Текст книги "Учитель (ЛП)"

Автор книги: Фрида МакФадден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4.

Адди

В школе все нормально, пока не наступает ланч.

Ну, то есть, не то чтобы все шло отлично. Это не самый фантастический день в моей жизни. Но все нормально. Многие дети общаются в течение учебного дня, но не обязательно же разговаривать со всеми. Ты заходишь в класс, садишься на стул и слушаешь учителя минут сорок. Потом идешь на следующий урок.

Так что ничего страшного, что со мной никто не разговаривает.

Но ланч – другое дело. Потому что все сидят группами и болтают друг с другом, а если ты не с другими детьми, значит, ты какой–то неудачник, с которым никто не хочет общаться. И сегодня это целиком и полностью про меня.

Не то чтобы у меня раньше было много друзей. Большую часть моей школьной жизни были только я и Хадсон. Мы старались попасть на один и тот же ланч, чтобы сидеть вместе, потому что он не хотел быть один так же, как и я. Забавно, потому что в начальной школе Хадсон был бóльшим изгоем, чем я. У него была смертельная форма «заразы». Я была просто тихой девочкой, которой трудно было разговаривать с незнакомыми детьми, но большинство учеников активно издевались над Хадсоном. Они делали его жизнь невыносимой.

Сегодня, проходя между рядами липких скамеек с подносом, на котором лежат хот–дог, картошка фри рифленой нарезки, несколько пакетиков кетчупа и пакет шоколадного молока, я буквально не знаю, куда мне сесть. Я встречаюсь взглядом с парой ребят, с которыми раньше была дружелюбна, и они быстро отводят глаза.

Хадсон здесь, конечно. Но он устроился за столом Кензи, его светлые волосы взлохмачены, он склоняет голову к ней, увлеченно разговаривая. Хадсон теперь в действительности новая игрушка Кензи. Он официально в высшей лиге и не взял меня с собой. Я не могу его винить.

Но хотелось бы, чтобы он хотя бы снова начал со мной разговаривать.

– Адди! Адди, сюда!

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть, кто зовет меня по имени. Это Элла Кертис, которую я знаю только потому, что она самая худая девушка в нашем классе, по крайней мере, фунтов на десять легче остальных. Мы с Эллой едва ли сказали друг другу пару слов за последние два года, но сейчас она сидит на одной из скамеек и энергично машет мне. Она не из тех людей, с которыми я обычно обедаю, но я безумно рада, что меня пригласили сесть с ней. Я плюхаюсь на сиденье напротив нее, бросив поднос на стол, и впервые за день искренне улыбаюсь.

– Привет, – говорю я. – Спасибо.

– Без проблем. – Элла берет картофелину фри одним из своих костлявых пальцев и облизывает с нее кетчуп, но не откусывает. – Мне стало тебя жалко, когда ты просто стояла там, потому что никто не хотел с тобой сидеть.

Я не знаю, что на это сказать. Она права, но мне неловко это признавать. Но я рада, что есть люди, которые все еще разговаривают со мной. Может, моя мама права. Может, все в конце концов просто забудут об этом, и это перестанет быть большой проблемой.

Элла перекидывает свои длинные, жидкие каштановые волосы через плечо, глядя в сторону столика Кензи. Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кензи кладет свою светлую голову на плечо Хадсона.

– Эй, как думаешь, они встречаются? – спрашивает она меня.

– Не знаю, – бормочу я. Я откусываю кусок хот–дога, который на вкус какой–то ненастоящий, даже для хот–дога. По сути, резина.

– Хадсон такой горячий. – Она закончила облизывать первую картофелину и кладет ее обратно. Берет другую и начинает облизывать эту. – Они хорошая пара.

Я мычу в ответ, и ненавижу признавать, что согласна с ней. Они хорошо смотрятся вместе. Золотисто–русые волосы Кензи даже дополняют цвет волос Хадсона, который тоже русый, почти белый.

– А разве вы, типа, не встречались с ним в прошлом году? – наседает она.

Я качаю головой.

– Нет.

