полонила банда. Столб черный посередь главной площади поставили и заявили: «Наши вы теперячи рабы во веки веков, аминь!» Данью всех обложили, рэкетирствуют нещадно и беспределы всякие творят.

Атамана той банды звали Спрут. Кличка то, фамилия или чин такой, никто не знает. Лагерь бандитский за городом на высокой горе. В народе шепотом говорили: «Засел горбатый на горЕ нам на гОре». Спрут – кряжистый горбун наподобие сатира. А в главари он пробился благодаря личным качествам: коварству и руководящей жилке. Вслух боялись злословить потому как у Спрута в городе много агентов тайных. Да и многим была удобна шайка, потому как кормились эти коллаборационисты стукачеством да наушничеством. К тому же кадры бандитские подкреплялись за счет горожан – есть же такие, кому по душе вольное злодейское житие, а работать – например, за сохою землю взрывать – что-то не очень и охота. Горожане ни за что ни про что пропадают, в особенности девушки из тех, кто в соку. Слова правдивого о Спруте и его щупальцах сказать боятся, да и вообще миром овладел террор. Уже и теоретики появились, которые доказывают: если вас е... ну, то есть как хотят так вами и крутят, следует расслабиться, получать удовольствие и верить в силу идеи непротивления злу насилием.

И как-то приказал Спрут взять в полон дочь городского Головы, прекрасную Елену. Заперли красавицу в тереме на вершине скалы и сказали: «Пока не согласишься за атамана нашего добровольно выйти – век тебе тут гнить». Спрут желает, чтоб все по-честноку было, стерпимо-слюбимо. Тем паче в тереме все обставлено по первому классу, практически – золотая клетка. Приходит в светлицу Спрут чуть не каждый Божий день – с дарами, яствами – и всякий раз вылетает как петух ошпаренный, с ошметками на горбу. Но атаман – дядька упорный, знает, что рано или поздно добьется своего, ведь сердца красавиц к переменам склонные. Если уж совсем правду сказать, стареть стал главарь, в сантименты вдарился, а это губит всех вождей и диктаторов.

Сдружилась Елена с крыской одной, прикормила, а обозвала Крохоткой. И крыска та повадилась в город малявы таскать. Так что Ленин папа по крайней мере знал, что дочь покамест не пропала пропадом. Вроде бы и жаль дочку, да есть надежда, что под Спрутом Елене, может и неплохо будет. Кто ж из градоначальников не мечтает с Хозяином Жизни породниться, даже ежели таковой – Князь Тьмы?

И как-то во время очередного неудачного визита спросила Елена вскользь у злодея: есть ли на свете человек такой, которого Спрут опасается? И сознался атаман: живет в городе парень один, Вася-качок. Всем он хорош, да вот дурачок. Вот коли ума сыскал бы – нашел бы управу на банду Спрутову. Но где такому обалдую умишка добыть...

Пишет Елена маляву, в зубки Крохотке сует – та и несет весточку Голове городскому. Прочел Голова послание и приказал Васю-качка сыскать. Чиновники нашли парня в подвале каменном, в атлетическом клубе самодеятельном. Там много таких, крепких да маслатых, и все, кажется, интеллектом не блещут. Железо звенит, богатыри стонут, дух русский в спертом воздухе витает... Вскричал первый зам Головы:

– Который из вас Вася-качок!?

Вася аккурат штангу тягал, а, испугамшись, на стопу свою сорок девятого размеру обронил. Говорит Вася:

– Пошто страху нагоняете, уважаемый? Я наверное из-за вас травму спортивную получил.

Объяснил зам ситуацию. Ну, что Вася-качок город от разбойников Спрутовых спасти должен, да и Елену прекрасную ослобонить.

– Не буду я этого делать. – Ломается Вася. – У меня режим и все такое. Да и вообще я умом не вышел, идиот, можно сказать, ибо в вашу эту политику не лезу. Сами там разберитесь в верхах. Идите уж себе, пока совсем не расстроился.

