Текст книги "Учитель (ЛП)"

Автор книги: Фрида МакФадден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7.

Ева

Как всегда, Нейт сегодня задержался в школе. Он один из руководителей школьной газеты и того поэтического журнала, который они выпускают два раза в год, так что у него вечно что–то происходит. Я формально руководитель шахматной команды, но меня уведомили, что мое присутствие на собраниях необязательно, так что я обычно не хожу. Последнее, чего я хочу, когда школьный день закончен, и у меня стучит в висках, – смотреть, как кучка подростков двигает ладьи и коней по доске.

Раз утром мы приехали вместе, я прошу Шелби подбросить меня домой. Когда она высаживает меня у входной двери, еще только 3:30. Обычно в это время я зарывалась бы в стопку домашних работ толщиной в два дюйма, но так как сегодня первый день, я не знаю, чем себя занять. Слишком рано для моего ежевечернего бокала вина.

Я забираюсь в свою «Киа», сама не зная точно, куда еду, даже когда выезжаю на Вашингтон–стрит. В каждом городе Массачусетса есть Вашингтон–стрит, Либерти–стрит и часто Массачусетс–стрит. Тот, кто давал названия улицам в этом штате, был не очень креативен.

Я еду дальше, пока не добираюсь до торгового центра на западной границе Касхэма, где парковка забита машинами. Там много подростков, наслаждающихся последним свободным днем перед тем, как на них навалятся горы домашних заданий. Глядя, как все эти дети проходят через входные двери, я задумываюсь. Когда бы я ни сталкивалась со своими учениками вне школы, они, кажется, совершенно смущены, увидев меня. Я должна была бы не обращать внимания, но что–то в их унижении передается и мне.

Я сижу в машине, вцепившись в руль. Интересно, что сейчас делает Нейт – он бы не нервничал от мысли столкнуться со своими учениками в торговом центре. Он, наверное, разговаривает с новым главным редактором школьной газеты, способным юношей по имени Брайс Эванс. Брайс был у меня в прошлом году, еще один отличник. Ни разу не пропустил домашнее задание. Этот ребенок – стопроцентный кандидат в Лигу Плюща.

Я считаю до десяти, потом от десяти обратно. После трех повторов плечи расслабляются.

Выхожу из машины, прижимая к себе светло–голубую сумку, которая настолько огромна, что Нейт всегда дразнит меня, что у меня от нее искривится позвоночник. Однако сегодня сумка почти пуста, так что, полагаю, позвоночник в безопасности.

Как только я прохожу через раздвижные двери входа, запах корицы с сахаром от ларька с крендельками бьет в нос. Я бы с удовольствием взяла большой стаканчик с кусочками крендельков, и если бы я была старшеклассницей, то так бы и сделала. Но мой метаболизм уже не тот, что раньше, так что я задерживаю дыхание, проходя мимо ларька и мимо Godiva chocolates. Да, я бы не отказалась от клубники в шоколаде, но сегодня не судьба.

Я иду дальше, пока не дохожу до магазина под названием Footsies.

Какое–то время я просто стою снаружи. На витрине магазина выставлены туфли и ботильоны Christian Louboutin, в том числе пара черных лакированных лодочек на каблуке, хотя сам каблук золотой. Я смотрю на свои Jimmy Choo, которые купила две недели назад, несмотря на то что сказала Нейту. Он узнает, когда увидит счет по кредитной карте.

Я обожаю высокие каблуки. Я всегда была немного низковата – пять футов два дюйма, и терпеть не могу быть ниже своих учеников. Пара трехдюймовых каблуков придает мне роста и уверенности. Я предпочитаю не задирать голову так сильно, чтобы смотреть на мужа, у которого рост пять футов десять дюймов.

И по большей части, если не считать эти туфли, я была послушной девочкой. У меня полно туфель в корзинах для покупок практически на всех онлайн–сайтах, но дело в том, что я ничего из этого не купила. Я кладу туфли в корзину и никогда не оформляю заказ. Так почему бы мне иногда себя не баловать?