Между нами никогда такого не было. Мы с Хадсоном подружились в начальной школе, потому что у обоих были отцы, которых мы стыдились. Но у него ситуация была хуже – по крайней мере, внешне. Моего папы сейчас нет, но в те дни он частенько отключался пьяным в нашей гостиной в луже собственной блевотины, но хотя бы никто в школе этого не видел. А отец Хадсона, с другой стороны, был уборщиком в нашей начальной школе. Его часто видели толкающим швабру и ведро по коридорам и выкрикивающим злые ругательства в адрес детей на польском.

Мы сдружились, и даже когда перешли в среднюю школу и отца Хадсона больше не было рядом, чтобы служить постоянным посмешищем, мы остались лучшими друзьями. Даже когда мы перешли в старшую школу, и Хадсон стал тем парнем, на которого заглядываются девчонки, и сделал себе имя на футбольном поле, он был предан мне. До одного дня...

В любом случае, я не хочу об этом думать.

Элла теперь обливает кетчупом третью картофелину фри. Меня это завораживает. Такое ощущение, что она ест на ланч кетчуп, а картошка фри – лишь средство доставки основной еды. Справедливости ради, я тоже так делала, когда мама заставляла меня есть сельдерей с арахисовым маслом. Но какой ребенок захочет есть сельдерей? А картошка фри – это картошка фри!

– Я дико ненавижу первый день в школе, – говорит Элла. – Вообще–то, я ненавижу школу в целом. Так тупо, что мы должны приходить сюда каждый день и нас заставляют учить всякую ерунду, которая никогда больше не пригодится.

– Наверное, – Я не против учебной части школы. Не поэтому я не хотела сегодня сюда идти.

– Как тригонометрия. – Она морщит свой веснушчатый нос. – Типа, бро, когда это вообще пригодится в жизни? Серьезно, пустая трата времени. Кто у тебя ведет тригонометрию?

– Миссис Беннетт.

Она стонет.

– Она полная стерва. Она задает кучу домашки, и у нее суперсложные тесты. По крайней мере, я так слышала.

Отлично. А математика всегда была моим самым слабым предметом. Год начинается просто замечательно.

– А мистер Беннетт у меня ведет английский.

Это вызывает у нее хихиканье.

– Окей, это, наверное, компенсирует. Сестричка, мистер Беннетт горячий. Между этими двумя серьезное расхождение в уровне горячности. Типа, как он вообще на ней женился?

Я не знаю, что на это сказать. Я лишь смутно представляю, как выглядят оба этих учителя.

– Но может, он не в твоем вкусе. – Элла подмигивает мне. – Может, ты предпочитаешь кого–то, кто больше похож на мистера Таттла.

У меня сердце уходит в пятки. Это последнее, о чем я хочу говорить.

– Не особо.

– Серьезно. – Элла кладет картофелину, которую облизывала, и наклоняется через стол, широко раскрыв глаза. – Каково это – быть с мистером Таттлом? Это звучит так отвратительно.

Я опускаю глаза, избегая ее любопытного взгляда.

– Ничего не было с мистером Таттлом, – бормочу я. – Я никогда такого не говорила.

– Ага–а, – в ее голосе сквозит сарказм. – Тогда почему его уволили?

– Я не знаю.

Ком подступает к горлу. Я не хочу об этом говорить. Вместо этого я сосредотачиваюсь на пакете с шоколадным молоком. На обратной стороне упаковки напечатана шутка: «Что носит облако под дождевиком?».

– Ой, да ладно, – она подмигивает мне. – Можешь признаться. Все равно все знают.

Я поднимаю пакет молока, чтобы увидеть ответ на загадку. «Громобелье» (прим. пер.: игра слов: thunderwear – «громобелье», от thunder – гром и underwear – нижнее белье).

– Он же такой старый, – продолжает она, ее резкий голос прорезает гул активности вокруг нас. – Ему же, типа, пятьдесят или больше. Он выглядит как Санта–Клаус! Не могу поверить, что ты сделала это с ним. Серьезно, каково это было?

До меня доходит. Элла не хочет быть моей подругой. Она просто хочет услышать сплетни обо мне, чтобы потом рассказать всем, как это отвратительно, что я переспала с мистером Таттлом, а она узнала все подробности. Я знала, почему никогда не хотела дружить с Эллой.

