Текст книги "Мои Друзья (ЛП)"

Автор книги: Фредрик Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Двадцать пять лет назад Тед и его друзья жили на улице каждый день, всё лето, неразлучно – до захода солнца. Есть особый способ скучать по кому-то – так скучаешь по лучшим своим людям только в четырнадцать лет: когда расходишься у домов и кожа холодеет, когда они отворачиваются.

– Завтра! – всегда кричал кто-нибудь им вслед.

– Завтра! – всегда обещали остальные, прежде чем раствориться в темноте.

По ночам подростки жили в разных реальностях, но на рассвете снова принадлежали друг другу – на перекрёстке между домами. Каждое утро Йоар приходил туда рано и ждал на перекрёстке. Каждое утро Тед уже сидел на траве, ожидая Йоара.

Йоар никогда не понимал, почему Тед это делал. Они никогда не были лучшими друзьями – их единственным общим был художник. Тед почти не говорил; Йоар говорил почти всегда. Тед никогда не злился; Йоар не бывал никем иным. Йоар уходил из дому рано каждое утро – в то же время, когда мать украдкой уходила на работу, до того, как просыпался отец, – с похмелья и опасный. Тед? Он мог бы спать до обеда, если захочет, – никто бы не заметил.

– Почему ты всегда такой чёртов ранний? – спросил Йоар однажды в июне.

Тед только пожал плечами, глядя в траву. Лето только-только началось, Йоар только что нашёл объявление о конкурсе для художника. Картина ещё не была написана. Всё лучшее ещё ждало их впереди. И всё худшее тоже.

– Живи я в твоём доме – спал бы до обеда, – пробормотал Йоар и лёг на траву.

По его дыханию было видно, что он тут же пожалел об этих словах. Дом Теда был тихим по причине, которую Йоар знал. Мир невероятно изобретателен – у него полно способов ломать детей.

– У тебя есть что-нибудь поесть? – спросил поэтому Йоар, чуть мягче.

Тед кивнул и вытащил из рюкзака печенье. Йоар взял – но не ел.

– Хорошо. Он любит такое, – тихо сказал он, потом неловко кашлянул, скрывая слабость в голосе, и быстро сменил тему: – Как думаешь, что в мире самое лучшее изобретение?

Тед снова пожал плечами.

– Знаешь, что сказала моя мама, когда я её спросил? – вдруг ухмыльнулся Йоар: никто не мог так смешить его, как мать. – Карманы, говорит. КАРМАНЫ! Ну и дурочка, да?

Тогда Тед улыбнулся – потому что никто не умел произносить «дурооочка» с таким безграничным обожанием в каждой «о», как Йоар. Ни один мальчик-подросток не защищал свою мать так, как он. Его мама была доброй, но не всегда умной; Йоар был умным, но не всегда добрым. Тем не менее именно сейчас Тед в глубине души с мамой Йоара согласился. Молча, конечно. Но согласился: карманы – это и правда великое изобретение.

– Карманы?! – с обвинительной интонацией повторил Йоар – как будто умел читать мысли. – Не самолёты, не лекарства, не огонь – ничего? Ты с этим согласен? Тогда вы оба тупые! Знаешь, что моя мама сказала про огонь? Что это не изобретение, а открытие – пещерные люди просто его нашли. Это как… что? Знаешь, что я ей ответил? Раз огонь – открытие, то и карманы – открытие! Потому что карманы – как разрез в штанах. Какой-то пещерный человек сунул руку между ягодицами и решил: «Эй! Тут можно хранить ключи! Давайте сделаем такое в одежде!»

Тед засмеялся: Йоар умел и подраться, и поиграть в футбол, но лучше всего умел быть смешным. Все лучшие его идеи рождались из чувства юмора. Единственное, в чём он не очень хорошо разбирался, – как быть одному. Потому что он ненавидел тишину: именно в тишину приходили его худшие идеи. Поэтому Тед каждое утро делал так, чтобы успеть на перекрёсток раньше него.

Когда художник наконец перешёл дорогу от своего дома, Йоар крикнул «Добрый день!» – хотя было ещё так рано, что никаких других детей во всём городе не было и в помине. По крайней мере, не тех счастливых и безопасных детей, которые не ненавидели каждую минуту, проведённую в школе. Они не жаждали летних каникул так, как Йоар. Им было незачем торопиться выйти в мир – просто ничего весь день не делать.