Footsies – магазин дорогой, но довольно большой, и там всего одна девушка за прилавком в глубине, у кассы, листает ленту в телефоне. Несмотря на то, сколько подростков толпится в торговом центре, здесь всего несколько покупателей. Этот магазин не продает Doc Martens или кроссовки, которые покупает большинство подростков. Это обувь для «стариков», вроде меня.

Девушка на кассе даже не пытается мне помочь, так что я рассматриваю все сама. Туфли Christian Louboutin выставлены внутри магазина, и когда я заглядываю внутрь, то обнаруживаю, что они моего размера – седьмого.

Я снимаю их с витрины и нахожу скамейку в стороне, чтобы примерить. Я стягиваю туфли, в которых проходила весь день, и засовываю ноги в колготках в новенькие лодочки. Чувствую себя Золушкой: они сидят идеально. Не жмут в пятке, не давят на пальцы. Я могла бы проходить в этих туфлях целый день.

Вообще–то, это была бы вполне разумная покупка.

И почему бы и нет? Я работала все лето. Я заслужила награду. Не знаю почему, но каждый раз, покупая пару туфель, я испытываю прилив дофамина. Не могу определиться, что мне нравится больше всего. Волнение, когда я несу их к кассе, ожидание, пока продавец пробивает их, и предвкушение, что скоро они будут моими, или то, как я расставляю их в шкафу, аккуратно выстроив в ряд рядом с остальными туфлями. И, конечно, первый раз, когда я надеваю их вне дома. Может, я и заурядная, особенно по сравнению с мужем, но такая обувь заставляет меня чувствовать себя гламурной. Будто я действительно достаточно привлекательна, чтобы быть замужем за прекрасным Натаниэлем Беннеттом.

Но тут я переворачиваю одну туфельку и вижу ценник. О. Ого, ничего себе. Нейт такого не одобрит.

Дофаминовый всплеск исчезает. Как бы сильно я их ни хотела, эти туфли никогда не будут моими. Даже если бы мне не пришлось смотреть в глаза мужу, когда придет счет по карте, я бы никогда не смогла оправдать трату такой суммы на пару обуви. Я смотрю вниз на свои ноги, и волна грусти накрывает меня. Я хочу эти туфли.

Так сильно.

Я бросаю взгляд на продавщицу, все еще сидящую за кассой. Какая–то пожилая женщина покупает туфли, так что ее внимание занято. Женщина роется в своей сумке в поисках кошелька. Она, наверное, будет расплачиваться чеком или чем–то подобным. Они закончат еще не скоро.

А моя огромная сумка зияет пустотой.

Прежде чем успеваю себя остановить, засовываю пару лодочек Christian Louboutin в свою небесно–голубую сумку. Они входят идеально, будто им там самое место. Когда я застегиваю молнию, даже не скажешь, что они внутри. А на большинстве обуви нет ничего, что бы запищало, когда выносишь из магазина. У них нет защитных магнитов.

Я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, и я падаю обратно. Я правда это сделаю? Правда украду эти туфли? Я никогда раньше так не делала.

Ну, во всяком случае, недавно.

Меня не поймают. Продавщица почти не смотрела на меня, пока я была здесь, и теперь, когда пожилая женщина расплатилась за туфли, она снова уткнулась в телефон. Я могу просто выйти отсюда, и она никогда не узнает. Я не заметила никаких камер.

Я правда это сделаю?

Наверное, да.

В этот раз я встаю более уверенно, ноги дрожат, но все же держат меня прямо. Дрожащей рукой я заправляю прядь своих безжизненных, мышино–каштановых волос за ухо. Пожилая женщина шаркает к выходу, сжимая в узловатой правой руке пластиковый пакет со своей коробкой из–под обуви. Я следую за ней, тоже направляясь к выходу. Когда я оглядываюсь назад, продавщица снова смотрит в свой телефон. Она не заметит, что я ухожу с этими туфлями. Мне это сойдет с рук, и Нейт не сможет пожаловаться на счет по кредитке.