– Извини, – говорю я.

Я встаю из–за стола, хватая свой поднос с ланчем. Я почти ничего не съела, но я не так уж и голодна. И я не собираюсь сидеть здесь, пока Элла выуживает из меня информацию о том, чего никогда не было.

Я выбрасываю содержимое подноса в мусорку, оставляя Эллу за столом. Она даже не пытается меня остановить. Я слышу, как она хихикает про себя, когда я ухожу.

На выходе из столовой я прохожу мимо столика Кензи. Она увлеченно болтает с подружками, но я замечаю, что Хадсон наблюдал за всей этой сценой. Его бледно–голубые глаза встречаются с моими на долю секунды, а затем он отводит взгляд, как всегда делает в последнее время. Он официально решил, что мы больше никогда не будем разговаривать. Может, если бы этого не случилось, всей этой ерунды с мистером Таттлом тоже бы не произошло. Может, я не была бы школьным изгоем.

Как бы то ни было, я вылетаю из столовой и сижу в библиотеке за столом совершенно одна, тихо дожидаясь начала шестого урока.

Глава 5.

Ева

Мой муж с другой женщиной.

Мы оба в учительской столовой, но за разными столиками, как всегда. Когда я только начала здесь работать, мы обедали вместе каждый день, но Нейт пошутил, что мы устанем друг от друга, проводя столько времени вместе, и я поняла намек. Так что сегодня я сижу с Шелби и вполуха слушаю, как она рассказывает о своем чудесном лете на Кейп–Коде. Тем временем Нейт сидит через два столика от меня с Эдом Райсом, учителем физкультуры, и новой учительницей, которая, должно быть, пришла сегодня.

Новая учительница явно только что после колледжа. У нее тот свежий вид, который из меня вытравили восемь лет преподавания школьной математики. Она симпатичная, от нее исходит энергия молодости. Если бы она надела джинсы и футболку, ее легко можно было бы принять за ученицу, но вместо этого на ней розовая блузка и коричневая юбка в пару с коричневыми туфлями–лодочками на каблуке, которые я на прошлой неделе видела в Target за двадцать пять долларов.

Я толкаю Шелби, которая на полуслове взахлеб рассказывает о каком–то ресторане, где подают лучшие фаршированные креветки в ее жизни.

– Кто это?

Шелби смотрит через столовую на девушку, которая подмазывается к моему мужу.

– Кажется, ее зовут Хейли. Она новая... эм, учительница французского?

Учительница французского. Это почти на грани банальности.

Шелби прищуривается на меня.

– Ты же не волнуешься, правда? Да ладно. Нейт хороший парень.

Мне хочется в это верить. Мне хочется верить, что поздние возвращения домой в прошлом году были только из–за того, что он задерживался проверять работы или руководить внеклассными занятиями. Мне хочется верить, что наш регламентированный секс раз в месяц – это просто потому, что у него низкое либидо.

– Да, – наконец говорю я. – Уверена, ты права.

И тут Хейли, симпатичная учительница французского, кладет руку на его предплечье. Мне хочется выцарапать ей глаза. Единственное спасение в том, что Эд Райс, который хронически одинок, судя по всему, активно подкатывает к Хейли. Но понятно, кого бы выбрала Хейли из этих двоих мужчин. Эд на двадцать лет старше ее и лысеет.

К счастью, звонок на следующий урок звенит прежде, чем я успеваю сделать что–то, о чем пожалею.

Обычно мы с Нейтом вылетаем из столовой и расходимся в разные стороны после обеда. Но в этот раз я решительно направляюсь к нему, мои каблуки громко цокают по полу. Я хватаю его за руку, прямо в то место, где мгновения назад его касалась Хейли.

– Привет, – говорю я. – Как проходит первый день?

Нейт моргает, удивленный, что я заговорила с ним на школьной территории. Но быстро улыбается.

– Превосходно. А у тебя, дорогая?

– Пока хорошо.

– Замечательно.