Посмотрели чиновники на богатырей с лицами имбецильными, головами покачали – и молчаливо удалились. Доложили они Голове ситуацию. И тот придумал такой прием: приходят как-то к подвалу качковому триста детишек малых. Встали – и молчат. Сам Голова к богатырям заходит и приглашает на свет Божий выйти. Вышли бугаи, смотрят на малышню и понять не могут.

– Перед вами сироты малые. – Поясняет Голова. – Их родители, сестры, тети – пропали. И вы знаете, кто всех забрал-загубил. Подумайте: ведь мы до того допрыгались, что даже боимся произносить имя супостата...

– Ладно. – Говорит Вася-качок: – Но што ж я без ума сделаю...

Меж тем Голова получил новую весточку от Крохотки… то есть, от дочки, конечно. Елена прекрасная смогла еще кой-чего у Спрута выведать. Оказывается, ум Васин украла Баба Яга, живущая по ту сторону разбойничьей горы. Та похвалилась о том на пьянке, которую Спрут устроил по поводу большой добычи и всю нечисть к себе зазвал.

Другой богатырь бы сказал: «Что я со своего подвига иметь буду? Заспасибо на масло не положишь». Вася другого покрою: истомился он без ума, достало железки тягать. Говорит Вася:

– Хорошо. За ум я и на подвиги готов.

В те времена Баба Яга не была еще столь страшной и скрюченной, я была она женщиной-ягодкой – только колдуньей, имеющей сношения с загробным миром. Того Васю она еще ребеночком приметила, ума и лишила. Почему – чуть позже мы от ней самой разузнаем.

Идет Вася-качок лесом, гору разбойничью огибает, встречается ему горбун. Вася ума лишен, не догадывается, что это и есть сам Спрут, тот же спрашивает:

– Куда путь держишь, добрый молодец?

– Да вот, за гору. – Чистосердечно отвечает Вася. – Хочу у Бабы Яги выведать, куды она ум мой запропастила.

– Так ты разве плохо без ума живешь? На што он тебе теперь...

– Хочу, добрый человек, с умом злодея одного загубить. Чтоб не шалил. Ну, и девчонку одну ослобонить.

– Ты вот, что, крепчавый... – Спрут на самом деле, расплылся в удовольствии ― никто еще не обзывал его «добрым человеком»: – А коли тебе тот злодей предложит соединиться: его ум – твоя сила. Вы ж тогда не только городом владеть будете, а цельной губернией.

– На што мне губерния...

– Ну, знаешь... сходи на гору, спроси у самого. Он дядька с умом.

– Не. Я свой хочу.

– Ну, ладно, иди себе... красавчик...

– И тебе не хворать!

И пошел Вася дальше. А Спрут, сплюнув, прошипел:

– Да ты, кажется, молодчик, и не такой дурак вовсе...

Выбрел Вася к избушке Бабяговой, кричит:

– А нут-ка, изба: повернись к лесу задом, ко мне передом!

– Это ты в кому, мужчинка, обращаешься? – Спрашивает Яга, из чащобы выйдя, при этом Баба кралю из себя строит.

– Да вот, к домику этому, пардон мадам.

– А-а-а... та то в сказках избушки на курьих ногах. Моя же – на сваях лиственных.

– О! Так это ваше что ль жилище?

– А то. – Зажеманилась колдунья, разрумянилась.

– Миль пардон, Яга-душенька, по вашу я, значит, личность. Отдайте мне, мерси боку, ум мой. – Вася и сам не знает, с чего это он по-французски заговорил.

– Шарман. А выполни-то мы у меня, дружок, мужскую службу. Печку переложи, дымить стала.

– За ум?

– Уи.

– А чего ж не уи. А ля гер ком а ля гер...

