Текст книги "Мои Друзья (ЛП)"

Автор книги: Фредрик Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

МОИ ДРУЗЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Луиза – подросток, лучшая разновидность человека. Доказательства просты: маленькие дети считают подростков лучшими людьми, и сами подростки считают подростков лучшими людьми. Только взрослые так не считают. Что, разумеется, объясняется тем, что взрослые – худшая разновидность людей.

Сейчас последние дни перед Пасхой. Совсем скоро Луизу выдворят с художественного аукциона за порчу ценной картины. Старушки будут визжать, приедет полиция – и всё это совершенно не входило в её планы. Скромность не позволяет хвастаться, но у Луизы был безупречный план, и это не ее вина, что она ему не последовала. Потому что иногда Луиза – гений, а иногда – нет, и беда в том, что гений и негений живут в одной голове. Но план? Был безупречен.

Аукцион – из тех, куда ходят баснословно богатые люди покупать баснословно дорогое искусство. Подросткам там не рады, особенно подросткам с рюкзаками, набитыми баллончиками с краской. Богатые взрослые насмотрелись в новостях про «активистов», которые прорываются на выставки и уродуют знаменитые полотна, поэтому вход охраняют секьюрити весом в сто сорок килограммов при абсолютном нуле чувства юмора. Из тех, у кого столько мышц, что некоторые из них не имеют латинских названий – просто потому, что в эпоху, когда говорили по-латыни, таких идиотов ещё не существовало. Но это не должно было стать проблемой, потому что план предусматривал проникновение незамеченным. Единственная слабость плана заключалась в том, что его предстояло осуществить самой Луизе. Но начало, надо признать, было многообещающим: аукцион проходил в старой церкви. Это знают все, потому что все богатые люди на аукционе без конца говорят друг другу: «А вы знали, что это старая церковь?» Богатые очень любят напоминать друг другу, насколько они богаты – настолько, что могут покупать вещи у самого Бога.

Через пару дней, на Пасху, никто в этом зале не вспомнит о Боге – Богу будет нечего им продать. Но в том и величие Бога: Он понимает нужды людей, а потому в церквях всегда есть туалеты. Именно через туалетное окно Луиза и проникла внутрь – строго по плану. Её подруга Рыбка научила её этому. Рыбка лучше всех. Например, лучше всех теряет вещи и лучше всех их ломает – но больше всего она преуспела в том, чтобы ломать замки. А Луиза? Она не умеет почти ничего, зато умеет злиться. Скромность, конечно, не позволяет, но она в этом мирового класса. И злится она особенно сильно, когда богатые покупают искусство – потому что богатые взрослые хуже всех, а самое страшное надругательство над искусством – повесить на него ценник. Вот почему богатые взрослые ненавидят то, что Луиза рисует на стенах домов: не потому, что они любят стены, а потому что ненавидят существование красоты, доступной бесплатно.

Итак, Луиза пролезла в окно с рюкзаком, набитым баллончиками, и безупречным планом. Оказавшись внутри туалета, она немного постояла и нарисовала на стене очень реалистичный портрет охранников. Поверхностный художник изобразил бы их быками – шеи у них были такие толстые, что голова начиналась неизвестно где. Но Луиза никогда бы так не поступила. Она умеет видеть людей изнутри, поэтому нарисовала охранников медузами. Потому что медузы, как и охранники, лишены и хребта, и мозга.

Затем надела белую рубашку и растворилась в толпе.

Надо сказать, Луиза ненавидит в себе многое, но больше всего – рост и вес. Всё детство она мечтала об одном: быть меньше. Ей не нравится её тело – его слишком много. Не нравится голос – он слишком низкий. Не нравится мозг – он всегда велит ей говорить, когда она нервничает. Больше всего ей не нравится сердце – оно нервничает всегда. Глупое, глупое сердце.