Нейт поднимает бровь, явно недоумевая, почему я подошла. Я не уверена, смотрит ли на нас Хейли, но на всякий случай тянусь к его коричневому галстуку и притягиваю к себе. Будь я кошкой, я бы пометила его, но раз уж я человек, то просто впиваюсь в его губы поцелуем, заметно более страстным, чем наши обычные три поцелуя в день.

Он кажется удивленным и, как всегда, первым прерывает поцелуй. А после проводит указательным пальцем по нижней губе.

 – Ну что ж, – говорит он. – Отличное напутствие.

Он улыбается, но я замужем за ним достаточно долго, чтобы понимать, когда улыбка ненастоящая. Но Хейли–то не знает.

Мой кабинет на третьем этаже, и я добираюсь туда за две минуты до следующего звонка. Новые ученики заходят в класс, рассаживаясь, где хотят. Мне придется их пересадить. По опыту знаю: если не разделить подростков и их друзей, мне никогда не удастся удержать их внимание.

Но прежде чем я успеваю войти в класс, передо мной возникает девушка. Я узнаю в ней Жасмин Оуэнс, которая проучилась у меня весь прошлый год. Я поставила ей пятерку с плюсом за оба семестра. На ней красивая блузка с синими джинсами – нарядно для первого учебного дня, и она сменила свои обычные кеды на пару закрытых босоножек с цветочками, украшающими мыски.

– Миссис Беннетт, – говорит она. – Простите, что беспокою, но я надеялась застать вас до начала урока.

– Что случилось, Жасмин?

Она одаривает меня нервной улыбкой.

– Я пытаюсь разобраться с заявлениями в колледж и надеялась, что вы могли бы написать мне рекомендательное письмо. – Прежде чем я успеваю ответить, она добавляет: – Вы были моим любимым учителем. Я планирую получить педагогическое образование и хочу стать учителем математики, как вы.

Мои щеки заливаются румянцем от удовольствия, и часть гнева, который я испытывала в столовой, уходит. Жасмин была потрясающей ученицей, так что я не удивлена, что она уже работает над заявлениями в колледж. И приятно слышать, что я сыграла роль в жизни ученицы. Бывают дни, когда мне кажется, что я просто учу детей предмету, который они ненавидят и – давайте смотреть правде в глаза – почти наверняка никогда не используют снова. Трудно доказать, что синусы и косинусы полезны в повседневной жизни.

– Безусловно, – говорю я ей. – Пожалуйста, пришли мне письмо, и мы обсудим детали. И дай знать, если я могу еще чем–то помочь.

Теперь щеки Жасмин тоже порозовели.

– Спасибо, миссис Беннетт. Я очень ценю это.

Это взаимодействие дало мне необходимый заряд бодрости, и он поддерживает меня, даже когда ученики ноют, что их приходится рассаживать по разным местам. Нейт позволяет им сидеть где угодно, но, справедливости ради, когда они у него на уроке, они все загипнотизированы его магнетическим обаянием. У меня нет такого дара, но я верю, что я хороший учитель.

К тому времени, как я дошла до конца алфавита, я почти забыла об одном имени в моем списке, которого боялась с тех пор, как получила список несколько недель назад.

– Аделин Северсон, – вызываю я.

Девушка среднего роста выходит вперед, чтобы занять следующее свободное место в ряду. Аделин Северсон – абсолютно самая непримечательная девушка, которую я когда–либо видела. Она легко могла бы затеряться в любой толпе. Ее волосы цвета бумажного пакета, черты лица симметричны, но ничем не примечательны. Она могла бы быть симпатичной, если бы постаралась, но она не старается, совсем. Я наблюдаю, как она садится за парту и почтительно складывает руки перед собой. Если бы ее звали не Аделин Северсон, я бы никогда не подумала, что эта девочка способна доставить мне хоть минуту беспокойства.

– Адди, – говорит она мне.

Я поднимаю брови.

Она грызет ноготь на большом пальце.

– Я хочу, чтобы меня так называли. Адди.

Я делаю пометку, хотя прекрасно знаю, что люди зовут ее Адди. Так Арт называл ее, когда рассказывал мне о ней. «Я просто был добр к Адди. Бедная девочка потеряла отца всего несколько месяцев назад, Ева. Я понятия не имел...».