– Ты поел? На, печенье! Это те, что ты любишь! – скомандовал он художнику, потом, без единого вздоха: – Ты уже начал рисовать картину с морем? Чёрт возьми, надо же начинать рисовать, если хочешь выиграть этот конкурс!

Художник выглядел так, будто не спал всю ночь, и ел печенье такими маленькими кусочками, что они едва считались за крошки. Он не отвечал – потому что не знал, как объяснить, что уже пожалел об обещании написать море. Конечно, у него не выйдет. Он не настолько хорош. Йоар просто хотел, чтобы он закончил – а проблема была в том, что Йоар считал: чтобы закончить, нужно начать. Но это не так работает. Искусство не линейно. Всё, что рисовал художник, приходило из места в голове, куда можно попасть только если не ищешь специально. Если ему говорили «рисуй» – это было как проснуться посреди сна и попытаться досмотреть его заново. Неуверенность в себе – опустошительный вирус. Лекарства нет.

Тед сидел рядом с ними в тишине и желал, что умеет быть смешным – потому что смех лечит любые раны. Но он просто сидел – без единой шутки. Йоар смотрел в землю и очень старался ничего больше не говорить. Но высшее проявление любви – это нытьё: мы ни на кого не ноем так, как на тех, кого любим. Все родители это знают. И все лучшие друзья тоже.

– Ну насколько сложно просто начать рисовать? – поэтому повторил он на пути к морю как минимум пять раз, встречая в ответ только молчание.

На пирсе он продолжал ныть, чтобы художник съел всё печенье, прежде чем они пойдут купаться, и художник не возражал – привык. Но когда Йоар снял рубашку и стали видны все синяки, Тед видел, как сердце художника ломается у него в глазах. Потому что к этому он не привыкал никогда.

Йоар был хорош в футболе – его всегда хотели в команду, – потому что всегда бросался в любой подкат с разбегу. Он научился так делать, чтобы не отвечать на вопросы о синяках. Много лет спустя Тед иногда думал: может, поэтому художнику так долго не давалась картина с ними у моря – ему не хватало нужных красок для тела Йоара.

Многие дети бегут к двери, когда слышат, что отец возвращается – но никто так быстро, как Йоар. По ночам он лежал в кровати и считал, сколько раз металл ключа скрёбся о металл замка, прежде чем отцу удавалось попасть. Чем больше скрёбов – тем пьянее был отец. Самыми опасными были ночи, когда тот сдавался и звонил в дверь: тогда Йоар мчался открывать, чтобы мать не получила первый удар. Отец бил их, будто они не люди.

Иногда на следующий день отец сожалел, обещал не повторять – как это делают такие мужчины. Но иногда он вообще не помнил, что произошло: просыпался с кровью на костяшках и шёл на кухню, не зная, кого он разнёс на куски прошлой ночью.

То, что Йоар вообще был способен любить после всего этого, – невероятно. То, что он умел любить так, как любил художника, – чудо.

Им должно было исполниться пятнадцать тем летом – и все, кто видел Теда, наверное, думали: он знает своих людей всю жизнь, они такое очевидное продолжение друг друга, как хвост у собаки. Этот возраст не возвращается никогда – когда каждый друг детский. Мы меряем все остальные увлечения по этому. Но на самом деле художник и Йоар были у Теда лишь несколько лет – тогда как те двое всегда имели друг друга. Тед стыдился своей зависти. Двадцать пять лет спустя – до сих пор стыдится.

Когда они в тот июньский день вышли из воды, Тед осторожно достал один из альбомов художника из рюкзака и написал в нём кое-что. Немного позже, когда Йоар лежал на спине на пирсе и его худое тело сохло под солнцем, он предсказуемо спросил: «Как ты думаешь – что в мире самое лучшее изобретение?» Художник взглянул на свой альбом и прочёл вслух: «Карманы!»

Глаза Йоара расширились, и он сначала воскликнул: «Как ты вообще…?» – потом посмотрел на Теда и на альбом, потом снова на художника и пробормотал: «Идиоты! Вы оба чёртовы идиоты!»

Йоар, пожалуй, разозлился бы на Теда, если бы так не любил смех художника. Но Господи, как тот смеялся, – и этого было достаточно, чтобы у Теда с Йоаром нашлось что-то общее. Когда они смеялись все вместе – они принадлежали друг другу.

Тед никогда в жизни не чувствовал себя таким смешным.