Казалось бы, такого человека должны были заметить сразу. Но богатые взрослые почти ничего не замечают – кроме зеркал. По всем стенам развешаны дорогие картины, шедевр за шедевром, но зал полон людьми, которые старательно высматривают свои причёски в отражении бокалов с шампанским. Группа нарядных женщин фотографируется – не с картинами, а друг с другом. Группа серьёзных мужчин обсуждает любимые полотна – не как произведения искусства, а как инвестиции, словно речь идёт об украшенных рамками банкнотах. Потом мужчины переключаются на гольф, женщины громко хохочут над чем-то восхитительным, потому что в их жизни всё самое лучшее, все такие замечательные, и разве не потрясающе, что здание – старая церковь? Разумеется, никто из них не решается говорить о картинах – они слишком боятся случайно подумать что-то не то. Нужно, чтобы кто-то другой сначала составил мнение – тогда и они будут знать, что им позволено любить. Одна из женщин возвращается из туалета с выражением ужаса: кто-то нарисовал там «граффити», запах краски уже дал ей мигрень.

– Граффити! Какой кошмар! Вандализм! – восклицает одна из женщин, но другая шепчет:

– Подождите… а вдруг граффити – часть экспозиции? Вдруг это… искусство?

Паника расползается по группе, как лужа в палатке. Ведь а вдруг они ошибутся? Женщины бросаются к мужчинам, обсуждающим гольф, – спросить, искусство ли это. Один из мужчин интересуется: «Ценник есть?»

Женщины качают головами и смеются. Ценника нет – значит, не искусство, фу, как хорошо! Мужчины снова показывают на стены и снова говорят об инвестициях. Самой лучшей инвестицией во всей церкви они называют одну картину и говорят: «Та, с морем» – словно это всё, что она из себя представляет: синяя и дорогая.

Злиться? Луиза не понимает, как можно быть чем-то иным.

Среди мужчин и женщин скользят официанты в белых рубашках с подносами закусок – богатые люди любят крошечную еду. Всё остальное должно быть большим, кроме налогов и бутербродов. На официантов никто не смотрит в глаза: прислуга так мало значит для богатых взрослых, что они даже не реагируют на то, что один из официантов почему-то с рюкзаком.

Луиза мягко скользит сквозь толпу – когда всю жизнь чувствуешь себя слишком большой, быстро учишься не мешать окружающим. И только когда она замечает ту картину, которую искала, в ней вдруг поднимается паника. Картина делает её такой счастливой, что ей кажется: все вокруг слышат, как глупое глупое сердце колотится у неё в груди. Но никто не реагирует. Что, в общем-то, не удивительно: если ты взрослый, ты давно забыл, как это звучит.

«Та, с морем» написана всемирно известным художником «К. Жа». Это самая дорогая картина на всём аукционе, и все её хотят – не за то, чем она является, а за её историю. Говорят, что это самая первая картина К. Жа, написанная им в четырнадцать лет, – работа вундеркинда. Так началась его карьера. Но мужчинам, говорящим о гольфе, нет до этого дела. Они с жаром объясняют женщинам с шампанским, что картина – «чертовски выгодное вложение» совсем по другим причинам. Газеты пишут, что художник – наркоман, что он совсем плох и больше не выходит из дома. Так что если покупателю очень повезёт – тот может умереть! Можете себе представить, сколько тогда будет стоить картина!

Все смеются. Луиза сжимает кулаки.

Картина и без того дорогая. Настолько, что перед ней натянута бархатная верёвка. Настолько особенная, что если бедный человек случайно дыхнёт на неё слишком близко, картина может оскорбиться. Рядом с верёвкой стоит маленькая старушка в бриллиантах с очень несчастным видом – впрочем, других выражений её лицо, судя по всему, уже не производит: оно пережило столько пластических операций, что напоминает кроссовок, завязанный слишком туго.

– Вот она, «Та, с морем»! – шипит старушка недовольно мужу: картина оказалась меньше, чем она ожидала. Бедняжка, видимо, воображала море попросторнее.

