Текст книги "Мои Друзья (ЛП)"

Автор книги: Фредрик Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Рассказ Теда прерывается чиханием. Его. Разумеется, он начинает паниковать с первого щекотания в носу – так делают почти сорокалетние мужчины: они больше не умеют чихать один раз.

– Что с вами происходит? – в ужасе говорит Луиза, когда он чихает шесть раз подряд.

– Не знаю, – шмыгает Тед – и тут же чихает снова.

– Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь чихал больше трёх раз подряд, – восхищённо говорит Луиза.

– В молодости я никогда не чихал больше двух раз, – заявляет Тед – красный как рак.

– Может, это началось, когда вас ударили ножом? Может, у вас аллергия на никель или что-то такое? – предполагает Луиза.

Невозможно понять, серьёзно она или нет. Молодёжь – и правда худшие. Тед чихает снова.

– Будьте здоровы! – говорит контролёр с татуировками, потому что именно в этот момент проходит мимо: вселенная и правда худшая.

Луиза серьёзно поворачивается и объясняет:

– Тед простудился однажды ночью в тюрьме! Страшный ветер дул сквозь решётки!

Контролёр улыбается с той неуверенностью, которая бывает, когда с пятидесятипроцентной вероятностью собеседник шутит – и с пятидесятипроцентной является психопатом. Когда он скрывается в следующем вагоне, Тед шмыгает:

– Прекратите говорить, что я был в тюрьме!

– Говорю же, это делает вас опасным и привлекательным, – любезно объясняет Луиза.

– Если вы хотите, чтобы он думал, что я опасный, – скажите лучше, что меня ударили ножом! – шипит Тед.

Луиза очень терпеливо качает головой – как говорят с человеком, который надевает велосипедный шлем в супермаркет.

– То, что вас ударили ножом, не делает вас опасным. Это лишь означает, что дружить с вами опасно.

Тед снова чихает, но промахивается мимо локтя и обрызгивает всю спинку переднего сиденья.

– Не говорите, – умоляет он – в смятении.

Но уже поздно: Луиза уже делает вид, что её рука – это телефон, и говорит в него театрально:

– Алло? Это полиция спинок? Хочу сообщить об инциденте! Да, именно: мужчина, который запрещал мне КЛАСТЬ НОГИ на спинку сиденья…

– Дайте пройти, мне надо высморкаться, – с отчаянием ворчит Тед, прикрывая лицо газетой.

Он с трудом выбирается из кресла, пока Луиза комментирует:

– Знаете, именно поэтому мужчин-серийных убийц всегда ловят, да? ДНК везде! Вы когда-нибудь об этом думали? Что женщин-серийных убийц никогда не ловят? И сейчас вы думаете: «Но подождите, женщин-серийных убийц не так уж много?» О которых вы знаете, может быть! Потому что их никогда не…

Её голос перекрывает очередное чихание Теда – громче всех предыдущих, – и все пассажиры оборачиваются. Закрыв за собой дверь туалета, Тед чувствует такой стыд, что буквально задыхается. Он сморкается так яростно, что кажется, мозг пытается выбраться через нос. Он случайно смотрит в зеркало – никогда хорошая идея: пиджак у человека в отражении помятый, а лицо – красное, как священник в борделе. Ему стыдно не только из-за чихания, но и из-за того, что говорил слишком много. Не надо было рассказывать Луизе эту историю. Он слышит мамин голос из детства: «Не болтай как старуха, позоришься».

Маме Теда было важно, чтобы он и брат не были как старухи. Они должны быть мужчинами. Не плакать, не истерить, никогда не выглядеть слабыми. У мамы были такие чёткие представления о мужественности сыновей, что Тед может только предполагать: она слишком хорошо знала, что этот мир делает с девочками. Когда отец заболел раком, ей пришлось быть и мамой, и папой, – и она, без сомнения, делала всё, что могла. А это самое страшное в родительстве: почти все делают всё, что могут, – и почти все всё равно терпят неудачу. Мама Теда считала своей задачей сделать его твёрдым. Мягкость казалась ей роскошью – доступной только принцам и принцессам.

Он по-прежнему держит в руках газету – так и не открыл её, потому что знает: там напишут о художнике. Он купил её по привычке – он всегда скупал все газеты, когда те писали о друге, хотя художник это ненавидел. Тед слишком гордился: тайком вырезал все рецензии и статьи. Но сегодня он не может прочитать ни слова. Перед лицом смерти взрослые мужчины становятся детьми: мы думаем, что если закроем глаза – станем невидимыми. Воображаем, что если не открывать газету – ничего ужасного ещё не случилось.