Художнику тоже был нужен их смех – может быть, больше, чем кто-то понимал. Той весной он смеялся всё меньше и меньше, и почти совсем перестал рисовать. Но в тот день он пытался рисовать – честно, по-настоящему пытался, потому что ненавидел разочаровывать Йоара. Иногда, когда художник нервничал, у него чесалась кожа – и иногда одно плечо начинало подёргиваться, как бы подпрыгивая под футболкой. Он часто так стыдился этого, что плакал. С ним что-то было не так, он знал это – мозг усваивал информацию в неправильном порядке. Он никогда не хотел играть с другими детьми: просто сидел в углу и рисовал. Родителям часто говорили, что их ребёнок «не такой, как все». Они этому верили – что, к сожалению, означало: они так и не испытали невероятной радости иметь особенного ребёнка.

Взрослые часто думают, что уверенность в себе – это то, чему ребёнок учится. Но маленькие дети от природы неуязвимы. Это неуверенности нужно учить. И как же хорошо художника учили: у мира тысячи лет практики прокалывать лёгкие детей, которые не такие, как все. В детском саду взрослые долго не понимали, что художнику неприятны прикосновения. А другие дети поняли сразу – и подкрадывались, тыкали в него, пока он не кричал. Иногда он начинал бить руками в панике, и его не могли успокоить, и тогда вечером родителей вызывали к педагогам. Уже в пять лет он научился узнавать стыд в их глазах.

Скоро другие дети открыли, что он боится замкнутых пространств. И однажды затолкали его в ящик для хранения на школьном дворе и сели на крышку. Он лежал там скрючившись, плача, так долго, что думал, что умирает. В конце концов дети уже и не держали крышку – но он так и не решался попытаться открыть её.

Потом раздался один долгий вой. За ним – другой. И вдруг солнце ослепило художника. Это был Йоар – тоже пятилетний, – он распахнул крышку ящика. Остальные дети побежали к педагогам, плача: носы и губы у них кровоточили. Это был первый день Йоара в детском саду – и последний день одиночества для мальчика из ящика. После такого делаешь всё возможное, чтобы не разочаровать друга.

Им было по двенадцать лет, когда они познакомились с Тедом: Йоар въехал в него на велосипеде, потому что Йоар умел многое, но торможение – плохо. «Познакомились» – наверное, неправильное слово. С Йоаром никто не «знакомился»: со стихийным бедствием не знакомятся, в него попадают. Йоар и художник скучали, и Йоар придумал: съехать на велосипедах со самой крутой горки в городе, через пролом в заборе старой заброшенной гавани, выехать на пирс на полной скорости – и в воду. Пирс был их тайным местом, забытым миром, никто другой не знал о его существовании. Но в тот день на его конце стоял странный маленький мальчик. «ОСТОРОЖНО!» – крикнул Йоар, но было поздно. Велосипед ударил Теда, и оба оказались в воде. Йоар вынырнул сразу, а другого мальчика не было видно. Художник стоял на пирсе и почти целую минуту думал, что они только что кого-то убили. Потом вдруг Йоар крикнул: «ВОН ОН!» – и художник нырнул без раздумий. Они вытащили Теда на пирс, и тот откашлял воды, достаточно, чтобы утопить небольшую лошадь. Он испуганно моргнул на художника, а тот улыбнулся в ответ и произнёс первые слова: «Отлично спрятался!»

Тогда Тед улыбнулся. Вот сколько времени нужно, чтобы стать лучшими друзьями. Целая жизнь. Одна секунда. Но потом он вдруг ужаснулся.

– Твой велосипед! – пробормотал он Йоару и посмотрел на воду, куда тот утонул – как будто это была вина Теда.

– Ничего, он был одноразовый, – пожал плечами Йоар.

Несколько минут прошло, прежде чем Тед понял: это значит, что Йоар его украл. Йоар очень медленно и терпеливо объяснил: на своём велосипеде в этом чёртовом городе не катаются – неужели непонятно? Кто-нибудь украдёт!

Несколько дней спустя Йоар с художником пошли домой к Теду после школы. Первый раз в жизни они знали кого-то, кто живёт в отдельном доме. Пусть самом дешёвом и ветхом в городе – неважно: у Теда была своя комната в подвале.

– Кто это вообще такой? – пробормотал Йоар. – Какой-то принц что ли?

