Текст книги "Мои Друзья (ЛП)"

Автор книги: Фредрик Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Луиза и Тед сидят на камнях, завёрнутые в полотенца, дрожат на рассвете.

– Море всегда такое холодное? – спрашивает она.

– Нет. Иногда бывает намного холоднее, – улыбается он.

– Я никогда так не чувствовала. Кожа другая…

– Нет ничего похожего на море. Теперь твоя кожа это знает. Теперь она будет скучать по нему – всегда, – обещает он.

Луиза покачивается – между эйфорией и меланхолией.

– Хотела бы рассказать об этом Рыбке. Иногда я такая… злая. Она никогда не видела моря.

Тед долго протирает очки.

– Она видела море каждую ночь вместе с тобой – на открытке. И сейчас видит море, – говорит он.

– Спасибо, – бормочет Луиза.

– Это я должен благодарить.

– Нет, я имею в виду – спасибо за то, что учил плавать… – говорит она.

– Нет, правда. Я не купался в море двадцать пять лет. Так что это я должен тебя благодарить. К тому же учить тебя было куда проще, чем учить Али…

Она улыбается. Он тоже.

– Мне жаль, что мы потеряли прах, – грустно говорит она.

– Я потерял их, – поправляет он.

– Ладно. Жаль, что ты потерял их, – тихо говорит она.

– Ну, это и немного твоя вина тоже! – возражает он.

Она едва успевает почувствовать себя очень обиженной – и понимает, что он шутит.

– Очень смешно, – ворчит она.

– Я так думал, – ухмыляется он.

Она смотрит на коробку с картиной между ними на камнях.

– Ты думаешь, он бы злился? На то, что мы его потеряли?

– Нет. Я думаю, он смеялся бы. Он любил прятки.

Глаза у неё загораются.

– Может, не так уж плохо – развеять прах в поезде? Тогда ты всегда куда-то едешь!

Тед выглядит совершенно потрясённым.

– Фу, не говори так. Неужели даже после смерти нельзя не путешествовать?

Луиза смеётся.

– А где ты хочешь, чтобы развеяли твой прах?

Тед думает довольно долго и наконец решает:

– В библиотеке. Там не нужно мириться с реальностью. Там как будто тысячи незнакомцев подарили своих воображаемых друзей – они сидят на полках и зовут тебя, пока ты идёшь мимо. Есть одна писательница – Донна Тартт. Она описывает, почему человек влюбляется в искусство: «Это тайный шёпот из переулка. Псст, ты. Эй, kid. Да, ты». Вот что для меня библиотека.

Луизе приходится притвориться, что в глаза попала морская вода.

– Сколько же книг ты на самом деле прочитал?

– Не достаточно.

Луиза маскирует всхлип под кашель.

– Рыбка тоже любила библиотеки.

Потом она достаёт из рюкзака сигареты Рыбки: та всегда говорила, что слышала – сигарета после купания лучшая из всех. Луиза не зажигает её – просто нюхает табак. И к удивлению Луизы Тед мягко тянется к ней рукой:

– Можно одну?

Луиза изумлённо морщит всё лицо.

– Серьёзно?

– Не курить. Просто… понюхать. Мама курила этот сорт.

Она протягивает ему. Они сидят у моря с картиной – каждый с сигаретой под носом, лёгкий ветер в волосах, первый свет утра на щеках.

– Ты похож на неё? На маму? – осторожно спрашивает Луиза.

– Да, думаю.

– Она была очень доброй?

Смех Теда отражается от камней. Он качает головой.

– Нет… нет… «доброй» – это точно не слово, которое кто-нибудь употребил бы о ней. Она была твёрдой женщиной, очень твёрдой. Йоар однажды сказал, что она могла бы лбом разбить алмаз.

– Твёрдой в каком смысле?

Тед грустно смотрит на сигарету.

– У мамы были очень определённые представления о… всём. Она не хотела, чтобы мы с братом проявляли чувства. Не ныли. Никогда не плакали. Для неё было важно, чтобы мы всегда вели себя как… мужчины.

– Значит, ты совсем не похож на неё! – сердито восклицает Луиза.