Он бросает её в мусорное ведро. Смотрит в зеркало: тревожный, подавленный мужчина с кожей мягкой, как сыр комнатной температуры, смотрит в ответ. Он никогда особо себе не нравился – сегодня ещё меньше. Он сожалеет, что болтал с Луизой – так сожалеют о сказанном под хмелем. Только в его случае суждение затуманило горе. Не надо было вообще брать с собой девушку. Он смертельно боится ответственности – знает, что ничтожество. Все, кого он любит, умирают. Ему приходит мысль бросить Луизу здесь – это было бы так просто. Просто выскользнуть из туалета и сбежать по платформе. Она справится одна, разве нет? Уж точно лучше, чем с ним. Он – невезение, он в этом уверен.

К сожалению, попробовать не удаётся: открывая дверь туалета, он бьёт Луизу в голову – она стоит прямо снаружи.

– Ой! – говорит она – так, как говорят люди, у которых нет базового понимания, как работают двери.

– Почему вы стоите там? – спрашивает Тед – разумный вопрос.

– Жду вас! – отвечает она – совершенно неразумно.

Тед смотрит в туалет, потом на неё – нахмуривается.

– Куда вы думали, что я мог пойти? Что я смою себя?

– О чём вы? – говорит она, и только тогда он понимает: ей даже в голову не пришло, что он мог её бросить.

Тед не может не почувствовать лёгкую обиду оттого, что она этого даже не рассматривала.

– Почему поезд не движется? – поэтому спрашивает он – так, как спрашивают, когда хотят вернуть авторитет.

– Технические неполадки, – отвечает Луиза – так уверенно, словно успела сдать экзамен по инженерному делу, пока он сморкался.

– Что это значит? – интересуется он.

– Я похожа на машиниста? – спрашивает она.

Тед недовольно хмурится, но она думает, что это чихание, и отпрыгивает в сторону. Он стонет:

– Кто сказал про технические неполадки?

– Контролёр. Сказал, что можно выйти и размять ноги. Я сказала, что у вас такие короткие ноги, что вы можете их вытянуть и сидя. Но, может, вам всё равно нужен воздух? Старики обычно обожают свежий воздух.

Тед смотрит в окно. По платформе гуляет мужчина с чёрной собакой.

– Я подожду. Но вы идите, – твёрдо говорит он.

Луиза смотрит на собаку, потом на Теда, и наклоняет голову набок.

– Вы боитесь собак?

– Нет. Я просто предпочитаю быть там, где собак нет.

– Сколько у вас на самом деле фобий, Тед?

– Ровно столько, сколько нужно! – огрызается он.

Луиза ухмыляется, но не осуждает: она его понимает. У неё тоже фобия – только по поводу людей. Тед боится прикасаться к ним; она боится, что прикасаются к ней. Поэтому они ждут, пока собаки и люди проходят мимо.

– Рыбка и я всегда хотели домашних животных, но в приютах их не разрешают. Но один раз у нас была рыбка! Жила в большой миске под нашей кроватью, – весело объясняет Луиза.

Тед изо всех сил старается не звучать заинтересованно – и терпит поражение:

– То есть… у Рыбки была рыбка?

– Да.

– Как звали рыбку?

– Бастер.

– Хорошее имя для рыбки, – неохотно признаёт Тед.

– Правда? Это я придумала! – торжествующе улыбается она.

Собака исчезает. Луиза выглядывает из поезда с куда большей драматичностью, чем кажется Теду необходимым, машет ему, как будто они секретные агенты, и прокрадывается на платформу, будто пытается избежать лазерных лучей.

– Маленький засранец, – ворчит Тед.

– Мрачный старик, – ухмыляется она.

На платформе полно других пассажиров, праздно слоняющихся размять ноги. Тед оглядывается – всё ещё прикидывает, не лучше ли всё-таки бросить маленького засранца. На другой стороне путей – дорога и автобусная остановка. Без навеса. И темнеет, и холодает. Кто знает, сколько ждать там автобуса – мрачному старику? Он представляет, как художник смеялся бы над тем, что одно из последних, что Тед ему сказал, – что будет приятно побыть в тишине.

– Вы снова будете чихать? – спрашивает Луиза.

– Нет! – обещает Тед.

– Лицо выглядит очень странно, – информирует она его.

Тед не отвечает. Он идёт вдоль поезда с руками за спиной – как прыгун с трамплина, – а Луиза скачет рядом, как человек, у которого никогда не болела шея.

– Больно? Там, где ударили ножом? – спрашивает она, глядя на ногу, которой он хромает.

– Нет.

