Текст книги "Мои Друзья (ЛП)"

Автор книги: Фредрик Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Четырнадцатилетний мальчик и двадцатилетний уборщик провели три дня, расписывая стену за гимназией. Рисовали бабочек и драконов, ангелов, которые тянулись вниз прикоснуться к Йоару и Теду, когда те приходили смотреть под конец дня, птиц, взлетавших так, что у Али шевелились волосы от потока воздуха. Но больше всего рисовали черепа: черепа повсюду – красивые и живые.

Во взрослом возрасте художник думал, что это была лучшая работа за всю его карьеру. Он был рад, что друзья успели её увидеть: больше почти никто не успел.

– Это напоминает мне Баскиа, – сказал уборщик на третий день, указывая на стену, полную фантазии мальчика.

Они были одни: уборщик и мальчик на лестницах в мире без часов. Взгляд уборщика иногда мерцал, руки иногда дрожали, несколько раз из носа вдруг шла кровь. Он говорил, что аллергия.

– Я не знаю, кто это, – признался мальчик.

– Неважно, – улыбнулся уборщик, щурясь от солнца – как будто свет причинял боль. Потом рассказал всё, что знал о Баскиа. А знал он очень много.

– Мама тебя всему этому научила? – спросил четырнадцатилетний.

– Ну да. Мама учительница. Она не замолкает даже во сне. Запечатай ей рот – найдёт способ говорить об искусстве через уши, – закатил глаза уборщик.

– Хорошо, – честно прошептал четырнадцатилетний.

Уборщик смутился: иногда не ценишь собственных благ, пока не видишь зависти в чужих глазах.

– Ну, я имею в виду… она замечательная, моя мама. Просто я был сложным ребёнком. Всегда ненавидел, когда она указывала на картины и спрашивала: «Что тебе это говорит?» Было как тест в школе. Но теперь начинаю понимать: это, наверное, самое красивое, что можно сказать кому-нибудь. Однажды я спросил, почему она так зациклена на том, что я думаю. Она разозлилась и крикнула: «Потому что я хочу знать, что происходит внутри тебя! Потому что ты случился со мной! Ты случаешься со мной каждую секунду, пока я живу!»

Четырнадцатилетний – из дома, где никто ни с кем не случался вообще, – держал кисть над обнажённым телом в углу стены. Как будто сожалел о нём и собирался закрасить всё белым.

– Мои родители не любят, что я рисую. Им стыдно. Говорят, надо стараться быть нормальным, – сказал он.

– Они не правы, – ответил уборщик – как о самой очевидной вещи на свете. – Ты художник.

Иногда этого достаточно.

– Я не художник, я—

Уборщик перебил его так резко, что лестница качнулась:

– Ты художник, если создаёшь что-то! Ты художник, если видишь мир не таким, какой он есть, если ненавидишь белые стены! Никто другой не решает, что такое искусство. Никто не может помешать тебе любить то, что ты любишь. Циники и критики пусть контролируют весь остальной мусор на планете… но они не могут решать, как сильно бьётся твоё сердце! Становись кем угодно – только не одним из них. Искусство – достаточно хрупкое пламя. Его может задуть один вздох. Искусству нужны друзья: наши тела – против ветра, наши руки – чашей вокруг огня, пока он не окрепнет, пока не будет гореть своей силой. Пока не станет пожаром. Неудержимым.

Мальчик долго молчал, прежде чем сказал:

– Я не умею рисовать так, как хочет учитель рисования. Не умею рисовать вещи. Что-то не так с моим мозгом.

– Это потому, что ты рисуешь не то, как вещи выглядят, а то, как они ощущаются, – ответил уборщик.

Потом процитировал Фриду Кало – та говорила, что рисует цветы, чтобы они не умирали. И Леонардо да Винчи – что произведение искусства никогда не закончено, только оставлено. Звук, с которым внутри мальчика открылись двери, должен был прозвучать на весь мир. Земля должна была содрогнуться – так много всего изменилось внутри. Они продолжали расписывать стену, пока не ушло солнце.

Однажды, много лет спустя, одна женщина напишет в газете, что самое прекрасное в картинах художника – то, что они ощущаются неизбежными. «Увидев его искусство однажды, невозможно представить мир без него», – написала она. Но для художника это никогда не ощущалось неизбежным – только невероятным. Его первая картина имела друзей ещё до того, как появилась на свет. У кого бывает такое везение?

– Можем мы рисовать завтра снова? – спросил он, когда стемнело.

