Текст книги "Мои Друзья (ЛП)"

Автор книги: Фредрик Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

На рассвете следующего дня даже самые суровые критики – даже те, кто никогда не написал о картинах художника доброго слова, – прошепчут «О нет…» в трубку, услышав, что случилось. И Теду придётся простить их: в горе мы вспоминаем, что мы – люди. В жизни мы можем быть врагами, но перед лицом смерти видим истину: мы один вид, у нас есть только друг друг, и куда ты идёшь, туда последую и я.

Телефоны незнакомцев будут звонить по всему миру – но больше всего, наверное, будет звонить собственный телефон художника, бесконечно, в темноте: Тед будет набирать его номер снова и снова. Это и есть самое трудное в смерти: ничего. Мир сжимается без него – потому что вместо него просто пустота. Вибрация его смеха, запах его кожи, его номер телефона. Как человек, значивший для Теда всё, может стать… ничем? Именно непостижимость смерти сводит людей с ума – так, что мы забываем, как дышать и ходить, и целые ночи бродим в тёмных комнатах и звоним, и звоним, пытаясь понять, как может существовать номер телефона, которому больше никто не принадлежит.

Художник в кровати закрывает глаза, и в его голосе так мало силы, что Теду приходится читать по губам: «Напиши на надгробии: "Этот гроб меня полнит?"»

Это была долгая, долгая жизнь – и в самом её конце художнику удаётся заставить кого-то, кого он любит, рассмеяться в полный голос так, что каждая стена поёт. Для веры в Бога нужно меньше.

Если кто-то из медсестёр, спешащих мимо по коридору, и видит, что Тед делает дальше – они достаточно милосердны, чтобы притвориться, что не заметили. Почти сорокалетний мужчина осторожно залезает на кровать. Четыре руки переплетают пальцы; тела так близко, что когда один мужчина засыпает – засыпает он со слезами другого на губах. Вот Тед лежит рядом с любовью всей своей жизни. И любовь всей его жизни не боится, не злится и вообще уже не лежит в больничной кровати. Она лежит на пирсе под солнцем, с морской солью на коже и поцелуями Теда на веках.

Так засыпает всемирно известный художник – и вскоре телефоны звонят повсюду, и о нём говорят в новостях, и на рассвете его смерть принадлежит всем и всему. Но совсем недолго той ночью в той больничной палате она принадлежит только Теду. Тихий выдох сквозь щетину бороды, последний тихий удар сердца – и мир стал меньше.

Самое-самое последнее, что шепчет художник: «Найди Луизу. Отдай ей».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Луиза просыпается в свой день рождения одним из самых странных способов, которыми вообще можно проснуться: она замечает, что её кровать движется. Она растерянно моргает на потолок и стены и вскоре понимает, что существует вполне логичное объяснение: кровать – не кровать, а заднее сиденье автомобиля. На несколько мгновений её охватывает настоящая паника: единственная причина для этого, которую она находит, – что её похитили. Но потом она садится – и похититель, женщина неопределённого возраста, весело подпевающая радио, замечает её в зеркале заднего вида и визжит от ужаса. Только тогда Луиза вспоминает, что уснула в машине прошлым вечером, и что похититель – это, пожалуй, не столько похититель, сколько владелец автомобиля, и что теперь, скорее всего, уже женщина будет думать, что похищают её – а не наоборот.

Женщина давит на тормоз, машина останавливается так резко, что Луиза бьётся носом о переднее сиденье и раздражённо восклицает: «АЛЛО? Можно хотя бы ОСТОРОЖНЕЕ?!»

К сожалению, женщина не слушает – просто визжит. Разве она должна быть такой злой, думает Луиза, если это не её разбудили в полседьмого утра? Кто вообще едет на работу в такую рань?

«АААААААА», – кричит женщина, или что-то в этом роде, – но, честно говоря, трудно сказать точно, потому что Луиза вдруг перестаёт её слушать. Она слушает радио – так напряжённо, что сначала сердце отказывается принимать слова, которые оно слышит.

– Подождите… тихо! – говорит она женщине, ещё не совсем проснувшись, и придвигается ухом к динамику.