Её муж – старик с часами размером со взрослую черепаху и в настолько обтягивающих брюках, что его зад выглядит так, словно у него есть собственный зад, – даже не смотрит на картину. Он читает табличку рядом с ней, изучая примерную стоимость. Вид у него счастливый: не каждый может купить такие картины, а значит, он – не каждый. Старушка говорит, что жаль, что картина не оранжевая, – у них в этом году на даче много оранжевых вещей. Тон у неё такой, словно она раздражена тем, что мороженое не похоже на огурцы, а дверные ручки – на оперу: мол, весьма невежливо со стороны мира не подстраиваться под все её желания в любую минуту.

– Чарльз, может, вставим её в оранжевую раму? – предлагает она, но старик не отвечает: рот у него набит крошечными бутербродами.

Луиза ненавидит их всех. Мужчин с инвестициями и женщин с фотографиями, старушку с декором и старика с потреблением. Господи, как она их ненавидит. Нужно знать об этом, иначе не понять, что картина может сделать с человеком.

В рюкзаке у Луизы, помимо баллончиков с краской, лежат паспорт и старая открытка с неровными буквами: Здесь так красиво, солнце светит каждый день. Скучаю, скоро увидимся. – Мама. Нужно знать и об этом, чтобы понять: когда Луиза наконец пробирается сквозь толпу и встаёт у верёвки перед картиной, которую все остальные считают морским пейзажем, – она больше не в старой церкви. Она не одна. Она даже не злится – даже на подругу Рыбку, мастера по взлому замков, которая так и не научилась выбираться обратно.

Однажды Рыбка и Луиза ночью пробрались в тату-салон и сделали друг другу татуировки. Луиза нарисовала на плече Рыбки сердце – самое красивое сердце, которое та когда-либо видела. Потом Рыбка сделала татуировку Луизе на предплечье. Вышло поразительно уродливо, почти невероятно отвратительно – потому что Рыбка была лучше всех во всём, кроме рисования. Татуировка изображала одноруким человека на дереве, и Луиза не любила ни одну картинку сильнее. Когда они с Рыбкой впервые встретились в групповом приюте, где никто не решался спать, Рыбка всю ночь шептала ей анекдоты. Любимый звучал так: «Как снять однорукого с дерева? Помахать ему!»

Никто не умел смеяться над собственными шутками так, как Рыбка. Луиза никогда не слышала лучшего звука и не встречала более масштабного человека. Иногда Рыбка взламывала мороженицы по ночам – она очень любила мороженое, но чаще – магазины красок, потому что Луизе были нужны баллончики. Однажды – магазин инструментов ради отвёрток, но сотни раз – служебные входы кинотеатров, чтобы проникнуть на ночные сеансы, потому что не было ничего, что Луиза любила бы больше кино.

В семнадцать лет они почти каждую ночь спали рядом в приюте – с пятнами мороженого на одежде и чужим смехом в лёгких, придвинув комод к двери, сжимая в руках отвёртки на случай, если кто-то попытается войти. К стольким странным вещам привыкаешь, когда растёшь без родителей, – и так быстро привыкаешь к тому, что у тебя есть только один человек, которого ты любишь, что от этой привычки уже не избавиться.

Луизе было больно, но Рыбке – больнее. Луиза ненавидела реальность, но Рыбка совсем не могла её выносить. Луиза попробовала наркотики несколько раз, Рыбка – не смогла остановиться. Луизе ещё не было восемнадцати, когда Рыбке исполнилось восемнадцать и её больше не пустили в приют. Рыбка пообещала, что всё будет хорошо, но Луиза была её единственным хорошим человеком, и после достаточного количества ночей порознь Рыбка нашла других. Она бежала от реальности – в бутылки, в туман. Взрослые всегда думают, что могут защитить детей, не пуская их в опасные места. Но каждый подросток знает: это бесполезно, потому что самое опасное место на земле – внутри нас. Хрупкие сердца ломаются и во дворцах, и в тёмных подворотнях одинаково.