И как раз когда я уже поздравляю себя, по магазину разносится сигнал тревоги.

Глава 8.

Адди

Я иду домой сразу после школы, потому что мама так велела.

Я еду на школьном автобусе, потому что у меня нет велика, а идти пешком слишком далеко, особенно с тяжелым рюкзаком. Большинство детей в автобусе – младшеклассники, потому что многие ученики выпускных и предвыпускных классов ездят в школу сами. Мне исполнилось шестнадцать летом, и я получила ученические права, но мама единолично решила, что я еще не готова к урокам вождения, сколько бы я ни просила. Правда, мне удалось уговорить ее пару раз покататься со мной на парковке. Лучше, чем ничего.

У Хадсона теперь есть машина. Ему исполнилось шестнадцать почти десять месяцев назад, еще когда мы общались. Ему не терпелось получить ученические права и сдать экзамен по вождению, чтобы получить ограниченные права. Как обычно, он включил меня в свои планы. «Я буду заезжать за тобой каждое утро и подвозить в школу, Адди».

Машина, которую он купил, выглядит так, будто он собрал ее по частям на свалке, и я уверена, что он заплатил за нее сам из денег, заработанных летом или после школы. Но его новую девушку Кензи, кажется, ничуть не смущает в нее залезать.

Когда я подхожу к входной двери, мама распахивает ее, прежде чем я успеваю достать ключ из рюкзака. Она явно следила за дорогой перед домом, дожидаясь моего возвращения. На ней серые штаны для йоги, а седеющие волосы наполовину выбились из хвоста.

– Как прошёл день в школе? – спрашивает она, прежде чем я успеваю даже войти.

– Отлично, – говорю я. – Лучший школьный день в истории.

– Не умничай.

Я бросаю рюкзак на пол у входной двери, хотя надо бы отнести его в комнату, раз уж нужно делать домашнее задание. И мистер Беннетт, и миссис Беннетт умудрились задать домашку на сегодня. Но по крайней мере, задание по английскому я жду с нетерпением. Он хочет, чтобы мы написали о своем лете, но в стихотворной форме.

Мама теребит руки, нависая надо мной, хотя знает, что я ненавижу, когда она так делает.

– Подружилась с кем–нибудь?

Я стону.

– Нет.

– А как там Хадсон?

Я просто качаю головой.

– Я не понимаю, что произошло между вами. – Она дергает свои штаны для йоги, которые выглядят слишком тесными. – Он такой хороший мальчик. Вы раньше были неразлучны.

– Я не знаю.

– Хочешь, я позвоню его маме?

Я снова стону. Я точно не хочу, чтобы она звонила миссис Янковски, которая, по крайней мере, говорит по–английски чуть лучше своего мужа, но не менее странная. К тому же, я точно знаю, почему Хадсон со мной не разговаривает. И моя мама ни в коем случае не должна об этом узнать.

– Все нормально, – говорю я. – Он в любом случае все время занят футболом.

К счастью, она оставляет эту тему, что само по себе достижение. Несколько лет назад у нас с мамой были хорошие отношения, в то время как мой отец был неуравновешенным – вечно злой, когда напивался, и готовый взорваться из–за любой мелочи. А теперь папы нет, и мама превратилась в эту вечно суетящуюся, тревожную мать. Но по крайней мере, я не думаю, что она пьет, как он.

Нет, я знаю, что нет. Она бы никогда так не поступила.

Мама поднимает бровь.

– Мистер Таттл был там?

– Нет. – Я опускаю глаза. – Его... ну, его уволили, или он уволился, или что–то такое. Но его нет.

– О.

Я вижу, что мама испытала облегчение. Как и многие люди, она никогда до конца не верила мне, когда я говорила, что между мной и моим учителем математики ничего не было. Может, потому что моя история постоянно немного менялась, заставляя людей сомневаться.