Заходит в избушку – а печь в ней на полгорницы. Другая половина – сплошь колдовское гнездо с травами приворотными на стенах да с зельями магическими в горшках. Что же: разобрал он печь по кирпичику, а как сложить – не знает. Вася только железки тягать мастак, а по другим рукомеслам – дундук. В то время Яга на парня мяснистого странно как-то глядит, с туманом во взоре.

Нет уж, думает себе Вася-качок, лучше хоть как-нибудь печку сложу, чем с Бабою Ягою сношаться... И сложил он печь. Глины добыл знатной, намешал с солью и дерьмом конским. А как растопил, не задымила, печка, жаром дышит, зноем исходит.

– Принимайте работу, мадам-хозяйка!

Посмотрела Яга, принюхалась и говорит:

– Ладно.

– Да што ладно? Вы бы что ли, тужур-бонжур, умишко-то мой вернули... а?

– Да ты и не заметил, дружок. Ум твой в печи лежал. Сам себе ты его на место и водрузил.

Причувствовался Вася к себя: кажись и впрямь с умом он теперь! По крайней мере, ветру в башке уже не ощущается.

– Аревуар. А на что вам мой ум был?

– Старая история. Родители твои покойные уж очень друг дружку кохали, прям как голубки парувались. Мне завидно стало, и я наказала их тем, что у чада ихнего – у тебя, то есть – умишко и умыкнула. Мечтали они, чтоб стал ты прохфессором, а ты рос дуб дубом. Вот печаль их и съела. Все думают: от ума горе, а по жизни выходит – горе от обезумения...

...Меж тем прекрасная Елена включила свое тысячелетиями испытанное оружие: способность лишать рассудка мужчин. Среди банды Спрутовой нашлись такие, кто глаз на красавицу положил. И стали самцы промеж собою соперничать, токовища устраивать, до разлада и драчки дошло, короче, полный шерше ля фам. Очень плохое дело, когда в мужском коллективе женщина: к примеру, моряки это слишком знают, а что уж тут говорить о разбойниках. Спрут уж не в силах предотвратить разложение коллективово, думает: то ли погубить Елену, то ли взад отпустить, а может и насильно на себе оженить. Короче, красота – страшная силища...

...Прощается Вася-качок с Бабой Ягою. Та напоследок шепчет томно:

– Да ты хотя б поцелуй меня напоследок, молодец-красавец...

– Можно, напоследок – не грех.

И слился Вася-качок с Бабою Ягой во французском поцелуе...

Попрощавшись с Ягой, двинулся Вася на гору разбойничью. К тому времени подтянулись из города его друзья-качки. Вида все внушительного, с дубинами, кастетами да нунчаками. Навстречу им с горы бандиты спускаются – тоже облика свирепого, да еще и с арсеналом. Чует вся тварь земная, небесная и водная: битва грядет – и разбежались-разлетелись-расплылись по дуплам да норам. Во главе двух войск – командиры. Спрут уже знает, что Вася ум себе вернул, отчего нервничает.

Узнал Вася-качок в Спруте того горбуна, что предлагал ему соединить ум Спрутов с силою Васиной. Не удивился, ибо теперь умным стал, только мысль шальная пролетела: а ведь два ума – лучше одного! Тем более что силу можно соединить еще и с коварством... Но погасил Вася в себе искушение, к атаману подходит и говорит:

– Уходи отсель со своею бандою восвояси, а прекрасную Елену взад вертай.

– Какой ты бойкий. – Отвечает Спрут. – Смотри, от благородства не лопни.

– Так не уйдешь, значит...

– Нет. Это мой город.

– Нет. И мой – тоже. Давай сферы влияния делить.

Как вы поняли, битва плавно перетекла в стрелку. Согласился злодей. Впрягся Вася-качок в соху – и давай межу буронить. Тащит, тащит, аж вал земляной вздымается. А рядом горбун прыткает, направления сверяет. Дотащил Вася соху до болота, Спрут и говорит:

– Вася, давай болото обойдем... зыбко!