Женщина определённо не намерена ждать и уж тем более не в восторге от того, что Луиза велит ей замолчать в собственной машине, – поэтому в конце концов Луиза просто наклоняется вперёд и зажимает ей рот рукой. Примерно так, как сделал бы человек, задумавший, например, похищение.

– …как вы только что слышали, до нас дошло известие о том, что всемирно известный художник К. Жа… – говорит голос на радио.

Потом голос вдруг ломается – будто даже у диктора сегодня подвёл профессиональный монотон. Слышится короткий дрожащий вздох, а затем: «…скончался прошлой ночью. Тридцать девять лет».

Возможно, диктор видел картины художника в галереях. Возможно, в красивых альбомах в больших домах или в дешёвых журналах в маленьких приёмных. Возможно, на открытке – на холодильнике, в детском доме. Они никогда не встречались, но это неважно. Искусство учит нас скорбеть о чужих.

Если вы думаете, что утро и без того выдалось для женщины в машине достаточно непростым, – оно определённо не становится лучше, когда молодой похититель вдруг начинает рыдать на заднем сиденье. Это не вполне нормальное поведение для похитителя – и всё кончается тем, что женщина протягивает девушке носовой платок. Когда Луиза шепчет: «Простите, что уснула в вашей машине», – женщина расплывчато отвечает: «Простите, что… разбудила вас?»

Когда Луиза выходит из машины, женщина спрашивает, не хочет ли девушка, чтобы она «позвонила кому-нибудь». Это мило с её стороны – думать, что у Луизы есть какой-нибудь кто-нибудь.

По автомобильному радио – и по всем новостным выпускам повсюду – серьёзные журналисты говорят о смерти знаменитого человека. Его смерть теперь принадлежит всему миру. Луиза никогда вполне не простит миру этого.

Дальше происходит одновременно глупое и логичное – как, собственно, большая часть жизни. Весь первый день, свой день рождения, Луиза бродит по городу, не зная, куда деть всё своё горе; следующий день она не помнит совсем, а ещё через день ноги, будто сами по себе, начинают идти – не спрашивая у мозга разрешения. Она не знает, где проходят похороны художника и как попрощаться, – поэтому обувь несёт её обратно к единственному месту, где она всё ещё чувствует его присутствие. Скоро богатые жители окрестных кварталов начнут жаловаться какому-нибудь тревожному политику, пока тот не пришлёт группу очень серьёзных профессионалов, которые выкрасят церковную стену в переулке белым, – но сегодня ночью всё ещё здесь: тараканы, рыбки, сердца и черепа. Поэтому Луиза достаёт краску и продолжает там, где они с художником остановились, – рисует всю ночь в слезах, при свете фонарей, теряя счёт времени. Ранним утром встаёт солнце, но она не замечает. Не слышит шагов: тёмная фигура подходит сзади так быстро, что она не успевает обернуться. Поэтому, когда слышится низкий голос, она мгновенно оборачивается – и делает единственное разумное в данных обстоятельствах: швыряет баллончик с краской в лицо с такой силой, как только может.

Так она знакомится с Тедом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Это, прямо скажем, не лучшее первое впечатление. Баллончик летит по воздуху, пока не встречает сопротивление – и тут раздаётся громкий звук, потому что сопротивлением оказываются очки Теда, а затем его глаз. Звук, который следует за этим, содержит немалое количество сложных слов – из тех, что предпочитают люди, которым слишком хорошо воспитаны для обычной брани.

Луиза, которая услышала шаги за спиной и сразу решила, что кто-то пришёл её убить – единственно разумное предположение, – не вполне уверена: извиниться или бросить ещё что-нибудь. Мужчина перед ней невысокий и худощавый – так же, как и художник, – но опрятно одет в пиджак и брюки без следов сна, лицо гладко выбрито там, где у художника была борода, а глаза – взрослые и серьёзные там, где у художника они переполнялись детским любопытством. Мужчина подбирает очки с земли одной рукой, прикрывает глаз другой и вздыхает:

– Вы… Луиза?

Её взгляд мечется от конца переулка до конца – она проверяет, можно ли при необходимости убежать.