Комната была холодная и пахла сыростью, но для двенадцатилетних своё пространство – верх роскоши, а лестница между ними и взрослым миром – как ров вокруг замка. Йоар ходил по комнате, кланяясь мебели и торжественно говоря: «Ваше высочество Шкаф, рад знакомству! Ваше величество Обои, счастлив видеть!» По его мнению, обои – это типичная черта высшего класса. Проходя по комнате, он делал вид, что заблудился – такая она была большая. «Алло?» – кричал он от книжного шкафа. Книжный шкаф – тоже признак высшего класса. «Алло? Вы меня слышите? Я в библиотеке!» – вопил он. Художник хохотал. Очарование было мгновенным: сердце Теда потянулось к ним обоим, как растение к солнцу.

Вечером они ушли домой на ужин: художник не решался есть у чужой семьи, а Йоар не хотел оставлять мать одну с отцом. В вечера, когда отец уходил, Йоар всё равно оставался: они с мамой смотрели телешоу с знаменитостями. Мама обожала такие, потому что знаменитости всегда выглядели счастливыми. Но художник вернулся к Теду после ужина в тот первый вечер – и вскоре стал делать это почти каждый вечер: всегда стучал осторожно в подвальное окно, и это звучало как шаги ящерицы по стеклу. Он никогда не звонил в дверь наверху и избегал родителей Теда, как избегал всех взрослых: знал, что делает им неловко. Всю жизнь ему говорили, кто он и кем не является: странный мальчик, не такой, как другие, совсем не мальчик. Но в подвале у Теда он сидел на полу и рисовал всё, что не решался рисовать нигде больше: сначала супергероев и ужасных монстров – потому что Тед любил таких. Потом, ближе к ночи, – тела. Сначала одетые. Потом – нет. Иногда, когда ему было особенно грустно, он давал обнажённым мужчинам крылья ангелов.

Тед привык засыпать под звук карандаша и дыхание друга, просыпаться в пустой комнате с открытым подвальным окном на ветерке. Потом Тед часто прокрадывался в родительскую ванную и считал таблетки в шкафчике. Отец Теда болел раком – поэтому дом был тихий и поэтому Теду позволяли жить в подвале, чтобы не беспокоить отца. Ванный шкафчик был полон обезболивающих. Художник брал таблетки понемногу – Тед заметил это чисто случайно. Художник хранил их в коробке в рюкзаке, как будто строил бомбу. Тед никогда не говорил, что знает. Но за несколько недель до того лета, когда им должно было исполниться пятнадцать, художник перестал рисовать, потом перестал есть – и тогда Тед рассказал Йоару. Вот почему Йоар решил записать его на тот конкурс, и вот почему каждое утро просил Теда приносить печенье.

Трудно сказать «я люблю тебя» в четырнадцать лет. И совершенно невозможно решиться прошептать: «Не причиняй себе вреда, потому что этим ты причинишь вред и мне тоже».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

– Я не могу взять на себя ответственность… – шепчет Тед на вокзале двадцать пять лет спустя.

Он держит чемодан в одной дрожащей руке, прах лучшего друга – в другой. Когда он отступает назад, Луиза впервые замечает, что он прихрамывает.

– Ладно, – тихо говорит она.

– Ладно? – удивлённо повторяет Тед, вытирая глаза за кривыми очками – ужасно стыдясь своих слёз.

– Да. Ладно. Больше не буду вам мешать, – говорит она и оборачивается.

– Ладно… – растерянно кивает он, потому что самое странное, что может случиться со взрослым мужчиной в середине спора, – это вдруг победить в нём.

Она бросает на него последний взгляд и говорит: «Не причиняйте себе вреда».

Тед изо всех сил старается не показать, что слышит в ней художника – Господи, как он старается. Он берёт себя в руки, как и положено серьёзному взрослому, и коротко бормочет:

– Прости… прости, что повысил голос.

Он вытягивает шею, пытаясь стать вровень с ней, как будто это сделает его более взрослым. Луизе это напоминает маленького жирафа, что почему-то напоминает ей об ангелах. Связь может показаться неочевидной, но она не верит в ангелов, а Рыбка была ими помешана. Когда они познакомились, Луиза никогда не рисовала людей – только животных, чаще всего жирафов: их тела выглядели так, как она себя чувствовала – очень высокими и очень широкими, но совсем не там, где надо. Рыбка всегда говорила, что если умрёт, то вернётся к Луизе ангелом – только в виде жирафа, чтобы та её узнала. Луиза всегда хохотала до истерики. Жираф посреди города – даже в виде ангела Рыбка не умела быть незаметной. Была бы идиоткой вовеки.