– Мы можем рисовать каждый день! – пообещал уборщик. Потому что именно так мы и поступаем: такие обещания – не ложь, а бунт против смерти. Потом процитировал любимое стихотворение мамы – Мэри Оливер: «Скажи мне, что ты собираешься делать со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?»

Мальчик не ответил. Но нарисовал на стене окно, а в окне – ребёнка с кистью: казалось, что тот рисует с другой стороны стены. Как будто уборщик и мальчик находились внутри картины ребёнка. Как будто они и были искусством. Тогда уборщик посмотрел мальчику прямо в глаза – и тот никогда этого не забудет: что взгляд может так ощущаться.

– Вот, – сказал уборщик, протягивая листок бумаги. На нём было написано «Кристиан» – с черепами над обеими «и» – и номер телефона.

Уборщик взглянул на фонарь, который только что зажёгся. Из носа снова пошла кровь.

– Ты в порядке? – тревожно спросил мальчик.

– Да-да, просто кровь из носа. Это номер мамы. У меня сейчас нет телефона, но если тебе когда-нибудь понадобится помощь – позвони ей. Она лучшая. Я расскажу ей о тебе!

Мальчик прижал листок к груди. На прощание крикнул:

– Завтра?

– Да! До завтра, ещё порисуем! – ухмыльнулся уборщик, и прямо перед тем, как исчезнуть в темноте, обернулся и крикнул: – Не причиняй себе вреда!

Первый раз художник увидел маму уборщика у церкви. И тогда пожелал ей всего искусства в мире – потому что никогда не видел более осиротевшего человека.

– Сохрани эту работу, пожалуйста, Кристиан. Директор дал её тебе только потому, что мы старые друзья, – говорила ему мама, когда он получил место уборщика.

Потом вздохнула – что она сама себе рассказывает? Он никогда не покрасит стену в белый, её мальчик.

Кристиан не сказал ей спасибо. Не сказал, что любит. Конечно, он был слишком умным для этого. Вместо этого ухмыльнулся и сказал: «Ты случаешься со мной, мама. Ты моё искусство».

Как она могла злиться на него после этого? Она была беременна Кристианом, когда бежала от войны. Он был невероятным уже с самого начала. Когда он был маленьким, другие дети дразнили его в школе – «беженец». Но когда он не знал, где ему место, она говорила правду: искусство – его родина. Её тоже. Так они и выживали в реальности.

Каждый раз, когда они ссорились, мать вспоминала Фрэнсис Харпер, говорившую, что «каждая мать должна быть настоящим художником». Когда Кристиан стоял перед картиной, она всегда хотела знать, что он думает. Когда он раздражался, она цитировала Марселя Дюшана: «Произведение искусства завершает зритель». Когда сын думал, что ей стыдно, потому что она слишком много говорит и слишком громко смеётся – она бросала в него слова Эмиля Золя: «Я предпочту умереть от страсти, чем от скуки!»

Может, поэтому, думала она часто, Кристиан потом искал страсти повсюду. Искусство – не для людей в доспехах. Нужна тонкая кожа. Но тот, у кого она тонкая, чувствителен не только к красоте – ко всему. Искать эйфорию – значит жить в неравновесии. Так её маленький мальчик вырос – хотя она это запрещала – и она потеряла над ним власть.

Когда Кристиан родился, мать держала крошечное тело и чувствовала только одно сердце – сначала в нём, потом в ней: одно и то же. С тех пор она вдвое боялась темноты. Когда он стал подростком и уходил по ночам, она всегда спала с включённым светом и рукой на телефоне. Когда он звонил – отвечала с первого гудка.

Он начал принимать наркотики. Она надеялась, что остановится, когда поступит в художественную школу, – стало хуже. И как ей было защитить его от мира, если она сама не могла найти собственные очки? Когда Кристиан был маленьким, он всегда носил с собой запасную пару – на случай, если мама потеряет свою. Однажды в галерее, полной скульптур, она оставила очки на табурете. Когда они вернулись, группа туристов фотографировала их – думала, что это инсталляция. Смех сына отозвался эхом под самым потолком. Это не уходит из её снов.

– Это ложь, что люди не умеют летать, Кристиан. Не забывай, – говорила она, пока они шли домой в тот день. Он отвечал: «Да, да, мама, знаю». Потом держал её за руку – и кожа до сих пор пытается это помнить. Всё время. Нельзя любовью вылечить человека от зависимости: все океаны – это слёзы тех, кто пробовал. Нам не позволено умирать за детей. Вселенная не позволяет: тогда не останется матерей.