– Не, не зыбко! – Отвечает богатырь. – Поперли дальше, р-русские не сворачивают!

Надо же, думает Спрут, кажись Баба Яга наколола парня, никакого ума ему не отдала...

Поперли в болото. И тут Вася как схватит горбуна – и мордою его в тину. Так и утопил. Увидали то разбойники Спрутовы и разбежались кто куда.

Героем возвращается богатырь в город. Цветами его встречают, а женщины в воздух чепчики бросают, и еще кое-что.

– Василий! – Торжественно заявляет голова городской. – Ты такой молодец, прям как огурец. Бери в награду самое мое дорогое: дочурку ненаглядную.

Елена что-то скуксилась, хотя и промолчала. И только свою Крохотку поглаживает. Крыса то ж льнет ко всем местам красавицы.

– Не. – Отвечает Вася-качок. – Мне рано еще. Тем паче не люблю я амбрэ грызунов хвостатых. Я лучше поступлю в какой-нибудь университет, всякому уму упражнение надобно.

И город зажил без Спрутова ига. Но черный столб с площади горожане почему-то не убрали. Вчерась были Спрутовы, сегодня – Васины, а завтра еще неизвестно какие. По крайней мере, и теперь кто-то все ходит по ларькам да рэкет собирает.

...Когда двенадцатая сказка истекла, выяснилось: водяра уговорена, а в голове какое-то упокоение. Между тем, ночь еще полнится мглою, а вот дрова – йок. Дабы не остаться в темноте, Слава начал поддерживать огонь рукописью. При каждом акте предания в жертву богине Агни очередного листочка странник приговаривал:

– Так значит, ты утверждаешь, что рукописи не горят?.. Не горят, говоришь… Это тебе за «шестерку Функеля», друж-жок!

Что возьмешь с бухого человека. Когда догорел последний листок, слава умиротворенно заснул.

Очнулся странник уже когда Солнце уверенно лучилось в оконные глазницы. Пели птицы – как будто чары снялись. Всем Функелевым существом овладело странное чувство очищения. Правда, голова побаливала, а похмелиться нечем. Странник не удивился, обнаружив, что дыра обнажилась вновь.

– Думаешь, полезу. – Слава говорил тоном ментора: – А я уже там у тебя всё нашел. Всё!

Функель картинно, как будто он неприступная красавица, развернулся – и стал горделиво удаляться прочь. Да и в конце концов, когда ничего не ясно ― все ясно.

СМЕРТУШКА

...И снова этот утопающий в цветах поселок пустопорожней волости. На выгоне Слава увидел кавалькаду из людей, человек, наверное, двести. После сосредоточенного уединения – людское море. Человекообразные брели понуро, будто на убой; изначально Функель хотел даже скрыться в зеленке, представив, что поселок захватил карательный отряд, теперь ведущий народонаселение на заклание. Через несколько мгновений вернулся в реальность, обругав себя за психологию зайца.

Слава встал в позу воителя и принялся изучать толпу. Аборигены оглядывались на странника растерянно и отрешенно. В самом конце вереницы Функель узнал неказистую фигурку пастыря. Оскар шагал размеренно, с видимым достоинством. Слава подошел к знакомцу молча, постарался пристроиться нога в ногу. Жиденькая Оскаровская бороденка внушала отвращение.

– О, домой, говоришь, уе… ― Оскар произнес эту фразу с торжеством, смакуя скабрезность.

– То есть…

– Звяздел, что на Горушку – ни ногой.

Слава решил ничего не отвечать. К чему доказывать, что теперь уж и точно ни ногой, ни рукой. Некоторое время влачились молча, наконец пастух с нескрываемой гордостью сообщил:

– Дримидонтыча схоронили. Царствия ему... – Какого царствия, не уточнил. Из Оскарова зевала разило свежим спиртовым духом.