Луиза одна на этой планете уже три недели – именно тогда взрослые солгали, сказав, что Рыбка покончила с собой. Это неправда. Когда Рыбка умерла, ни один взрослый не заскучал по ней – так всегда бывает, если ты сирота и вырастаешь в десяти разных приютах. Легко тогда свалить всё на передозировку. Но Луиза знает правду: Рыбку убила реальность. Её задушила клаустрофобия бытия на этой планете. Она умерла от постоянной боли.

Нужно знать всё это о Луизе, иначе не понять, что может значить картина. Что существует скорость биения сердца, которую не помнишь, когда перестаёшь быть молодым. Что есть искусство такой красоты, от которого подростку становится тесно в собственном теле. Что бывает счастье такой силы, что оно почти невыносимо, – душа будто выбивается сквозь кости. Можно увидеть картину – и на одно-единственное мгновение жизни, на один-единственный вдох, забыть бояться. Если вы это переживали, вы знаете, о чём речь. Если нет – объяснить, наверное, невозможно.

Потому что это не морской пейзаж. Только законченный взрослый мог так подумать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Старушка ещё не заметила Луизу – это часть плана. Для человека на удивление высокого роста Луиза на удивление хорошо умеет быть невидимой. Секрет прост: нужно знать, что ты ничего не значишь ни для кого. Что ты ничто.

Старушка, напротив, чувствует себя весьма значительной особой и поэтому весьма заметна. К тому же она сейчас занята: только что заметила мужчин и женщин, обсуждающих инвестиции, и фыркает: «Смотри, Чарльз! Теперь сюда пускают кого попало – даже этих вульгарных нуворишей-выскочек. Посмотри на них! Ни вкуса, ни стиля!»

«Нувориш» она произносит таким тоном, словно это название страшной болезни, – потому что таким людям, как она, всё должно быть старым: антикварная мебель, выдержанное вино, старые деньги. Новыми должны быть только спортивные машины и тазобедренные суставы. Чем богаче становятся такие люди, тем меньше вещей им нравится, пока наконец они не богатеют настолько, что начинают ненавидеть даже других богатых – и это, пожалуй, единственное, что Луиза в них почти ценит.

Старушка недовольно смотрит на мужа: «Ты слушаешь, Чарльз?»

Старик отвечает: «Да, да, дорогая. Слушаю. Купим эту, с морем. Как там художника зовут? «К. Жа»? Что за имя такое? Как думаешь, там ещё есть эти бутербродики?»

Никто не замечает, как Луиза расстёгивает рюкзак с баллончиками. Никто не замечает, как она ныряет под верёвку и подходит ближе к картине. Ей никогда не объяснить, что она чувствует, глядя на неё. Наверное, вот так ощущается рождение ребёнка, думает она: словам это не поддаётся. Скучаю, скоро увидимся. – Мама, написано на открытке в рюкзаке. Луиза тянется к самому дну сумки.

– Эй вы! Что вы себе позволяете! Нельзя так близко подходить к картине! – раздаётся вдруг голос сзади.

Это старушка, она звучит очень сердито, но у человека, которому так натянули кожу, что щёки начинаются прямо за ушами, сложно понять, что он на самом деле чувствует. Эмоциональный диапазон старушки примерно соответствует диапазону торшера.

Вот тут Луиза и сходит с плана. Не по вине плана – просто мозг у неё иногда немного тесноват для гения и негения одновременно. Луиза оборачивается со слезами на глазах и обрывает старушку:

– Это не морской пейзаж!

Старушка стремительно делает два шага назад и смотрит на Луизу так, будто на неё только что напал предмет мебели. Оно что, только что с ней заговорило?

– Вы… вы в своём… Немедленно отойдите от картины! – командует она, едва не падая в обморок от подобной дерзости.

Но Луиза спокойно стоит по другую сторону верёвки и моргает, сдерживая слёзы. Она говорит тихо:

– Это не морской пейзаж. Вульгарная нуворишка-выскочка.

Старушка приходит в такую ярость, что едва не задыхается. Она хватает мужа так сильно, что он давится крошечным бутербродом и тоже едва не задыхается.