– Вы из полиции? – подозрительно говорит она.

– Если бы я был из полиции, вы бы уже сидели под арестом за нападение, – коротко отвечает он. Его английский безупречен, но с забавным акцентом.

Луиза огрызается:

– Нападение? Это вы подкрались ко мне! Я думала, что вы убийца, и я вообще-то ничего в вас не бросала, просто бросила куда-то… в вашу… общую сторону!

Тед делает очень глубокий вдох.

– Прошу прощения, что моё лицо оказалось на пути вашего снаряда, – говорит он сухо, водружая теперь весьма кривые очки на место.

– Принято! – совершенно серьёзно кивает Луиза.

– Господи, теперь понятно, почему вы ему понравились… – стонет Тед – совсем не похоже на комплимент.

– Кто? – восклицает Луиза.

– Он, – говорит Тед с той серьёзностью, которую взрослые берут, когда весь день стараются не заплакать, – и указывает на черепа на стене.

Луиза растерянно моргает и отчаянно пытается вспомнить, как дышать.

– Вы… вы его знали? К. Жа? Я…

Она не заканчивает – трудно говорить, когда лёгкие и сердце лежат у тебя внутри маленькой кучкой на полу, – потому что Тед уже протягивает открытку, которую она отдала художнику.

– Он просил вернуть её вам. И баллончик с краской, который одолжил. Но баллончик получите, только если пообещаете не бросаться им! – угрюмо говорит Тед.

Луиза берёт открытку дрожащими пальцами; голосовые связки ещё скованы потрясением, поэтому вместо ответа – только кивок. Выражение Теда становится чуть более сочувственным – по крайней мере, у того глаза, который не получил баллончиком, – и он говорит уже несколько мягче:

– Он хотел, чтобы вы знали: ему очень, очень понравилось рисовать вместе с вами. Вы, кажется, сказали ему, что придёте сюда снова, – поэтому он хотел извиниться, что не может прийти, но боюсь, что он…

Голоса Теда не хватает на слово «умер», и Луиза помогает ему, шепча:

– Я знаю. Я… слышала по новостям.

Они смотрят друг на друга один миг – но ни тот ни другая не в силах выдержать взгляд.

– Он кое-что оставил вам, – говорит Тед сквозь зубы, не отрывая взгляда от земли.

За его спиной – чемодан и две коробки: одна большая, одна маленькая. Увидев маленькую, Луиза не может не спросить:

– Это… его прах?

Тед тяжело моргает за кривыми очками.

– Откуда вы знаете?

– Умерла моя лучшая подруга Рыбка. Мне не позволили взять её прах – но он был в такой же коробке. В церкви был один человек, он позволил мне подержать её немного. Я была её единственным человеком. Священник был добр: он позаботился, чтобы её похоронили под деревом. Она любила деревья. Когда-нибудь я стану безумно богатой и куплю ей красивое надгробие. Или, скорее… о ней. То есть я имею в виду…

Тут мозг указывает Луизе, что, пожалуй, слов уже достаточно? Как будто это не он их все и придумал! Луиза в раздражении стучит себя кулаком по голове. Тед, напротив, не знает, что сказать, – поэтому ничего не говорит, и Луиза ему безмерно завидует. Его мозг выглядит куда более дисциплинированным, чем анархичная каша у неё в черепе.

Тед делает глубокий вдох и поднимает большую коробку – Луизе непозволительно долго приходит понимание, что это значит, что он хочет, чтобы она взяла её. Он протягивает её осторожно, как будто содержимое очень хрупкое, – и Луиза, конечно, берёт так неловко, что оказывается сидящей на земле с коробкой в руках. Тед прыгает вперёд и успевает не дать ей упасть – с таким паническим выражением глаз, что ясно: расставаться с ней ему по-настоящему не хочется. Когда он наконец отпускает коробку, вся его грудь сопротивляется шёпоту:

– Он… продал всё, что имел, чтобы выкупить её. Всё, что заработал за всю карьеру. И даже так, я едва успел купить её обратно на аукционе. Я говорил ему, что это глупо, но он сказал: художники должны умирать бедными. Всего одного он хотел перед смертью – иметь право отдать её кому хочет. И он хотел отдать её… вам.