Я не хотела, чтобы она была в моем классе. Арт – лучший человек, которого я имела честь знать. Преданный учитель, который искренне заботился о каждом своем ученике. Если бы он не был таким, он бы никогда и не вляпался в неприятности. А теперь из–за этой девочки его жизнь разрушена.

Но если бы я действительно задумалась, то поняла бы, что присутствие Адди Северсон в моем классе ничего не меняет. Но вот о чем мне действительно стоит беспокоиться…

Адди также учится и в классе моего мужа.

Глава 6.

Адди

Первый учебный день обычно не такой уж плохой. Я имею в виду, в плане учебы. В основном учителя просто рассказывают, каким будет этот год. Будут ли они задавать задания на выходные или нет. Будут ли они давать кучу маленьких тестов в течение семестра или один громадный тест в конце.

А в конце дня у тебя не так много домашней работы. Может, парочка простых заданий, типа: «Напишите пятьсот слов, чтобы немного рассказать мне о себе». Такие задания, которые можно сделать на диване в гостиной, смотря телевизор и запихивая в рот сырные шарики.

Английский – мой последний урок. Это также мой лучший предмет. Не смейтесь, но моя работа мечты – стать поэтом, хотя я знаю, что это не настоящая работа, которую большинство людей может получить в этом веке, и я, вероятно, в итоге стану медсестрой, как моя мама. В этом году мой учитель – мистер Беннетт, которого все любят. Главным образом, многим девчонкам он нравится, потому что они считают его суперсимпатичным, но меня такое обычно не волнует, несмотря на намеки Эллы.

В отличие от миссис Беннетт, которая рассадила нас всех по местам в соответствии с фамилиями, мистер Беннетт не против, если в его классе все сидят где хотят. Большинство учеников пытаются сесть рядом с друзьями, но так как у меня их, видимо, нет, я сажусь у окна во втором ряду. Мне нравится сидеть у окна на английском. Это меня вдохновляет.

Сразу после звонка что–то толкает мой стул. Мне требуется секунда, чтобы понять: кто–то только что пнул одну из его ножек. Я поднимаю глаза и вижу Кензи и одну из ее приспешниц, Беллу, стоящих надо мной.

– Это мое место, – сообщает мне Кензи.

Я моргаю, глядя на нее.

– О. Но... сегодня первый день, и здесь никто не сидел, так что...

Ярко–синие глаза Кензи, подведенные темной тушью, сверлят меня.

– Я всегда здесь сижу.

Что? Сегодня первый учебный день, и мы буквально только пришли. Как это может быть местом, где она всегда сидит?

– О, – снова говорю я. – Но...

– Ты глухая? – рявкает на меня Белла. – Кензи сказала, это ее место. Вставай.

Я оглядываю комнату. Большинство лучших мест заняты, хотя то, что рядом со мной, все еще пустует, потому что никто больше не хочет сидеть рядом со мной. Предположительно, там села бы Белла, если бы Кензи заняла это место.

Учитывая все, что уже происходит со мной, меньше всего мне хочется враждовать с Кензи Монтгомери. Поэтому я собираю сумку и плетусь к одному из оставшихся свободных мест. Оно прямо в первом ряду, практически у мистера Беннетта на коленях. Отлично.

Мистер Беннетт за своим столом, смотрит в список. На столе лежит книга, и я заглядываю в корешок – это сборник стихов Эдгара Аллана По, который, безусловно, мой любимый поэт во всем мире. Это, пожалуй, единственное, что за весь день подняло мне настроение.

После звонка на урок мистер Беннетт поднимает глаза от списка. Его лицо расплывается в улыбке, и когда уголки его губ приподнимаются, меня словно бьет током. Я много раз видела мистера Беннетта в коридоре, но до этой секунды, глядя, как он улыбается с расстояния около двух футов, я никогда не осознавала, до какой степени он красив. Я даже не могу сказать, почему именно, но что–то есть в мужественных чертах его лица и искорке в глазах.

Бывают вещи и похуже, чем сидеть в первом ряду на уроке английского.

Конечно, он суперстарый. Ему где–то за тридцать, может, даже ближе к сорока. И, разумеется, он женат на женщине, которая задала нам домашку в первый же учебный день. (Это так неправильно...). Но не могу же я сказать, что он непривлекательный. Этот урок не будет пыткой.