– Я один раз ломала руку, очень болело. Но на гипс можно было рисовать! Вам делали гипс, когда ударили ножом?

– Нет.

– Жалко.

Они идут дальше молча. Наконец любопытство Теда побеждает его ворчание.

– Как вы сломали руку? – спрашивает он.

– Один парень в приюте выбросил меня через окно.

Она говорит это так, будто рассказывает, что кто-то однажды бросил в неё карандашом.

– Что?! Что случилось? – восклицает Тед – потрясённый.

– Мне пришлось переехать. Они сказали, что я должна оплатить окно.

– То, через которое вас выбросили? Это самое нелепое, что я когда-либо… – начинает Тед, но она слабо улыбается.

– Нет. Другое окно. То, через которое я выбросила парня.

Рукав её задрался, видна сеть шрамов.

– Мне жаль, – говорит он.

– Не нужно, я почти не пострадала.

– Нет. Я имею в виду: мне жаль, что вы говорите об этом, как о чём-то обычном. Жаль, что у вас не было лучшего детства. Это не ваша вина.

Она жуёт щёки и сосредоточенно пинает маленький камушек.

– Вы снова будете учительствовать, когда вернётесь домой?

Вопрос бьёт Теда, как из катапульты.

– Не думаю, – говорит он – голос вдруг стал хрупче.

– Жаль, – говорит она.

– Почему?

– Наверное, вы были хороши в этом.

– На чём вы это основываете? – фыркает он – неприятнее, чем хотел.

– Вас ударили ножом не потому, что вы были мишенью. Вы пострадали, пытаясь защитить кого-то другого. Все учителя, которых я встречала, убежали бы.

Тед крепко сжимает руки за спиной, чтобы она не видела, что они дрожат.

– Это не работа учителя – защищать учеников, – бормочет он: он сам в это не верит, но слышал, как это сказал один коллега.

– Да, это работа, – спокойно отвечает она.

На всех скамейках, мимо которых они проходят, сидят люди. Наконец они добираются до пустой, и Тед садится – по инстинкту. Предварительно достав платок и тщательно протерев скамейку, конечно. Луиза садится рядом – без платка – и выдаёт:

– Так, значит, вместо того чтобы сидеть в поезде, вы предпочли выйти… и сидеть?

– Это вы хотели выйти! – указывает он.

– Ну, извините, что подумала, будто вам нужен воздух! Вот, возьмите бесплатную газету! – стонет она.

Тед с изумлением берёт газету.

– Откуда вы её взяли?

– Лежала на скамейке.

Тед выпускает её так, будто у той зубы.

– Вы подобрали газету со скамейки?

– Это вы любите газеты.

– Но не со скамеек! До неё мог дотронуться кто угодно!

– Говорит старик, который чихает на людей!

Тед краснеет.

– Я чихнул на сиденье. Не на человека. Я…

– На это сиденье садятся люди! – указывает Луиза.

Тед дышит через нос и пытается придумать что-нибудь умное – но останавливается, когда замечает у неё в руках альбом. Она берёт его всюду. Художник был таким же. Поэтому вместо умного Тед говорит кое-что честное:

– Я… прошу прощения, что раньше смотрел в ваш альбом, пока вы рисовали. Это было неправильно с моей стороны.

– Не беспокойтесь, – быстро бормочет она, но голос у неё слабее, а хватка на альбоме крепче.

– Мне надо было лучше знать, – говорит Тед, потому что так и есть.

Когда они были подростками, художник никогда не хотел показывать что-то незаконченное. Искусство – это обнажённость: нужно самому решать, когда ты к этому готов – и с кем. Луиза долго взвешивает слова на языке – куда дольше обычного – прежде чем отвечает:

– Просто пока я не показала рисунок кому-то, он только мой. Понимаете? Ещё не слишком поздно что-то исправить. Я плохо рисую – медленно. Те, кто рисует хорошо, просто хорошие… всегда. Их худшие рисунки всё равно великолепны. Если бы вы увидели мои худшие рисунки – поняли бы, что я просто самозванка. Но… пока рисунок не закончен – не слишком поздно. Это единственное время, когда я… себе нравлюсь.

Тед смотрит в небо. Уголки губ у него чуть подрагивают, ямочки на щеках то углубляются, то разглаживаются.

– Я ничего не знаю об искусстве, – признаётся он.

– Я тоже, – шепчет она.

– Но я думаю, что для художника главное не умение рисовать – а то, что есть что сказать, – говорит он – скорее небу, чем ей.

– Вы только что сказали, что ничего не знаете об искусстве! – сварливо указывает она.