Луиза смотрит непонимающе – то на коробку, то на мужчину перед ней.

– Вы его юрист или что-то вроде того?

Тед уклоняется от её взгляда, как мокрица из-под включившейся лампочки в ванной.

– Нет-нет, я просто его друг.

– Мне жаль, – говорит она сразу.

– Не нужно, – отмахивается он.

– Нужно, – настаивает она. – Если вы были его другом – мне жаль. Потому что весь мир потерял художника, а вы потеряли своего человека. И мне жаль, что вам пришлось делить это с остальными. Вы должны были иметь право горевать в покое.

Теду почти сорок лет, но эти слова бьют его как в четырнадцать. Это злит его: он не может позволить себе снова быть четырнадцатилетним сегодня – не может снова чувствовать всё на свете разом. Поэтому единственное, что ему удаётся выдавить из себя:

– Спасибо.

Он отворачивается. Поднимает маленькую коробку с прахом своего огромного, несравнимого друга, берёт чемодан и начинает выходить из переулка к вокзалу через дорогу. Он выполнил свою миссию. Но, разумеется, мозг Луизы подсказывает ей крикнуть ещё что-нибудь – и она кричит:

– Я никогда не встречала такого взрослого, как он!

Не оборачиваясь, Тед слабо признаётся:

– Я тоже.

Он почти добирается до конца переулка, прежде чем в ушах у него отражается от церкви крик Луизы – и он понимает, что она открыла коробку и нашла картину.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Надо сказать в защиту Луизы: это действительно крайне странная ситуация, в которой оказываешься, – и правильных и неправильных способов реагировать, наверное, нет. Поэтому она реагирует так, как это, вероятно, и есть единственно разумный способ: громко.

– НЕТ!!! – кричит она сначала.

Несколько секунд тишины.

– Что за чёрт? НЕТ! НЕТ, НЕТ, НЕТ! – восклицает она вслед.

Ещё тишина. Мозг, судя по всему, ищет подходящие слова для истинного выражения чувств, пока наконец не останавливается на:

– НЕЕЕЕЕТ!

Потом она выпускает всемирно известную картину из рук – как будто та обожгла её, – чтобы немедленно подхватить снова: страшно, вдруг испачкается об землю. Мозг, к сожалению, не предлагает никаких полезных идей, что делать дальше. Поэтому она быстро кладёт картину обратно в коробку и бросается за Тедом, прижимая её к груди и крича: «ВЫ СОВСЕМ ТУПОЙ? ПОЧЕМУ ВЫ МНЕ ЭТО ДАЁТЕ? ВОЗЬМИТЕ ОБРАТНО!»

Тед оборачивается – с видом человека, пережившего затяжной бой с насекомым из-за стакана сока.

– Я не даю вам. Он дал вам.

– ВЫ ЗНАЕТЕ, СКОЛЬКО ЭТО СТОИТ?

Будь Тед не таким совершенно взрослым и серьёзным человеком, он бы, пожалуй, закатил глаза; вместо этого он только бурчит:

– Я знаю точно, сколько это стоит, поскольку именно я покупал это от его имени на аукционе.

– ТАК ПОЧЕМУ ВЫ МНЕ ЭТО ОТДАЁТЕ?!

Тед смотрит на неё с жалостью, которую, к сожалению, перебивает жалость к себе. Жизнь длинная, говорил его друг в больнице, – но не упомянул, что почти каждый момент причиняет боль, когда проживаешь его в одиночестве.

– Он хотел, чтобы вы её получили, потому что… потому что всю жизнь он ждал встречи с кем-то, кто видит стену так же, как он.

Луиза отчаянно пытается удержать коробку в руках.

– Но как же я, что мне… что, чёрт возьми? Нет! НЕТ!

Она пытается найти мозг, но тот, судя по всему, ушёл, хлопнув дверью.

– Продайте, – советует Тед как можно мягче.

– ПРОДАТЬ?!

– Или оставьте. Повесьте дома. Делайте что хотите, – вздыхает он.

– У меня нет дома! – отвечает она.