– Бывает. – Грубо ответил Слава.

– А ты опять выкрутился. Везунчик фортуны.

– Слушай, приятель...

– Да вряд ли я тебе приятель.

– Неважно. Тут давеча на меня похожий не проходил?

– Было дело. Даже заночевал у меня. По пьяни бумаги оставил, а утром забрал.

– Давно?

– Дня три как.

– Тьфу, чёрт. Так то ж я и был.

– Откель мне знать, ты – или чёрт.

– Имя «Артур» тебе ни о чем не говорит?

– Конан Дойль? Мы тоже не лаптем доширак хлебаем, начитанные.

– Порой даже кажется: слишком. – Слава не стал опускаться до того, чтобы в отместку просклонять имя «Оскар». Кажется, странник чуток помудрел.

– Вы, городские, стремныя. У нас положено осведомляться, отчего покойник-то помер...

– От смерти, от чего еще.

– А я дак скажу. Посля того как ты ему на остановке чтой-то наговорил, он домой вернулся, предсмертную записку написал и пропал. А вчерась из омута всплыл.

– Тяжелый случай. Только я ничего ему такого не говорил.

– Это, кореш, уже не важно. Сами уж пред Господом разберетесь.

– Я тебе не кореш, друг. Ну, а записка-то – о чем?

– А я тебе не друг, приятель.

– Не крути. Сказав «а», говори «я». Так что там.

– Да так...

– А, может, не так? – Слава знает, что в маленьком поселении ничего не утаишь.

– Ну-у-у... написал, что, дескать, праведники Горушки к себе призвали. А умереть якобы не страшно... страшно умирать.

– Здрасьте. Самоубийц праведники не жалуют.

– А хто те сказал, что Дримидонтыч – самоубивец?

– А разве ж убиенные посмертные записки сочиняют... – Да нет, рассудил Функель, просто пастырь прикалывается от поддатости настроения. Не наблюдается в нем что-то глубокой скорби по ушедшему.

Двое мужчин столь увлеклись словесным боданием, что и не заметили, как поравнялись с некоей пейзанкой, одетой в обтягивающие джинсы и ковбойскую рубашку. Из-под черного платка вырывались рыжие локоны:

– Ося, – запросто вопросила женщина, – уже наклюкался?

– Святое дело. – Пастырь ответил с показной горделивостью.

– Именно поэтому на поминки нас не позвали.

– Очень надо... – Буркнул Оскар.

– О, странничек. – Барышня стрельнула своими зелеными глазищами в Славины очи, отчего в обветренных щеках Функеля колко зардело.

Женщины и мужчины бывают с формами и наоборот. Формы мужчины – пузо. Формы женщины – все остальное. Встречная как раз и отличалась «всем остальным». По виду она лет, наверное, на десять старше Функеля, бальзаковский возраст. Излучая витальную энергию, женщина ускорила шаг. С тылу формы заиграли по-особому. В Функеле, похоже, проснулось нечто гормональное.

– Что за чудо? – Спросил он у пастыря.

– Оля. – Оскар сделал паузу и почти прошептал: – Ведьма.

– В каком смысле.

– Тише... Во всех.

– А чего не сжигаете? – Слава все же понизил свой голос.

– Боязно.

– Она с Горушкой как-то связана?

– Да, как сказать...

– Прямо.

– Ну-у-у... леший ее знает.

Так, прикинул Функель. Специально замедлилась, что б на крючок меня захватить, теперь подсекает...

– У нее кто-нибудь есть?

– Были. Всех сгубила.

– Черная вдова?

– Не-е-е... рыжая бестия.

– Почему ни ты, ни сатир...

– Какой еще сортир...

– Неважно. Почему тогда-то о ней не сказал.

– Кому-то говорил, кому-то молчал. Вас уж столько здесь мелькало.

Слава решительно прибавил шаг, чтоб догнать местную достопримечательность. «Есть контакт...» – Кажется, услышал Функель вдогонку из пастыревых уст. Но ему уже было начхать на ровесника-бобыля.