Она выглядит так, будто хочет спросить меня об этом снова, и, если она спросит, честное слово, я начну кричать. Я не хочу говорить об этом снова. Я сказала ей правду. Я сказала правду директору. И я рассказала полиции все, что нужно было рассказать.

Ну, почти все.

Я имею в виду, я же не полная дура.

Глава 9.

Ева

В обувном магазине воет сигнализация. Она гремит на весь зал, и трудно поверить, что во всем торговом центре ее не слышно.

О Боже, мне не стоило брать эти туфли. О чем я только думала? У меня и так достаточно обуви. Я купила последнюю пару две недели назад. Я просто пожадничала. Но мне так сильно их хотелось...

Что со мной не так? Я больна. Нейт прав – у меня проблема.

К магазину бежит охранник. Не знаю, какова политика в отношении привлечения магазинных воров к ответственности, но это нехорошо. Не знаю, как это отразится на моей работе, если меня обвинят в краже. Меня могут уволить.

Что Нейт скажет обо всем этом? Он будет так разочарован во мне. Я даже не смогу смотреть ему в глаза после всего этого.

Я прижимаю сумку к груди, кровь стучит в ушах. Продавщица тоже спешит к выходу, и я смутно осознаю, что она проходит мимо меня, даже не взглянув в мою сторону.

И тут до меня доходит. Я еще не проходила через выход. Через него прошла только та пожилая женщина, которая только что купила туфли.

– Мне так жаль! – восклицает продавщица. – Я совсем забыла снять защитную полоску с ваших туфель! – Она бросает на охранника извиняющийся взгляд. – Это моя вина. Она заплатила за эти туфли.

Продавщица ведет ошеломленную пожилую женщину обратно к кассе, чтобы снять защитную полоску, а я стою в углу магазина, дрожа до глубины души. Я не знала, что в туфлях была защитная полоска. Если бы первой через выход прошла я, сигнализация бы сработала, и охранник нашел бы украденные туфли в моей сумке.

Меня пронесло.

Пока продавщица занята, я вытаскиваю туфли из сумки и ставлю их обратно на место. Не могу поверить, что чуть не сделала это. Чуть не разрушила всю свою жизнь из–за пары туфель. Как я могла пойти на такой риск?

Мне требуется вся моя концентрация, чтобы доехать до дома и не разбиться. Все тело будто гудит, и не в хорошем смысле. Мне никогда не стоило пытаться совершить такую глупость. Это лишь доказывает, что я ничуть не изменилась за эти годы. Иногда я пытаюсь себя убедить, что теперь я взрослая, но как я могу быть взрослой, если половину времени все еще чувствую себя на пятнадцать?

Когда я приезжаю домой, то с облегчением выдыхаю, увидев машину Нейта на подъездной дорожке. Мне не придется сидеть дома и гадать, когда же он наконец вернется. А когда я захожу внутрь, из кухни доносится запах томатного соуса. Он даже начал готовить ужин.

Я вешаю сумку на вешалку для одежды, как всегда, и захожу на кухню. Нейт стоит у плиты, рукава его синей рубашки закатаны, и он помешивает содержимое кастрюли. Я представляю альтернативную реальность, в которой мне пришлось бы сказать Нейту, что меня арестовали за кражу в магазине. Слава Богу, я этого не сделала.

Нейт замечает мое присутствие на кухне и поднимает на меня взгляд с улыбкой. Он невероятно красив, когда улыбается. Даже спустя столько времени я все еще так думаю. Кто бы не думал?

– Я начал готовить ужин, – говорит он мне. – Надеюсь, ты не против.

– Конечно нет, – говорю я. – Я рада, что ты это сделал. Ты такой заботливый. – Я улыбаюсь ему в ответ, хотя понимаю, что моя улыбка не производит такого же эффекта, как его. – У меня лучший муж на свете.