Она устраивала его на лечение. Он давал обещания и нарушал каждое. Его тянуло к вечеринкам, как дым тянется к небу. Он обожал музыку, жил ради танцев. Иногда возвращался домой на велосипеде, иногда – в полицейской машине, иногда – в «скорой». Она знала: он живёт слишком быстро. Время кончается. Но это было как пытаться остановить солнечный свет. Новые клиники, новые обещания – не работало.

Но потом, в конце концов, ей удалось устроить его уборщиком в школу. Там он не смог покрасить стену в белый, – но сумел нечто куда большее. Начал историю.

Когда поздно ночью зазвонил телефон, мать ответила с первого гудка – всегда готовая к тому, что это полиция и случилось что-то страшное.

– Это мой сын? – крикнула она в трубку – ещё полусонная.

Кристиан пьяно засмеялся на другом конце: «Да? Прости… который час? Ты спала?»

Спала? Она не спала с тех пор, как он родился, маленький разбойник, – хотелось ей ответить. Но вместо этого прошептала: «Нет-нет, что случилось?»

Он легко и спокойно дышал ей в ухо: «Я нашёл одного, мама».

– Кого? – спросила она.

– Одного из нас.

И рассказал, что нашёл мальчика, который видит на белой стене то, чего Кристиан никогда не смог бы вообразить. Кристиан взял телефон у незнакомца на вечеринке – только чтобы позвонить маме и рассказать. Голос у него был игристым. Сердце матери билось так сильно, что пуговицы на пижаме едва не летели.

Кристиан кричал в трубку: «Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так рисовал, мама. Вот увидишь, ты полюбишь его!»

Потом процитировал Рагнара Сандберга – слова, которые мама повторяла ему всё детство: «Он рисует, как птицы поют».

Мама кивала со влажными щеками. Конечно, она слышала – сын что-то принял. Поэтому просто сказала: «Я тебя люблю».

Сын засмеялся – её единственный мальчик, дикий и драгоценный. Перед тем как закончить звонок, сказал: «Я тебя люблю, мама. Ты лучшая».

Когда телефон зазвонил следующей ночью, мать спала так крепко, что ответила лишь со второго гудка. На этот раз звонила полиция.

Четырнадцатилетний художник сидел, прислонившись к стене за гимназией, и ждал весь следующий день. Когда стемнело, пришли друзья и забрали его. Он молча сидел на полу в подвале у Теда и рисовал всю ночь. Друзья сидели вокруг – их тела были как щит от ветра вокруг огня. Утром они узнали, что случилось.

– У него был сердечный приступ, – объяснил Йоар – убитый.

Они сидели в окне в школьном коридоре, рядом с той лестницей, которую осыпали мылом – казалось, тысячу лет назад.

– Что ты имеешь в виду? – прошептал художник.

– Я слышал, как говорили два учителя. Они сказали, что он был… наркоманом. Он был на вечеринке, танцевал – и сердце просто остановилось, – попытался как можно мягче сказать Йоар.

– КАК ТЫ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ ЭТО? – крикнул художник.

Ему не нужно было объяснение того, как умер Кристиан. Ему нужно было объяснение того, как тот мог быть мёртвым. Потому что это было невозможно. Нельзя быть настолько живым – и потом нет.

– Подожди… – умоляла Али, но было поздно.

Художник уже бежал – вниз по лестнице, через двор, за угол гимназии. Как будто это могло оказаться ложью? Как будто Кристиан должен быть там? Но художник резко остановился – потрясённый. Двое пожилых мужчин в комбинезонах стояли там на лестницах с банками краски. Красили стену в белый.

Когда художник в отчаянии оглянулся, его взгляд встретился со взглядом Совы. Тот стоял в окне своего класса – единственном месте во всей школе с хорошим видом на эту стену. Сова сообщил в полицию о «граффити» и «вандализме» и лично позвонил двум мужчинам в комбинезонах – правила есть правила, и они для всех одинаковы. Может, когда-то он был другим человеком. Теперь же он был только пеплом.

Всё, чем стена была заполнена за несколько прекрасных дней, – ангелы, драконы, птицы и черепа – исчезало по кусочку. До конца дня всё стало белым.

Мать Кристиана помнила, что кричала в трубку, когда звонила полиция, – но не помнила, как это звучало: уши после будто оглохли. Она едва помнила похороны – только гроб. Потому что всё, о чём она могла думать: как Кристиан туда поместится? Он был слишком большим. Её целый мир.