– Вячеслав Смирнов. – Представился Функель, догнав женщину.

– Вижу. – Понанесла якобы ведьма, снова стрельнув зеленью глаз.

Некоторое время прошагали молча. Косясь, Слава наблюдал джокондовкую улыбку на чувственных устах. Молчанку первым не вынес мужчина:

– Какая-то вы... недеревенская.

– Я жила в городе. Но не захотела стать просвещенным быдлом.

– В этом вопросе, Ольга, я вас очень даже понимаю.

– Завидую.

– Чему...

– А вот я себя понимаю не вполне.

– Это норма. – Слава ехидно ухмыльнулся. – У меня тот же случай. Чтоб себя разглядеть по-настоящему, надобно волшебное зеркало.

– Нет. – В голосе женщины играли оттенки теплоты. – Не зеркало, а зеркальная душа...

Еще минута – и оба перешли на «ты». Как там в песне поется: что-то главное пропало? Да нет: просто, возникли приязненные отношения и зародилась иллюзия, что знаешь человека давно. Уже вошли в совершенно пустынный, будто вымерший поселок. Поскольку женщина не говорила «отставить» или «фу», Слава тащился за нею наподобие приблудного пса.

Ольгин дом буквально утопал в пышных осенних цветах. Крепкий, столетний пятистенок с охлупнем поверху, ставни глухой резьбы, карниз, пилястры. Хорошо такой домик в деревне иметь. В горнице с намытым добела полом Слава увидел девочку лет, наверное, шести, такую же огненнокудрую. Она сидела за столом и строго, сосредоточенно наблюдала за игрою огня свечи, совершенно не обращая внимания на гостя. Признаков колдунского обиталища – ну, там, древних книг, банок со снадобьями, засушенных трав, змей или лягушек – не наблюдалась. В Красном углу занавешенная полочка; закрывать иконы – обычай староверов. Печь разрисована цветами и птичками. Пока хозяйка копалась в сенцах, Слава обратился к ребенку:

– Я дядя Слава. А как зовут тебя?

– Никак. – Грубо отписклявила малышка. Дунула на свечу, стала, отошла к окну, менее тонким голоском добавила: – Не вздумай к мамке приставать. Убью.

– И не подумаю. – Ответил Функель, придав своему голосу ернический оттенок. По комнате разнесся запах восковой гари.

– Я смотрю, вы уже познакомились. – Сказала зашедшая в горницу Ольга. Она была одета иначе: в зеленое платье; открытые волосы аккуратно собраны и заколоты. Слава обратил внимание на то, что мама глядит на дочь укоризненно.

– Вполне. – Не стал распространять подробности странник.

– Настя у меня с характером.

– Да ты, кажется, тоже...

– Ночевать будешь в бане. Там все есть. Заодно и попаришься, сегодня ведь суббота. Я уже затопила.

Слава осознал: он же действительно вечность не мылся! Вот бы еще и обмундирование застирать...

– На конфеты твоей красавице. – Слава положил на стол три сторублевых бумажки.

Хозяйка не стала противиться, но и с деньгами не сделала ничего. Зато на тот же стол легли тарелки с маслом, салом, ароматный домашний хлеб, варенье, блюдца-чашки.

– Хорошо у вас здесь. – Признался Функель.

– Обычно. – Парировала Ольга.

И Слава завис. Он не знал, о чем говорить дальше. Слышно было, как тикает будильник. Ребенок смотрел в окно, мама водила пальцем по скатерти; Функель заметил, что ногти у хозяйки обкусаны. Спросить о Горушке, о том, имеет ли Ольга какие-то с ней сношения? Узнать напрямую, не ворожея ли она? Выяснить подробности о том, почему в городе не прижилась? Ну, нет… На самом деле в таких мимолетных встречах вся прелесть аккурат в том, что никакого тебе бэкграунда, вся жизнь людей оставлена за скобками, «вчера» и «завтра» не существуют, есть только «сегодня» и «сейчас». Даже с теми, кто тебе симпатичен, надо еще учиться молчать. Функель сделал вид, что сосредоточился на чае, стараясь чинно и умеренно уминать мягкий хлеб с салом.