Он смеется и возвращает внимание к своей кастрюле с томатным соусом.

– Я рад, что ты так считаешь.

Что–то шевелится внутри меня. Может, это адреналин от того, что я чуть не попалась на краже дорогих туфель, но внезапно я хочу Нейта. Я хочу его прямо сейчас, даже если это не первая суббота месяца.

Я подхожу к мужу сзади, обвивая руками его крепкую грудь. Прижимаюсь губами к его затылку.

– Нейт...

Он снова смеется.

– Ева, что ты делаешь? Я тут пытаюсь приготовить нам пир.

– Я думала о тебе весь день. – Мои руки движутся ниже, даже когда его тело напрягается. – Может, ты можешь сделать перерыв в готовке...

Он мягко высвобождается из моих объятий. Я ощущаю острый укол дежавю.

 – Дорогая, я умираю с голоду. Давай сначала поужинаем, хорошо?

– Ладно. – Я не пытаюсь снова обнять его, но остаюсь рядом, положив руку ему на плечо. – Тогда после ужина?

– Сразу после того, как мы умнем большую тарелку? Это вряд ли звучит сексуально.

Конечно. Очередная отговорка. Я уже даже не удивлена в этот момент.

Он наклоняется и целует меня в кончик носа.

– Попозже вечером. Обещаю.

– Обещаешь?

На этот раз его смех звучит пусто.

– Боже мой, ты говоришь так, будто я не хочу заниматься любовью с собственной женой! Просто день был долгий, и я хочу поужинать и расслабиться с книгой, понимаешь?

И это будет его оправданием позже, когда я потянусь к нему сегодня ночью в постели. «День был долгий, и я устал. Завтра, хорошо, Ева?». Возможно, даже добавится головная боль. Наступает момент, когда даже просить становится унизительно, и он это знает. Он на это и рассчитывает.

Глава 10.

Адди

За все свои годы занятий физкультурой в старшей и средней школе я вспотела, наверное, раз пять.

Единственный раз, когда я потею – это когда нас заставляют бегать круги. Но когда мы играем в какую–нибудь игру, мне удается избегать любых серьезных физических нагрузок. Это мой главный талант. Что я могу сказать? Я не самая выдающаяся спортсменка.

Сегодня мы играли в волейбол – отличная игра, если хочешь просто посидеть и ничего не делать. Типа, я уверена, если бы я хоть как–то пыталась коснуться мяча, я бы вспотела. Но довольно легко стоять в углу и притворяться, что пытаешься ударить по мячу, когда на самом деле нет.

К сожалению, наша учительница физкультуры, миссис Кавана, заставляет нас принимать душ после физры, вспотели мы или нет. И это, безусловно, моя самая нелюбимая часть физры.

Если бы я выглядела как Кензи Монтгомери, которая, кстати, тоже в моей группе по физре, меня бы, возможно, не смущал общественный душ. Но, к сожалению, я выгляжу как я, так что моя цель после душа – зайти и выйти как можно быстрее. Если бы можно было зайти и выйти из душа, не намокнув, это было бы идеально.

К сожалению, как только я стягиваю с себя форму у шкафчиков, сзади раздается взрыв хихиканья. Я быстро хватаю полотенце и заворачиваюсь в него, но хихиканье продолжается. Я резко оборачиваюсь и вижу Кензи с одной из подружек, пялящихся на меня.

Прошло около двух недель с начала учебы. К сожалению, моя социальная жизнь ни капли не улучшилась. Все по–прежнему избегают меня как чумы, кроме случаев, когда надо посмеяться надо мной в раздевалке.

Кензи и ее подружка не перестают хихикать, глядя на меня. Не знаю, что такого смешного. В смысле, да, мое полотенце держится на практически отсутствующей груди. Но не уверена, что это настолько уморительно.

– Адди, – говорит Кензи. – Знаешь, существуют такие штуки, как бритвы...

Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, над чем она смеется. Я смотрю вниз на свои ноги, торчащие из–под полотенца, и, надо признать, они довольно волосатые. Как только наступил сентябрь, температура в западном Массачусетсе резко упала, и так как у меня не было возможности носить шорты (сегодня на физру я надела леггинсы), я не заморачивалась с бритьем. Могу вообще не бриться всю зиму. С какой стати? У меня все равно нет парня, который будет смотреть на мои ноги.

Но, видимо, Кензи считает иначе.

Я пытаюсь игнорировать ее, топая в сторону душа. Как обычно, я едва успеваю намокнуть, как выпрыгиваю обратно и снова заворачиваюсь в полотенце вместе с моими волосатыми ногами. Единственное, что поддерживает меня в эти дни – это урок английского с мистером Беннеттом. И то, что это последний урок дня, заставляет меня ждать его с еще большим нетерпением.

Кажется, я тоже нравлюсь мистеру Беннетту. На тригонометрии миссис Беннетт вечно разочарована во мне (что справедливо, потому что я многое не понимаю из того, что происходит на уроке), но мистер Беннетт на все мои ответы реагирует восторженными кивками. Даже мистер Таттл не был таким воодушевляющим.

И вообще, это совершенно другая ситуация. Я больше не буду думать о мистере Таттле.

Когда я прихожу на английский, мистер Беннетт сидит за своим столом, как всегда. На нем светло–голубая рубашка в паре с темно–синим галстуком. Не все мои учителя носят галстуки, но мне нравится, что мистер Беннетт носит. Ему идет. Когда ученики начинают заходить в класс, он поднимает глаза и одаривает нас улыбкой. Он из тех учителей, которым искренне нравится то, что они делают. Иногда мои учителя ведут себя так, будто предпочли бы быть где угодно, только не в школе.

Не то чтобы я не понимала это чувство. Но осознание того, что он хочет быть здесь, заставляет и меня хотеть быть здесь.

Когда все рассаживаются, мистер Беннетт обходит стол и садится на него, как всегда. И кладет руки на колени, как всегда. У него крупные костяшки. Я заметила это.

– Я проверил стихи, которые вы написали, – говорит он нам. – Я верну их после урока, но хочу сказать, что в целом это была хорошая работа. И хочу еще раз подчеркнуть, что стихи не обязательно должны рифмоваться. Но... – Его взгляд останавливается на Остине Варгасе в третьем ряду. – К сведению, «рвота» не рифмуется с «пердежом», хорошо?

Проносится смешок. Я не удивлена, что Остин сочинил стихотворение с туалетным юмором. Честно говоря, я бы ожидала такого от многих моих одноклассников. Меня раздражает, что есть люди, которые не относятся к этому предмету серьезно. Я не собираюсь быть одной из них.

В конце урока мистер Беннетт проходит между рядами и раздает наши стихи с комментариями сверху. У меня в животе порхают бабочки в ожидании того, что он подумал о том, что я написала. Это было очень личное стихотворение, и я потратила на него часы, хотя оно всего на одну страницу. Я надеюсь, он увидит, сколько усилий я в него вложила.

Только когда мистер Беннетт доходит до моей парты, он берет лист, на котором я написала стихотворение, кладет его передо мной лицевой стороной вниз и стучит по нему указательным пальцем.

Я смотрю на страницу в замешательстве. Он раздавал все стихи лицевой стороной вверх, и только мое положил вниз. Это ошибка?

Медленно я беру бумагу и переворачиваю. Сразу узнаю его почерк наверху страницы, где красными чернилами написано: «Задержись после урока».

Это нехорошо.

Зачем ему видеть меня после урока? Он думает, что я списала стихотворение? Я не списывала. Я бы никогда. Я извлекла его из самой глубины души.

Но по какой–то причине мое стихотворение его встревожило. Он хочет поговорить со мной «после урока». И я не уверена, что хочу слушать то, что он скажет.