– Чааарльз! – вопит старушка, и старик разбрызгивает хлеб по всем её бриллиантам, а потом яростно указывает пальцем на белую рубашку Луизы – словно воображает, что указательный палец умеет плеваться огнём и мгновенно внушать окружающим страх.

– Вы там! Стоять! Я хочу поговорить с вашим начальством! – командует он.

К его ужасу, Луиза ничуть не боится указательных пальцев – она же не кнопка лифта, – поэтому спокойно отвечает:

– Я здесь не работаю.

Тогда старик тянется к следующему козырю: «В таком случае я хочу поговорить с вашими РОДИТЕЛЯМИ!» – требует он с лёгкой брезгливостью, оглядываясь в поисках того, что, кажется, представляет себе в виде двух шимпанзе, держащих буклет о контрацепции вверх ногами.

Тут старушка замечает рюкзак, и всё сразу встаёт на свои места – она отлично знает, что означают молодые люди с рюкзаками.

– Чарльз! У неё в рюкзаке краска! Она одна из этих активистов! Зови охрану, Чарльз, она собирается испортить картину!

– Это говорит женщина, которая хочет повесить её на даче… – бормочет Луиза.

Затем она оборачивается и тонкой ручкой рисует крошечную рыбку красными чернилами прямо на стене рядом с картиной.

Это не было частью плана. Она собиралась только посмотреть на картину – думала, этого будет достаточно. Но мозг тут ни при чём: что-то в сердце вдруг захотело, чтобы картина знала – она была здесь. Она и Рыбка. Глупое, глупое сердце.

Старушка кричит в панике, старик бежит за охранником. Но всё равно было мило с его стороны, решает Луиза. То, что он сказал. Что подумал, будто у неё есть родители.

Скоро увидимся. – Мама, говорит открытка в рюкзаке. На лицевой стороне – репродукция знаменитой картины К. Жа. Сколько Луиза себя помнит, она хотела увидеть её живьём. Они с Рыбкой всё время об этом говорили – что однажды придут сюда вместе. А теперь? Теперь она не может объяснить, что чувствует. Когда они с Рыбкой пробирались в кинотеатры, там иногда показывали фильмы, где женщины пытались объяснить, каково это – стать матерью. И у всех был одинаковый вид: подавленный и не находящий слов. Стать родителем? Кто-то сказал, что это невидимая приливная волна, которая накрывает с такой силой, что дыхание перехватывает навсегда. Всю оставшуюся жизнь задыхаешься, сказал кто-то другой, – потому что это любовь такой величины, что она выдавливает воздух из лёгких. Все вокруг думают, что ты остался прежним, сказал третий, – но сам ты не понимаешь этого, потому что чувствуешь чёткое «до» и «после». Совершенно новый ты.

Вот как для меня эта картина, думает Луиза. Но всё равно было мило со стороны старушки – думать, что Луиза собиралась картину испортить. Как будто что-то могло её тогда остановить.

Дамочка, думает Луиза, если бы я хотела уничтожить картину – от этого здания осталась бы зола. Я невероятно умею всё разрушать, дамочка. Все, кого я люблю, умирают.

Теперь к ней несётся охранник – или, точнее, переваливается: сто сорок килограммов и маленькая, яростная голова наверху. Луиза крепко сжимает красную ручку.

Она ненавидит, когда взрослые её касаются. Так и бывает, если ни разу в жизни не встретил взрослого, которому можно доверять. Отец ушёл до её рождения – не хотел быть отцом. Но мать, может быть, хотела быть матерью, хотя бы немного? Может, и её накрыло приливной волной, когда родилась Луиза? Скучаю, говорит открытка – плохим почерком. Единственное, что Луиза помнит о маме, – голос с колыбельной. Они приехали из другой страны, Луиза ничего о ней не помнит. Она так и не узнала, что они там оставили, – но раз это место оказалось лучше, там явно было нехорошо. Когда Луизе было пять лет, мать оставила её у соседей. Вышла за дверь и не вернулась. Полиция искала её несколько месяцев, но мать слишком хорошо умела быть невидимой – и это, пожалуй, единственное, что дочь унаследовала от неё. Время – странная вещь, когда тебя бросили. Если тебе пять лет, когда родитель уходит, уход не происходит в один конкретный день. Он происходит каждый день. Никогда не останавливается. Луиза выросла в приютах. Поначалу она говорила только на маминой языке, и когда пыталась подражать другим детям, те смеялись над ней – или хуже. Долгое время после этого она почти совсем не говорила. Она помнит, как трудно было спать в тех домах: что-то постоянно билось о стены – иногда тарелки, иногда стаканы, иногда люди. Иногда другие, иногда она сама. Нигде не задерживались надолго, несколько раз переезжали; некоторые приюты были жуткими, некоторые страшными, некоторые опасными. Только один был красивым.