– А у меня есть спектра, смотри! – Девочка, подойдя к столу, протянула куклу – бледную, с фиолетовыми волосами.

– Симпатяга. – Сказал Слава. А что он еще мог сказать...

– Она призрак.

– Бывает.

– Сейчас мода на монстров хай. – Пояснила мама.

– Понимаю. – Облегченно сказал Функель. Настя разрядила ситуацию.

Поговорили о детских увлечениях, о том, что маленькие детки – совсем еще невеликие бедки. И все же Функелю удалось повернуть разговор в то самое русло:

– У меня такое ощущение, что на Горушке обитают монстры хаи для... взрослых.

– Если б все было так... – Ольга легко вдохнула полной грудью. – Скорее, можно предположить, что там селятся все наши страхи.

– Значит, ты там все же была.

– Любопытно же.

– Исходя из того, какую пургу несли Ося, старик... получается, именно от этого ты здесь тоже – .... – Слава хотел произнести слово «изгой», но заменил его на эвфемизм: – С измененным сознанием.

– Снова не то. Горушка на самом деле пускает только тех, кто уже внутренне меняется. Кто верит в волшебную силу... сказки.

Функель не стал распространяться о том, что давеча всю эту волшебную силу предал огню. Странник изрек:

– Сказки – создания человеческие.

– С тою же уверенностью можно сказать, – голосом Пифии произнесла женщина, – что люди – производные сказок.

– Кажется, это называется диалектикой.

– Сейчас я тебе на эту тему кое-что дам...

Ольга покопалась в изящном комоде, достала какие-то бумажки и протянула Функелю:

– Читай и делай выводы! – Славу аж передернуло: опять рукопись! Прежде всего, пригляделся к почерку. О, Боже!!! Те же аквариумные рыбки, которыми были написаны уничтоженные Функелем сказки... – Постигай. А я пойду… поколдую.

За мамой выпорхнула и ее уменьшенная копия. Слава, устроившись на лавке, сосредоточился на тексте.

ЗЕМЛЯ ПРАВЕДНОГО

Имени от него не осталось. А, впрочем, так ли важно земное прозвание.

Никто уж и не помнит, когда это было. В те времена на Горушке рос сосновый бор, который у местного народа меря считался священным. Люди не знали, что они язычники и поклонялись стихиям; таковые считались богами. Да и Горушка в ту пору называлась «Кереметь», а люди восходили на нее лишь по большим праздникам – чтобы торжественно принести в жертву своим богам животных и зерно. Бытовало поверие, что, если боги останутся недовольными, нашлют на таежный край неурожай, смуту и мор.

И вот однажды на Керемети поселился отшельник. Никто не знал, откуда он пришел, как его зовут и зачем он приперся в чуждые для себя земли. Это конечно пугало. Прежде всего думали: колдун выбрался из недр Земли как дурное предзнаменование. Тогда вообще суеверия были в чести; а все же несмотря на таковые люди плодились и размножались, радовались каждому дню без систем здравоохранения, образования и налоговых сборов.

Неведомое бородатое существо построило на Керемети землянку, поставило большой столб с набитым поперек бревном, и стало оглашать окрестности заунывным пением. Посовещавшись, шаманы порешили отправить на Кереметь переговорщиков. Осторожничали, конечно, ибо в мерьских сказаниях бородачи обладают магической силой. Те вернулись к вечеру крайне озадаченные. Колдун на чистом угорском языке заявил им, что де пришел низвергнуть мерьских богов и утвердить культ трех новых божеств: каких-то отца, сына и святого духа. Столб с дубиной поперек есть символ его мрачной религии.