Тед сглатывает и пытается удержать баланс между сочувствием и раздражением.

– Ладно. Тогда продайте картину и купите дом. Купите десять домов. Вы теперь богаты, обещаю.

Глаза Луизы дико расширяются от ужаса.

– Нет… нет, это не… Почему? Вы были его другом! Возьмите ВЫ!

– Не могу.

– Почему?

– Потому что он дал её вам.

Луиза думает долго – так долго, что Тед на мгновение представляет, как может просто взять чемодан и уйти, и больше никогда её не видеть. Но, разумеется, он может забыть об этом. Вдруг она торжествующе кричит – как если бы была гением:

– Придумала! Вы можете КУПИТЬ её у меня!

Тед невольно улыбается этому.

– Я не могу себе этого позволить, дорогая моя.

– Разве вы не богаты? – восклицает она, окидывая взглядом его одежду – как будто чистые брюки автоматически означают финансовую независимость.

– Я школьный учитель, – сообщает Тед.

Для Луизы это мало что значит – она не очень понимает, сколько зарабатывают школьные учителя, – поэтому бормочет:

– Я не могу… не давайте мне это… это слишком много, я просто чёртов ребёнок, у меня нет даже чёртового места для жизни, я сбежала из приюта, сплю в машинах, я не могу…

Коробка, кажется, весит тысячу тонн у неё в руках – хотя Тед знает, что она почти невесомая. Поэтому он, наверное, хорошо представляет себе чувства, от которых у неё подгибаются колени. Ничто не весит больше, чем чужая вера в тебя. Он мог бы сказать это – чтобы утешить её, – но, к сожалению, его собственный мозг слишком переполнен сожалением и потерей. Поэтому вместо этого его ревность пробивается наружу, и он резко говорит:

– Понимаю, что это ощущается как огромная ответственность. Но он выбрал вас. Он выбрал… именно вас. Продайте картину, чтобы больше не спать в машинах.

– Продать кому? Все решат, что я её украла! – отчаянно восклицает она, и только тут Тед понимает, что она права.

Он неуверенно сглатывает и поправляет кривые очки.

– Ладно. Тогда… продайте там, тем же людям, у кого я купил, – говорит он, кивая на церковь с уверенностью, которой вдруг совсем не чувствует.

Он слегка раздражён: художник совсем не подумал об этом. Художник всегда рассчитывал на то, что думать будет Тед.

– Закрыто! Пасха! Всё закрыто! – возражает Луиза тоном, намекающим, что Тед, возможно, несколько туповат.

– Значит, будете богаты после Пасхи! – отвечает он тоном, намекающим, что начинает и сам так себя чувствовать.

– А до тех пор?

– Что вы имеете в виду?

Всё тело Луизы дрожит от рыданий.

– Я бездомная – и вы только что дали мне чёртову картину, стоящую чёртово СОСТОЯНИЕ! В этом городе? Я не переживу до Пасхи с этим!

Тед на мгновение колеблется.

– Что заставляет вас так думать?

– Опыт!

Он должен признать: хорошего ответа на это у него нет.

– Может, позвоните кому-нибудь, кто сможет помочь? Вашей маме?

– Она умерла, – говорит Луиза, скорее как факт, чем с грустью.

Тед задумчиво ерошит волосы – они уже не такие аккуратные, как прежде.

– Прошу прощения, я прочёл открытку и подумал…

– Вы читали мою открытку? Нельзя читать ЧУЖУЮ ПОЧТУ! – мгновенно отрезает Луиза.

Тед смотрит на неё изумлённо.

– Это была не… почта. Это была открытка. Это как… случайно прочитать лозунг на чужой футболке.

Она закатывает глаза – что Тед находит крайне незрелым.

– Почему ВАМИ не позвонить кому-нибудь тогда? Кому-то, кто возьмёт картину! – предлагает она.

– Я здесь никого не знаю. Я не отсюда, – признаётся Тед.