Она не видела их, когда выходила из церкви: четверо четырнадцатилетних прятались за деревьями.

Когда мать вернулась домой, телефон зазвонил один раз. Она ответила немедленно – но услышала только рыдания, прежде чем тот, кто звонил, бросил трубку. Утром на могиле лежал рисунок: Кристиан на лестнице с улыбкой – такой широкой, что было удивительно, как её вместил листок бумаги. Она никогда не видела ничего подобного. Внизу карандашом – почти нечитаемо: «Как птицы поют». Она спала с этим рисунком на прикроватном столике рядом с телефоном и изо всех сил пыталась заставить телефон зазвонить снова. Он не зазвонил – несколько месяцев.

Йоар, Али и Тед ходили с художником на пирс каждый день. Пытались заставить его рисовать – хоть что-нибудь. Но он больше не мог. В конце весеннего семестра он получил двойку по рисованию. Никто никогда не замечает, когда начинаются летние каникулы, – но в школьных дворах повсюду тогда лежат оборванные крылья. Художник не говорил, почти не ел. Все его друзья думали одно: он не выживет.

Но им повезло – они ошиблись. В первый день каникул Йоар нашёл чёртово объявление в чёртовой газете о чёртовом конкурсе. Вот как всё началось снова.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Малышка крепко держится за палец Луизы. Впервые её обнимают с тех пор, как Рыбка была рядом.

– Ты веришь в Бога? – тихо спрашивает она.

– Иногда, – отвечает Тед.

– Я тоже иногда, – говорит она – носом к затылку ребёнка.

Мама возвращается из туалета – такая благодарная, какой бывает только родитель, которому удалось сходить туда спокойно. Осторожно забирает спящего ребёнка из рук Луизы. Луиза выглядит замёрзшей, когда снова оказывается одна.

– Что был за конкурс? Тот, который Йоар нашёл в газете? – спрашивает она.

– Для молодых художников. Рисовать можно было что угодно, а победитель получал право выставить картину в музее, – отвечает Тед.

– И всё?

Тед улыбается коробке с прахом.

– Именно так сказала и Али. Она твердила, что это отстой. Думала, надо выигрывать деньги или машину – как в телевизионных играх. Но большей частью просто ворчала, потому что это было смешно – злить Йоара. В глубине души она понимала: неважно. Мы не пытались добиться, чтобы он победил. Мы пытались добиться, чтобы он рисовал.

Луиза хмурится.

– Всё равно довольно бесполезный приз.

Тед медленно качает головой.

– Нет. Это был фантастический приз. Мы думали: если он только увидит свою картину там – на большой белой стене рядом с картинами других художников, хотя бы раз… то поймёт, что принадлежит туда.

Луиза так долго молчит, что он почти начинает беспокоиться, – потом неохотно признаёт:

– Ладно, тогда. Может, и не совсем бесполезный.

Тед смотрит в окно поезда и видит целую жизнь. Странно, что наша память делает с нами – редактирует чувства.

– Всё то лето я пытался заставить его смеяться… – вспоминает Тед.

– Ты рассказывал ему анекдот про пингвинов? – стонет Луиза.

– Нет, – говорит Тед – но не может не улыбнуться.

Потому что вспоминает: именно так они и вытащили художника обратно к жизни после похорон Кристиана – по одному хихиканью за раз. Он рассказывает Луизе, как в начале летних каникул художник прошептал, что может попробовать нарисовать море – хотя бы ради того, чтобы сделать Йоара счастливым. Но по-настоящему начал только в конце июня.

Это произошло после того, как Али легла рядом с ним на пирсе и сказала: «Знаю, что ты должен нарисовать. Нас!» Йоар немедленно указал, что Али настолько самовлюблена, что имеет в виду «нарисуй меня», – но Али беспечно пожала плечами: «Ты тоже можешь быть. Ты такой маленький, что тебя всё равно не увидят!» Йоар погнался за ней в море, и она смеялась так громко, что этот смех был слышен даже под водой. Именно тогда художник решил: нарисует их не такими, какие они есть, а такими, как они его заставляют себя чувствовать. Назвал картину «Та, с морем» – просто чтобы подразнить Али, которая была уверена: надо называть «Та, с Али».