Тед катает сигарету между пальцами – вдыхает запах табака, соли и подступающего лета.

– Быть мамой невероятно трудно, Луиза. Быть человеком трудно. Думаю, мама была очень похожа на меня поначалу – она была романтиком в юности. Но нет на планете человека тверже, чем романтик с разбитым сердцем.

– Она тебя била?

– Нет.

– Но тебя всё равно били?

– Да, Господи, ещё как. Старший брат бил меня каждый день, когда мы были маленькими. Однажды он столкнул меня с лестницы, и я потерял сознание. Долгое время я даже не мог вспомнить этого – думал, что поскользнулся…

– Ты боялся его?

– Да. Быть маленьким трудно.

– Быть всем трудно.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Тед объясняет, что дети почти ничего не знают о своих родителях – даже если прожили с ними всю жизнь. Потому что мы знаем их только мамами и папами, но не знаем, кем они были до этого. Мы не видели их молодыми, когда они ещё мечтали обо всём, что могло бы случиться, – а не горевали обо всём, чему случиться не было суждено.

Он рассказывает ей, что в конце того дня, когда они с друзьями нашли птиц, Тед вернулся домой – в дом, где горел всего один свет. Смеркаться только начинало. На улице стояла ржавая машина, и её фары слепили ему глаза, он не мог разглядеть, кто сидит внутри. Он прокрался мимо на цыпочках, взгляд его метался по сторонам, всё тело сжалось так, что когда водитель вдруг газанул и мотор взревел, сердце у Теда ухнуло в пятки и он подпрыгнул на месте.

Из машины донёсся насмешливый смех. Прищурившись сквозь свет фар, Тед увидел широкоплечего мужика лет двадцати с кулаками с лопату, который сидел за рулём. Бык.

– Напугался, маленький педик? – гаркнул тот в открытое окно. Следом вырвалось облако густого дыма.

Дверца со стороны пассажира открылась и хлопнула с тем тяжёлым звуком, к которому привыкаешь, когда живёшь на улице, где у всех двадцатилетние машины. Старший брат Теда вышел и, покачиваясь, направился сквозь полосу света к дому – слишком пьяный, чтобы идти прямо. Тед заспешил следом, ссутулившись, но снова вздрогнул, когда взревел клаксон. Издевательский смех Быка растворился в темноте вместе с рокотом мотора.

– Ублюдок, – прошептал Тед, стиснув кулаки и злясь на себя за то, что так легко пугается.

Старший брат с трудом открыл входную дверь, с грохотом ввалился в прихожую и прошагал на кухню – но у порога автоматически сбросил ботинки. Надеть обувь на маминой кухне было сродни попытке самоубийства, они знали это с раннего детства. Он открыл холодильник, не нашёл там холодного пива и принёс из кладовки две тёплые банки. На обратном пути налетел на Теда, и тот инстинктивно втянул голову в плечи – мышечная память. Тоже.

Тело старшего было твёрдым, он входил в любую комнату с такой уверенностью – как отточенный нож, режущий воздух. Тед всегда двигался так, будто шёл против ветра и косого дождя.

– Бык иногда бывает тупым скотом, – пробормотал брат заплетающимся языком, и это прозвучало так неожиданно, что Тед долго не мог понять, что только что услышал. Ближе к извинению его брат не подходил никогда.

Тед сам удивился себе, когда ответил:

– Тогда зачем ты с ним дружишь?

Он ожидал удара. Но ничего не случилось – брат только посмотрел на него с удивлением.

– Мы знаем друг друга с детства.

Будто это какой-то ответ, с тоской подумал Тед. Но в том городке – в каком-то смысле так оно и было. Такие, как его брат, просто обзаводились друзьями в один прекрасный день на школьном дворе – сами не понимая как, – а потом держались за них, потому что в этом городе мальчики не выживали поодиночке. Особенно дети иммигрантов в том возрасте, в каком приехал его брат. Здесь мальчиков лепила среда: тот, кем ты был в начале старшей школы, тем ты обычно и оставался – либо тем, кто бьёт, либо тем, кто сжимается. Уехать почти никто не мог себе позволить, а приезжали сюда только безумцы, так что молодые мужчины не чувствовали, что выбирают жизнь – им просто выдавали её, как срок. Жизнь была отмеренным временем, как тюремный приговор. После школы Бык устроился в порт, потом пристроил туда и старшего брата Теда, поручился за него, пообещав, что тот – «правильный парень». Это значило: такой, что стоит твёрдо, не отступает и умеет держать рот на замке, когда появляется полиция.