Луиза грустно улыбается про себя, поднимая коробку с картиной. Она смотрит на другой конец перрона, где группа молодых людей в чёрном курит неровные самокрутки и пьёт из бутылок в бумажных пакетах. Потом говорит:

– Не беспокойтесь. Езжайте. Я просто подойду к вон тем приятным ребятам и попрошу их помочь продать картину. Вполне надёжные с виду…

Тед вздыхает так глубоко, что рядом с ним точно не стоило бы строить карточный домик.

– Но… нет! Что вы делаете? Не ходите…

Он делает два шага следом, и Луиза театрально оборачивается.

– Простите? Разве вы не спешите на свой ПОЕЗД?

Тед гипервентилирует, сдерживая раздражение.

– Вы в своём уме? Нельзя подходить к незнакомым мужчинам с картиной такой стоимости! – шипит он.

– Почему? Потому что могут похитить? – фыркает она.

Тед не может придумать умный ответ, поэтому из чистого инстинкта произносит единственное, что любой мужчина средних лет на всей планете может сказать раздражающему подростку:

– Вы разве не… должны быть в школе? Или что-нибудь?

Она морщит нос.

– Пасха.

– Ладно, ладно, но вы ещё ребёнок, кто-то же должен вас искать?

– Мне восемнадцать. Меня никто не ищет.

– Я только пытаюсь вам помочь! – настаивает Тед и ставит чемодан и коробку с прахом, чтобы помассировать виски.

Она быстро кивает:

– Ладно? Тогда помогите! Вы сказали, что едете домой – и там есть кто-то, кто поможет продать картину! Возьмите меня с собой, продадим картину, и я вернусь сюда после Пасхи! Никто даже не заметит, что я уезжала!

Тед разводит руками с такой обречённостью, что случайно бьёт себя по затылку – это само по себе дар: быть настолько неловким, что главным источником угрозы для тебя являешься ты сам.

– А как же приют? Вы упоминали его, правда? Туда можно вернуться? – пробует он.

Глаза Луизы темнеют. – Просто помогите продать картину – и я исчезну из вашей жизни, обещаю! Буду делать всё, что скажете! Но в то место я не вернусь никогда!

Тед трёт веки – и сам не понимает, как мысль вырывается вслух:

– Когда продадите картину, сможете купить это заведение целиком.

Она отвечает так быстро, что слова бьют как пощёчина:

– Только для того, чтобы его сжечь.

Теду трудно тут же не подумать о Йоаре – сидящем на пирсе с зажигалкой в руке.

– Ну, наверное, у вас есть какой-нибудь социальный работник, которому можно позвонить? Или как это работает? – пробует он, но Луиза пожимает плечами.

– Не думаю, что они сейчас работают.

– Почему нет?

– Потому что Пасха!

– Пасха, – эхом повторяет Тед, в раздражении потирая всё лицо целиком.

– Вы немного медленные? Без обид, просто спрашиваю, – очень участливо интересуется Луиза.

Теду, к сожалению, не хватает времени придумать остроумный ответ, потому что голос сзади вдруг требует:

– Вы двое! Билеты есть?

Тед оборачивается к сердитому мужчине в узком галстуке. На груди у него бейджик, который он поправляет так, будто это звезда шерифа из старого вестерна.

– Билеты? – растерянно говорит Тед.

– Я видел, как эта девушка пролезла через турникет за вами! У неё есть билет? – ворчит шериф, закладывая большие пальцы за ремень, словно вот-вот потянется за воображаемым кольтом.

– Возьмите вот это как оплату! Это стоит… – тут же говорит Луиза, протягивая шерифу коробку с картиной.

– НЕТ! – возражает Тед.

Луиза поворачивается к нему с видом искреннего изумления.

– Вы ещё здесь? Я думала, у вас поезд?

Тед так крепко сжимает кулаки в карманах и так громко кричит внутри себя, что его внутренние органы стареют лет на десять. Шериф не вполне понимает, как реагировать, – поэтому решает взять ситуацию под контроль и хватает Луизу за запястье.

– Слушайте! У вас есть билет или нет?

Луиза кричит так, что половина перрона оборачивается. Она вырывается, как будто её обожгли. Рукав задирается – и Тед видит её руку: она настолько покрыта синяками и шрамами, что, кажется, даже воздух причиняет боль её коже.

– Не трогайте меня! – резко говорит она и отступает назад, нащупывая отвёртку в рюкзаке.