Тогда Тед ставит новый рекорд по самому доброму, что когда-либо говорил ей:

– Мне кажется, вы похожи на этот рисунок: ещё не готовы. Но однажды, я думаю, вы сделаете что-то важное. Однажды вы нарисуете чью-то открытку.

Луиза быстро вытирает лицо тыльной стороной ладони. Потом, к ужасу Теда, нагибается и подбирает газету с земли. Листает её, хотя ветер на платформе изо всех сил мешает. Она как раз собирается сказать Теду, что если старики так любят газеты, они, должно быть, ненавидят читать, – но вдруг переворачивает страницу и видит художника. Весь воздух выходит из неё. «Умер», – гласит заголовок. «Близких родственников нет», – написано ниже. Рядом с портретом художника – фотография с улицы у его дома, на красивой обсаженной деревьями улице в самом дорогом районе большого города. На тротуаре – маленькие свечи и сотни роз, оставленных поклонниками его творчества. Луиза чувствует, что Тед смотрит через её плечо, но они игнорируют друг друга – просто отдыхают в общем горе.

– ПРОСЬБА ВЕРНУТЬСЯ В ПОЕЗД! ОТПРАВЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ! ПРОСЬБА ЗАНЯТЬ МЕСТА! – вдруг кричит голос.

Это контролёр. Момент разрушен. Всегда можно положиться на реальность в этом.

– Пойдёмте, – мягко говорит Тед и с трудом поднимается.

Луиза смотрит на фотографию роз у дома художника, потом аккуратно складывает газету вокруг своего альбома.

– Вы жили там с ним в конце? – спрашивает она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Теперь, когда поезд снова движется, Тед завидует всем людям, живущим в домах, мимо которых они проезжают: те уже дома. Его немного злит, когда говорят, что мир проносится мимо за окном поезда, – ведь это поезд несётся, а мир стоит на месте. Многое злит Теда, что всегда смешило художника. Тот дразнил его, говоря, что Тед «ненавидит приключения» – но это, конечно, неправда. Тед любит приключения. Он просто абсолютно не хочет в них участвовать. Он хочет быть одним из тех, кто сидит в домах и читает о приключениях в книге – как нормальный человек. Хочет слышать спящее дыхание художника с другого конца комнаты. Хочет быть дома.

Он засыпает – всего на несколько минут.

– Хочешь? – говорит Луиза, когда он просыпается, – а может, это её голос его и будит? Он открывает глаза и неохотно тащит мозг обратно в реальность. За окном темно, домов больше не видно – только деревья. Луиза приземляется на сиденье рядом, будто закон тяготения только что её обнаружил. В руках у неё два баллончика кока-колы. Тед вдруг осознаёт: она долго молчала – раз он сумел заснуть. Это довольно большой комплимент, ведь она болтает, когда нервничает. Он её больше не нервирует.

– Как… как ты за них заплатила? – спрашивает Тед, бросая взгляд на банки. Это самый дипломатичный вариант вопроса, который ему удаётся придумать.

– Ты думаешь, я их украла? – обижается Луиза.

– Нет, – врёт он.

– Я не воровка! – шипит она.

– Ладно, – говорит Тед – немного смущённо.

– Я взяла деньги из твоей сумки, пока ты был в туалете, – продолжает Луиза – с таким видом, будто теперь ждёт извинений.

– Значит, ты… украла мои деньги? – спрашивает Тед.

– Между друзьями это не называется кражей! – возмущается Луиза, как будто сама идея чудовищна.

Тед не знает, как реагировать, – потому что это тоже комплимент. Луиза предлагает ему одну из банок кока-колы: настоящие друзья предлагают тебе половину того, что купили на твои деньги. Но Тед отказывается. Ему и так слишком часто нужно в туалет.

– Мы скоро приедем? – спрашивает Луиза.

– Нет. Ещё долго, – отвечает Тед.

– Тогда расскажи мне ещё, – просит она.

– О чём?

– Об уборщике и черепах. О картине. О… обо всём.

Тед легко закрывает глаза – тяжело открывает. Думает о друге и вздыхает:

– Он был как ты: тоже не думал, что умеет рисовать.

И рассказывает всю историю об уборщике и черепах – так, как некогда художник рассказал её ему. Это непросто, потому что история начинается со лжи: что люди не умеют летать. Большинство из нас верит этой лжи – но художнику повезло. Той весной в четырнадцать лет он встретил уборщика. А уборщику правду открыла мама, когда он был маленьким: «Все дети рождаются с крыльями, – шептала она. – Просто мир полон людей, которые пытаются их оборвать. К сожалению, у них это получается почти со всеми – рано или поздно. Лишь немногие дети спасаются. Но эти дети? Они поднимаются до небес!»