Среди мери зачались душевные волнения. Уж очень все похоже на предания, завещанные пращурами, согласно которым перед Концом Мира на мерьскую землю придет злой дух, всех богов загонит в Преисподнюю, и воцарится хаос. Мнения разделились. Шаманы считали, что мерьскому народу от греха надо уходить дальше в леса. Вожди же настояли: стоит пойти на Кереметь и прогнать пришельца.

В поход отправились самые отважные воины, знающие: если кампания провалится, вместо почетного права сгореть на погребальном костре они вынуждены будут позорно гнить поедаемые червями. Все по счастью удалось. Незваный гость был изгнан из священной рощи, его землянку сровняли с землей, а столб сожгли. Ну, а в назидание бородатому бестии еще и накостыляли. Сопротивления не встретили, а убивать не стали, ибо каждый боялся стать отмщенным со стороны темных сил. И это была роковая ошибка.

Колдун вернулся на Кереметь уже через три дня. Видимо, магия помогла ему залечить раны. Аервым делом бородач водрузил новый столб. И во второй раз отважные воины поступили с пришельцем точно так же. Они считали свой народ гуманным, а потому убивать до смерти снова не стали, хотя и отбили кроткому наглецу все места.

Целый лунный круг отшельник не появлялся в мерьской земле. И все облегченно вздохнули: или сдох, или понял, что не стоит соваться куда не звали. Но в самом начале нового лунного круга с горы послышалось уже знакомое заунывное пение. Дозор показал: вернулся, з-зараза! На сей раз вожди решили убивать до смерти, с тем согласились и шаманы. Ради спасения мерьского народа можно и с принципами поступиться. Большой отряд был готов принести колдуна в жертву богам – он ведь сам напросился.

Аккурат отшельник строил новую землянку и нанес свежих бревен, добытых из священной рощи. Это было кстати: в ней можно было устроить жертвенник. Обступили воины чужака и собрались прикончить. В этот момент колдун воспарил и засиял неземным светом. Некоторые воины, покидав копья и луки, бросились врассыпную. Некоторые, сложив оружие, пали ниц.

И заговорил пришелец на чистом угорском языке:

– Не меч и не мир я принес на вашу землю, но мечту о мире. Я хочу научить вас жизни праведной, чтоб всем вместе нам войти в Царствие Небесное... – Ну, и все такое – о правильной религии и вере истинной и непорочной, в основе которой лежит Любовь ко всему сущему, о страданиях бога-сына, заповедях, молитве и посте.

Павшие ниц стали апологетами учения Праведного. Панически бежавшие ― озверели.

И стал Праведный (так его меря обзывать и стали) проповедовать новое учение, причем, делал это хитро. Он рассказывал поднимающимся на Кереметь о том, что де Иисус Христос, Николай Угодник, Георгий Победоносец, Параскева Пятница и прочие святые – новые боги, поселившиеся на Горушке (Кереметь получила новое имя именно с подачи Праведного). Старые боги устарели, так как в жертву теперь приносить следует не животных и зерно, а всю свою жизнь, следуя заветам бога-сына. Так же надо пить кровь Христову и есть тело Христово – дабы быть причастным. А еще Праведный умно назначил каждому новому святому полевать какой-то стихией или явлением. Теперь меря знали: дождь идет – Пресвятая Дева плачет, гром гремит – Илья Пророк на колеснице по небу мчится, вдарил мороз – пора играть свадьбу, чтоб, значит, получить благословение Свыше. Были назначены святые, отвечающие за телесные и душевные болезни. К той или иной иконке приложишься – будет тебе исцеление от недуга, а к ворожеям ходить ― грех. Сжигать тела умерших – тоже грех; положено класть тело в землю. Да, оно сгниет, но только так ― по прошествии времени, откопав ― можно узнать, был ли преставившийся святым.