Он думает о художнике, о лекарствах, которые тот в конце решил бросить, – о поездке сюда, которую Тед так и не смог его отговорить совершить, несмотря на болезнь. Потом шепчет:

– Он тоже жил не здесь. Мы приехали только потому, что здесь продавалась картина. Он хотел выкупить её незаметно: боялся, что кто-то узнает, что он в самом деле умирает, – тогда цена картины выросла бы, и он не смог бы позволить её себе. Поэтому он послал меня на аукцион, а мы ни с кем не говорили. Сейчас я понимаю, что это было глупо. У меня нет ни одной бумаги, которая доказывала бы, что он хотел отдать её вам. Мне жаль… правда. Но мне надо… уходить.

Он снова отворачивается – придавленный грузом взрослых демонов, ноги скребут по земле. Горе – эгоистичная бактерия: требует всего нашего внимания. Тед не хочет быть грубым с девушкой – он просто хочет побыть один. Ему нужна тишина, чтобы снова услышать голос художника в голове. Почувствовать его дыхание на своей коже. Когда теряешь любовь всей жизни, не желаешь счастья – потому что не можешь представить, что снова когда-нибудь будешь счастлив. Желаешь только покоя, тишины, долгой ночи сна. Мечтаешь лишь о том, чтобы простить время – за то, что делает нас старыми. За то, что не позволяет нам оставаться на пирсе с лучшими друзьями. За то, что позволяет летам кончаться.

– Куда вы идёте? – кричит ему вслед Луиза.

– Домой.

– Домой? Туда, что он рисовал? Вы оттуда? – спрашивает она, снова беря картину, так что рама скребёт по коробке.

– Да, – отвечает он, даже не оборачиваясь: каждый сантиметр того пирса он знает наизусть.

– Вы собираетесь развеять его прах там?

– Да.

– Это далеко?

Тед останавливается и дышит через нос – так тяжело и так раздражённо, что Луиза искренне поражена: как при таком выдохе не выходит сопля? Должны быть невероятные пазухи для такого старого человека.

Тед, почти сорок лет, вздыхает:

– Да. Несколько дней на поезде.

– Почему не полетите?

– Я люблю поезда, – говорит он тоном, который совсем не звучит как признание любви к поездам.

– Значит, вы боитесь летать? – догадывается она.

Тед выдыхает так, что брюки колышутся.

– Все должны бояться летать! Вы летали на самолёте?

– Нет. Я даже на поезде не ездила, – спокойно отвечает она.

Ей немного стыдно, когда она видит, как ему стыдно от этих слов, – вовсе не это она хотела. Но поездки на поезде предполагают, что тебе есть куда ехать или есть к кому, – а такой жизни у неё не было.

Тед поворачивается к ней, но не встречается с ней глазами – просто бормочет вниз, в землю:

– Мне жаль, правда. Надеюсь, у вас всё… сложится.

– Тогда можно я поеду с вами? Туда, куда вы едете? – спрашивает Луиза – так внезапно, что, честно говоря, это, наверное, удивляет её не меньше, чем его.

Это, конечно, невероятно глупая идея – но что ещё ей делать? Мозг в данный момент точно не помогает.

– Определённо, определённо нет! – в ужасе восклицает Тед.

Затем он резко оборачивается и уходит с чемоданом и прахом друга – так быстро, что спотыкается, что его смущает, и он спотыкается ещё более злобно – выходит из переулка прямо под машины, которые сигналят. Тед ненавидит внимание – лицо краснеет настолько, что остаётся лишь удивляться, почему кожа не слезает. Он спотыкается дальше; вокзал на другой стороне улицы. Он почти добирается до входа, прежде чем мозг Луизы убеждает её броситься следом и крикнуть так, чтобы слышал весь квартал:

– ЭТО БЫЛИ ВЫ, КТО ПЕРНУЛ?!

Прохожие смотрят на Теда с отвращением. Лицо у него темно-лиловое – Луиза явно не лучшая компания для человека, ненавидящего внимание. Тед нервно и извиняющимся образом улыбается прохожим, потом поворачивается к Луизе и шипит:

– Что с вами не так?

Луиза собрала все вещи, надела рюкзак и тяжело бежит к нему – вспотевшая, задыхающаяся – с коробкой, содержащей картину, в руках.

– Вы один из них? Один из тех мальчиков? – кричит она, срочно указывая на коробку.