Тед узнаёт этот взгляд. Видит в ней художника. Это давит на него так тяжело, что удивительно, как он не оставляет следов в бетоне перрона. Всё, чего он хочет, – остаться одному. Но проблема с теми, кто никогда не хочет разочаровывать друзей, состоит в том, что когда друзья попадают на небеса – они видят всё, что ты делаешь, эти негодяи. Поэтому, когда шериф делает шаг к Луизе, Тед – крайне неохотно – встаёт между ними, подняв руки и зажмурившись.

– Ладно. Ладно, ладно. Я оплачу её билет.

Шериф смотрит на него с удивлением; Тед съёживается, как будто ожидает удара. Шериф, кажется, не знает, как на это реагировать.

– А… ну ладно тогда… – бурчит шериф – чуть разочарованно, как будто очень рассчитывал продемонстрировать свою власть публично.

– Ладно? – радостно переспрашивает Луиза.

– Ладно! – совсем не радостно повторяет Тед и лезет за кошельком.

Билет оплачен, шериф переваливается прочь. Тед берёт чемодан, коробку с прахом и хромает в вагон – но Луиза не идёт за ним. Тед оборачивается в дверях и ворчит:

– Вы идёте или нет?

Луиза смотрит скептически.

– Значит, я могу поехать с вами? Вот так просто? – уточняет она.

– Это именно то, чего вы хотели! – огрызается Тед.

Луиза закатывает глаза.

– То есть я теперь должна вам просто ДОВЕРЯТЬ вот так сразу? А вдруг вы меня убьёте?

– Я не собираюсь вас убивать, – стонет Тед.

– Именно это и сказал бы убийца! Я даже не знаю вашего имени! – возражает она.

– Тед.

– Я – Луиза.

– Знаю.

– Ладно.

– Ладно?

– Ладно! Теперь мы знакомы! Хватит быть таким странным! – раздражённо качает она головой.

– Потому что странный здесь явно я… – бормочет он.

Луиза поднимает коробку в вагон, залезает в него, оглядывается – и немедленно восклицает: «Ого! Тут такие мягкие сиденья! Рыбке надо было учить меня взламывать поезда, а не машины!»

Тед краснеет и избегает взглядов других пассажиров. Луиза, кажется, о чём-то глубоко задумывается, потом добавляет: «А вы знаете, что женщин чаще всего убивают знакомые им мужчины, Тед? Так что если меня теперь кто-то и убьёт, скорее всего, это будете вы!»

Тед закрывает глаза и считает до десяти – по меньшей мере десять раз. Потом находит два свободных места; Луиза следует за ним под аккомпанемент «ой!» от пассажиров, которых задевает её рюкзак. Тед пытается поднять чемодан на полку, но не достаёт. Луиза спрашивает, не нужна ли помощь, и он, разумеется, совершенно-определённо-нет, потому что он взрослый мужчина. Чемодан трижды бьёт его по голове, прежде чем он сдаётся и втискивается к окну вместе с чемоданом и коробкой с прахом на колени.

– Вы уверены, что не хотите убрать сумку наверх? – участливо интересуется Луиза, достающая до полки, даже не вытягиваясь.

– Так нормально! – рявкает Тед с чемоданом на коленях.

– Выглядит очень удобно, – констатирует Луиза.

В ответ он издаёт только обиженное ворчание. Она поднимает рюкзак на полку, коробку с картиной ставит у ног. Они сидят рядом – и, надо отдать ей должное, проходит не меньше двадцати секунд, прежде чем Луиза скучает и спрашивает:

– Вы любите загадки, Тед? Знаете, как снять однорукого с дерева?

Тед закрывает глаза с видом человека, которому было бы совсем не против сейчас упасть с дерева. Это будет долгая, долгая дорога, думает он.

А небеса смеются. О, как они смеются.

Тед достаёт из чемодана маленький рулон скотча и чинит кривые очки. Луиза рассказывает загадки и анекдоты всё время, пока поезд не трогается, – но потом делает кое-что совершенно неожиданное: замолкает. Она смотрит в окно на свой город – первый раз в жизни она его покидает. Моргает часто и дышит глубоко. И прямо в момент, когда поезд доезжает до конца перрона, она замечает кое-что. Это происходит так быстро, что сначала она уверена: мерещится. Но нет – вот оно: сидит на скамейке и смотрит на неё свысока. Должно быть, выкупалось с момента их встречи в переулке – шерсть блестит. Но высокомерие не смоешь. Их взгляды встречаются на миг – и никто не поверит Луизе, если она расскажет, но она готова поклясться: кошка поднимает правую лапу и машет.

Типичный юмор Рыбки – вернуться кошкой.