Мистер Таттл не был красавцем. Никто никогда не назвал бы его горячим. Он был даже старше мистера Беннетта, и у него был большой живот, нависающий над ремнем. Но дело было совсем не в этом.

– Здравствуйте. – Мистер Беннетт встает из–за стола и обходит его, садясь на край лицом к классу. – Добро пожаловать на английский в одиннадцатом классе. Если вы не должны быть на английском в одиннадцатом классе, тогда я предлагаю вам быстро выйти, пока никто не заметил.

Никто не уходит. У меня такое чувство, что даже если бы ученик оказался не в том классе, он бы все равно остался.

– Отлично. – Он барабанит кончиками пальцев по правому бедру. – Тогда давайте приступим к делу. В этом году мы сделаем упор на поэзию. Вы прочтете так много стихов, что будете рифмовать даже во сне.

Мистер Беннетт проводит рукой по правому колену, и я не могу не заметить, что ткань его брюк слегка потерта на колене. Интересно, сколько он зарабатывает как учитель. Ни одна из его вещей не выглядит новой или дорогой.

С другой стороны, на миссис Беннетт была пара туфель, которые, похоже, стоят целое состояние. Не то чтобы я много знала об обуви, но у моей мамы есть такая пара, и она не дает мне их носить, потому что говорит, что они слишком дорогие, и я их испорчу. Она, наверное, права.

– А теперь, – говорит он, – я хочу пройтись по классу, и вы назовете мне свое любимое стихотворение. Но называйте, только если оно у вас действительно есть. Не надо ничего выдумывать, чтобы произвести на меня впечатление, потому что я замечу.

Несколько рук взлетают вверх, потому что, честно говоря, всем явно не терпится произвести впечатление на мистера Беннетта. Особенно девчонкам в классе. И когда он улыбается им, каждая по очереди хихикает.

После того как около дюжины учеников называют свои любимые стихи, упоминая громкие имена вроде Дикинсон или Сильверстайна, мистер Беннетт обращает внимание на меня, хотя я и не поднимала руку. Я вообще сегодня ни разу не поднимала руку – в этом году я стараюсь быть невидимкой.

– Аделин? – говорит он.

Терпеть не могу, когда меня называют полным именем, это напоминает мне о том, что я влипла.

– Адди, – поправляю я его.

– Адди. – Он кивает. – А ты? Какое твое любимое стихотворение?

– «Аннабель Ли», – говорю я без колебаний. Я знаю, что это стихотворение есть в том сборнике на его столе, но не поэтому я его назвала. Я всегда любила это стихотворение. Оно красивое, пронзительное и романтичное одновременно. Я могу продекламировать его наизусть от первого до последнего слова.

– А, еще один любитель великого По! – Он выглядит искренне довольным. – Мое любимое – «Ворон», но в «Аннабель Ли» есть одни из самых пронзительных его строк. – Он улыбается мне, и мелкие морщинки вокруг его глаз собираются лучиками. –Лягу я ночью на влажный песок, у моря, где край земли, буду слушать прибой рядом с тобой, жизнь моя, счастье, невеста моя, милая Аннабель Ли.

Дрожь пробегает по мне, как в том стихотворении.

Он останавливает свои карие глаза прямо на моем лице, будто я единственный человек в комнате.

– Ты знаешь, о чем оно, Адди?

– О девушке, которую он любил в юности, – говорю я. – О подруге детства, которая умерла. Я читала, что никто точно не знает, кто именно вдохновил его написать это стихотворение.

– Мы будем подробно обсуждать это стихотворение в этом году, – говорит он. – А также любовь По к букве Л. Аннабель Ли. Ленор. Евлалия. – Он подмигивает мне. – Аделин.

В этот момент мне плевать, ненавидит ли меня вся школа. Мне плевать, что никто не хочет сидеть со мной в столовой. Мне плевать, что в первый же день задали кучу дурацкой домашки по математике. Потому что мой учитель английского любит По так же сильно, как я.

И он мне подмигнул.

Назад к карточке книги "Учитель (ЛП)"