Впервые с момента выхода из больницы Тед смотрит прямо на картину – и то, что он удерживает равновесие, честно говоря, само по себе маленькое чудо. Туфли его явно велики для четырнадцатилетнего. На улице холодно, но ему вдруг жарко. На несколько мгновений ноги его болтаются над краем пирса – лето, и ничего страшного ещё не случилось. Он моргает, возвращаясь в реальность, бросает взгляд на Луизу и вспоминает, как художник её назвал: «один из нас». Поэтому вздыхает и неохотно указывает на себя – на пирсе.

– Это я.

Голос Луизы вдруг полон благодарности, когда она шепчет:

– Всю жизнь, каждый раз глядя на открытку с этой картиной, я всегда думала, что вы все смеётесь. Ну разве это не безумие – уметь РИСОВАТЬ СМЕХ? И я всегда думала, что кто-то из вас только что… пернул. Это… это глупо. Простите… Я… простите! Что-то не так с моим мозгом! Я всегда болтаю, когда нервничаю, я…

Тед теперь дышит быстрее, грудь поднимается и опускается, щёки подёргиваются. Луизе кажется, что он не умеет плакать – как будто читал о слезах в инструкции и неправильно понял суть. Потом Тед указывает на одного из мальчиков на картине и медленно говорит:

– Это Йоар. Это он пернул. У него были… невероятные пёрды. Как будто он весь состоял из яиц.

Тогда Луиза смеётся так громко, что эхо разносится по всему вокзалу, – и Тед почти тоже смеётся. По крайней мере, это ближе всего к смеху, что было с тех пор, как художник заснул рядом с ним в последний раз.

– Мне жаль, что полиция пришла за вашим другом. Мне жаль, что это было одним из последних, что с ним случилось, – умудряется сказать Луиза, неловко запихивая картину обратно в коробку.

Тед грустно улыбается:

– Не надо. Я давно не видел его таким возбуждённым. Он снова чувствовал себя молодым и опасным. Он был… он был таким идиотом – вам нужно это знать.

– Как долго вы его знали? – спрашивает она.

Тед медленно моргает и поправляет очки.

– Я знал его с детства, я… всегда его знал, – отвечает он, потому что при такой дружбе, как у них, никогда не было «до».

Луиза наклоняется над картиной и говорит – в коробку:

– Когда я была маленькой, я думала обо всех вас, когда пыталась уснуть. Я думала, что засну – а когда проснусь, окажусь там, у моря, рядом с вами. И вы научите меня плавать.

Тут в голове Луизы хлопает дверь: мозг вернулся и хочет сообщить, что она звучит как настоящий сталкер, когда говорит такое!

Как и следовало ожидать, Тед бьёт личный рекорд по выражению дискомфорта. Он смотрит на часы.

– Наверное, мне пора, – бормочет он тревожно, достаёт билет и проходит через турникет.

– Значит, я могу поехать с вами? – повторяет Луиза – одновременно неловкая и бессовестная, что само по себе достижение, – и тут же проскальзывает за ним через турникет.

Это, конечно, не лучшая из её идей. Потому что сочетание Теда, чемодана Теда, Луизы, её рюкзака и коробки – явно не то, что имел в виду инженер, проектировавший турникет. Они застревают, как два теннисных мяча во рту слишком амбициозного золотистого ретривера. Теду приходится перелезать через чемодан, чтобы выбраться, Луиза вылезает следом, старательно стараясь его не касаться – и это совсем не получается.

– Оставьте меня в покое! – рявкает Тед, падая вперёд: она налетает на него сзади, ударяя его коробкой с картиной по затылку.

Очки становятся ещё кривее. Он встаёт, хватает чемодан и коробку с прахом и начинает бежать. Как будто это поможет – у неё гораздо длиннее ноги. Он спотыкается до самого конца перрона, потом сдаётся.

– ПОЧЕМУ? – кричит Луиза ему вслед.

Не вполне ясно: почему он бежит – или почему он вообще такой раздражительный человек. Тед не отвечает – просто вваливается на чемодан, как мужчина средних лет, серьёзно переоценивший свою физическую форму.