Ей тогда было шесть или семь. Дом был таким же, как все остальные, – полным кричащих людей и тихих страхов, – но на холодильнике в углу кухни висели открытки с репродукциями знаменитых картин. Это было её раем. Она так и не узнала, кто приколол их туда, – наверное, кто-то вроде неё, кто побывал здесь раньше и хотел сказать следующим детям: есть другой мир. Искусство – это сочувствие.

Одна из открыток изображала картину с морем, которая не была морским пейзажем. Это была первая вещь, которую Луиза украла, – первая красивая вещь, которой она когда-либо касалась. Несколько лет спустя она оказалась в приюте, где кто-то смеялся, – это была Рыбка. Они принадлежали друг другу с первой секунды. По ночам они спали так близко, сжимая в руках отвёртки, что если Луиза просыпалась и чувствовала, как бьётся сердце, – она не всегда понимала, её ли это сердце или Рыбкино. Рыбка научила её понимать языки других детей в приюте – в основном, конечно, ругательства, потому что в этом плане Рыбка была настоящим гражданином мира. Но именно когда Рыбка начала пробираться с ней в кино, Луиза научилась говорить по-английски, как американские кинозвёзды. По ночам она лежала рядом с Рыбкой и шептала целые сцены из великих мелодрам. Всё равно многих слов в любом языке она не понимала. Вскоре после этого в дверь позвонила полиция – сказать, что нашла маму Луизы.

Детский мозг устроен peculiar образом – интерпретирует всё по-своему. Луиза давно мечтала об этом, но то, что сказал полицейский, было непостижимо. Рыбке пришлось объяснять: «Уведомить родственников» означает сообщить тем, кто заботится. Значит, Луиза – родственник. «Скончалась» означает умерла. «Злоупотребление алкоголем» означает, что мать пила и умерла. Утонула изнутри. Детский мозг так богат воображением: Луиза услышала всё это, но выросла не со страхом алкоголя – а с невыносимым страхом воды.

В следующий раз, когда они пошли в кино, Рыбка выбрала очень старый фильм – она знала, что Луиза любит их больше всего, – и там известная певица играла главную роль. В одной сцене та пела колыбельную ребёнку, и Луиза вдруг узнала её: это никогда не был голос матери, который она помнила, – это был вот этот голос. Мать оставляла пятилетнюю Луизу наедине с телевизором на столько часов, что в конце концов девочка перестала понимать, чей голос чей – мамин или из старых фильмов. Когда Луиза поняла, что она – человек без воспоминаний, она заплакала. Но Рыбка сидела рядом и сказала: «Да провались оно пропадом – почему твой тупой мозг должен решать, что было, а чего не было? Ты можешь оставить это воспоминание себе, оно твоё!»

Луиза оставила. Воображение – единственное оружие ребёнка. На обороте открытки с картиной она написала послание – то, которое хотела бы получить, как будто её ждали и любили: Скоро увидимся. – Мама.

Она положила открытку в рюкзак и подумала, что однажды они с Рыбкой увидят эту картину живьём, и, может быть, тогда всё будет как в момент, когда супергерои обнаруживают свои способности. Если она когда-нибудь доберётся до моря – может, перестанет бояться воды. Она представляла, что всё будет как в сказках, и что в конце всё как-нибудь кончится хорошо.

Не кончится.

Но вот так начинается её история.