В последний день июня художник пошёл на могилу Кристиана, просидел там несколько часов в одиночестве и сделал первый карандашный набросок того, что однажды станет знаменитым произведением искусства. Потом пошёл с друзьями на пирс, достал из рюкзака все таблетки, украденные из аптечки у отца Теда, и бросал их одну за другой в воду. И все его друзья почувствовали – на краткий миг – что, может быть, всё и правда сможет быть хорошо.

– Я верил в Бога, когда видел, как он рисует, – говорит Тед в поезде.

У него так много воспоминаний о художнике, понимает он, – но мозг почти всегда выбирает те, где тот улыбается, как ребёнок, только что нашедший монетку. В тот последний период в большой квартире они часто лежали на диване рядом, и художник показывал Теду фотографии из всех мест, где побывал за годы между художественной школой и славой. На фото – он стоит на лодках и пляжах, у стен, полных фантазии, всегда с краской на одежде, баллончиками в руках и вечностью в глазах. Он танцевал и рисовал по всему миру – и лёжа на диване улыбался Теду и говорил: ему всё равно, что о нём скажут, когда его не станет. Лишь бы никто не говорил, что он умер молодым. Потому что он прожил тысячу лет.

– Я никогда не молилась Богу, – вдруг говорит Луиза.

– Простите? – говорит Тед.

Луиза рисует в альбоме, глаза спрятаны за волосами.

– Я говорю, что никогда не молилась Богу. Но я молилась демонам – как ты. Они всё равно забрали Рыбку.

Карандаш её скачет между взрывами на бумаге, и две слезинки падают туда.

– Мне жаль, – говорит Тед.

– Иногда я не могу вынести чёртовой мысли, что её нет, – шепчет она.

Тед кивает на коробку с картиной.

– Он продолжал рисовать эти черепа, потому что тогда казалось, что Кристиан всё ещё живёт у него в кончиках пальцев. Может, для тебя тоже так. Искусство – это то, что мы оставляем от себя в других.

Луиза рисует крошечные падающие снежинки.

– Зимой там, где ты вырос, было много снега? – спрашивает она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Рыбка всегда говорила, что добрые люди – самые опасные. С злыми хотя бы знаешь, чего ждать. А добрый человек – нет предела тому, насколько опасным он может оказаться.

Луиза соскальзывает с поезда на платформу. Быть невидимой легко, когда знаешь, что ни для кого не значишь ничего. Её очертания растворяются в темноте, как сахар в тёплой воде. Она оборачивается и последний раз видит спящее лицо Теда по ту сторону вагонного окна. Поднимает руку и машет – может, это и глупо, но кажется, нужно воспользоваться возможностью. Она не знает, когда у неё снова будет кому помахать.

Картину она оставила в поезде с ним: она никогда не собиралась её оставлять себе, просто знала – добровольно он её не примет. Теперь у него нет выбора. Это не идеальный план. У Луизы нет идеального мозга. На самом деле она думала уйти несколько станций назад. Честно говоря, единственная причина, по которой задержалась, – хотела дослушать историю о нём и его друзьях. Она охотно осталась бы ещё на несколько станций, но не решается: Йоар ещё жив. А она знает, как заканчиваются истории о таких, как он.

«Не беги. Когда хочешь исчезнуть – иди пешком, как будто просто вышла в туалет!» – шепчет Рыбка у неё в голове. Рыбка лучше всех умела исчезать: её гоняли охранники и полиция сотни раз после разных взломов, но она всегда выскальзывала. «Секрет – расслабиться и сделать все мышцы мягкими: тогда ты скользкая, притворись, что ты кусок мыла!» – объясняла Рыбка. Когда Луиза указала, что мыло не очень-то мягкое, Рыбка огрызнулась: «Жидкое мыло, тогда! Не порти мою историю!»

Рыбке нравились истории. Ей бы понравилось сидеть с ними в поезде – вот почему Луиза знает, что пора бежать. Рядом с Тедом было слишком хорошо. Ничего настолько хорошего с человеком вроде Луизы не случается, если только это не ловушка.

Она торопится прочь от путей, даже не зная, на какой станции находится. Неважно. Ей некуда возвращаться. Раз уж исчезать – так здесь.

Будь мылом! – хихикает Рыбка у неё в голове. Луиза хочет крикнуть ей, что сейчас не время для шуток. Вместо этого шепчет в темноту: «Скучаю по тебе, дура». Потом проходит через пустой турникет, беспечно поворачивает за угол, сбегает по ступенькам, не замечая эха, – и только тогда видит двух мужчин. Слишком поздно.