Уборщик вырос, чувствуя себя потерянным и другим – отвергнутым в школе, никогда не нормальным, как остальные. Но мама напоминала ему: «Тебе странно, потому что у тебя ещё есть крылья. Они трутся под кожей. Тебе кажется, что ты один – но есть и другие. Люди, которые встают перед белыми стенами и чистой бумагой и видят только волшебные вещи. Однажды один из них узнает тебя и крикнет: "Ты один из нас!" – и ты больше не будешь чувствовать себя потерянным. Ты поймёшь, что всегда говорил на тайном языке – языке без границ, потому что у тебя нет национальности. Искусство – твоя родина"».

Его мама всегда думала, что сын станет художником. Она ошиблась: он изменил мир по-другому. Потому что однажды он стал уборщиком и повторил слова мамы четырнадцатилетнему мальчику, которого узнают как «К. Жа», – и ничто внутри этого мальчика уже никогда не было прежним.

– Но это было не совсем настоящее начало, – вдруг говорит Тед, поправляя себя. – На самом деле всё началось с собаки! Нет, подождите, по-настоящему всё началось со сломанной ноги. Нет, и это неправда. Нога была не настоящая сломанная…

Он делает глубокий вдох и берёт себя в руки. Перебирает воспоминания, как разбросанные на подоконнике бумаги на сквозняке.

– Это началось одним весенним днём того года, когда нам было четырнадцать, – наконец вспоминает он.

Али нашла бутылку жидкости для мытья посуды в кладовке у папы. Папа, который любил веселиться, любил и устраивать вечеринки – а если вечеринок слишком много, приходится потом мыть пол. Так что Али притащила мыло в школу. Йоар вырезал кольцо из проволоки от забора, и они с Али и другими провели целый день, пуская пузыри в пустой лестничной клетке. Скользили, смеялись, гоняясь друг за другом по коридору, – пока Али не влетела в компанию старшеклассников. Те раздражённо огрызнулись.

Старшие обошли Али как кучу листьев. Когда проходили мимо Йоара, Теда и художника, одна из девочек бросила брезгливый взгляд на их испачканную одежду и прошипела подругам: «Несёт, как от бездомных».

Йоар воспринял это очень болезненно: на нём же мыло, чёрт возьми, его одежда никогда не была чище! Али фыркнула:

– Ты видела волосы у этой девчонки – прямо идеальные! Как у неё так получается? Она спит стоя? Эльфы залетают к ней в окно каждое утро и нашивают одежду прямо на неё?

– Эльфы не летают, идиотка, – уверенно ответил Йоар.

И между ними разгорелся спор – есть ли у эльфов крылья. Али была убеждена, что есть. Йоар был уверен, что эльфы живут в лесу и ходят с луками и стрелами. Али что-то пробурчала ему – возможно, «тупой осёл» – и они подрались. Как обычно. Их прервал вскрик – но не от Али или Йоара. Из лестничной клетки. Девочка с идеальными волосами поскользнулась и упала: кто-то оставил мыло на ступеньках.

Вот так всё и началось. Случайность.

На следующий день девочка с идеальными волосами пришла в школу на костылях. «У меня сломана нога!» – очень серьёзно сказала она учителям, быстро сообразив, что это способ не ходить на физкультуру. Девочка с идеальными волосами терпеть не могла физкультуру, потому что там приходилось переодеваться в одной раздевалке с девочками, которые были далеко не идеальными, а это могло быть заразным. Так что нога была сломана целых два дня – пока несчастная девочка не потеряла память, потому что мимо окна столовой прошла симпатичная собака. Девочка с идеальными волосами выбежала её погладить, забыв взять костыли.

Надо признать: собака была невероятно симпатичной. Даже Тед, который относился к собакам примерно так же, как девочка к физкультуре, вынужден был это признать. Выглядела как плюшевый медведь из плоти – что, может, и не звучит особо мило, но было именно так. В любом случае – это была школа. А в школе все знают одно: пара костылей, оставленных без присмотра в комнате, рано или поздно окажется на крыше. Что одноклассники девочки с идеальными волосами и несломанной ногой немедленно и осуществили.

Поэтому очень пожилому уборщику школы пришлось лезть за костылями на крышу. Была весна, но зима об этом не знала – ночью температура всё ещё опускалась ниже нуля, и на крыше было скользко. Пожилой уборщик оказался в больнице: упал и сломал ногу по-настоящему.

Вот как молодой человек, которому предстояло изменить мир, получил работу временного уборщика.