Тед стоял на кухне и смотрел на разбитые красные костяшки братова кулака и понимал: это было ещё одно долгое вечернее дежурство в роли «правильного парня». Он никогда не осмеливался открыть рот рядом с братом, но откуда-то изнутри вырвалось:

– Ты не плохой человек.

Глаза брата сузились.

– Чего ты сказал?

Тед ссутулился и неуверенно уставился в пол:

– Я говорю – ты не плохой человек. Просто выбираешь плохих друзей. Людей хуже себя – потому что думаешь, что большего не заслуживаешь. Надо выбирать тех, кто лучше тебя.

Брат качнулся, растерянный.

– Не всем так везёт с друзьями, как тебе.

Тед так опешил, что случайно встретился с ним взглядом – и всю жизнь это было верным способом получить по лицу, но на этот раз ничего не случилось.

– Я… я даже не знал, что ты знаешь о моих друзьях, – тихо проговорил он.

Брат усмехнулся.

– Ты думал, я не замечаю, как ты и три этих маленьких гиены приходите через вечер опустошать мамин холодильник?

Тед снова опустил взгляд.

– Ты прав. Мне повезло.

Брат покачал головой и буркнул:

– Нет. Это им повезло.

И ушёл в гостиную, сел к пианино и пил пиво. Тед стоял, потрясённый. Он оперся о холодильник и нечаянно сбил прикреплённую к нему записку – иначе, может, так и не увидел бы её. Короткая записка от мамы: ушла к подруге. Еда в морозилке. Когда вернётся – не сказала. И вернётся ли вообще.

После похорон мама не произнесла ни слова. Весь дом был как гроб.

Тед подумал немного, потом открыл морозилку и выгреб все льдинки, что нашёл. Наполнил две тарелки – одну для пива, одну для братова кулака – и понёс в гостиную, поставил на пианино. Брат поднял глаза, будто не сразу узнал Теда, будто они были маленькими детьми, игравшими во взрослых, и вдруг заигрались слишком всерьёз. Тед повернулся уйти вниз, в подвал – как обычно, – и поэтому тихий голос брата застал его врасплох:

– Хочешь пива?

Теду совсем не хотелось, но он кивнул. Когда он взял банку, брат задержал её чуть дольше, чем нужно. Держать пиво одновременно – это, пожалуй, было ближе всего к объятию, которого они когда-либо касались.

Тед сел рядом с ним за пианино. Не слишком близко.

– Тебе нравится твоя работа? – спросил он неловко – так отчаянно хотелось узнать хоть что-то о брате, но он не знал, с чего начать.

– В порту? Никому, чёрт возьми, не нравится работать в порту, – усмехнулся брат, но, увидев, как грустно стало лицо Теда, добавил: – Это работа, Тед. Для таких, как мы, вся работа дерьмо. Но на мою зарплату и мамину мы, наверное, дом удержим…

Он говорил так, будто это само собой разумелось – что это его долг тоже, а не только её. Тед смотрел на пианино несколько минут и наконец набрался смелости спросить:

– Можешь… сыграть что-нибудь?

Пальцы брата коснулись клавиш.

– Мама спит. Разбудим.

– Её нет дома, на холодильнике была записка, – сказал Тед.

Брат попытался скрыть удивление – и, может, даже разочарование. Не от того, что ей так легко удалось уйти от него, а от того, что она ушла, оставив Теда. Вот в чём беспощадная тяжесть родительства: ты должен уметь принимать её как само собой разумеющееся. Как еду в морозилке. Как балласт в лодке.

– Что… что ты хочешь услышать? – спросил брат тихо.

– Что-нибудь из того, что играл папа, – попросил Тед.

И брат заиграл. Тед старался скрыть зависть. Он и сам хотел бы уметь играть – но кто бы его учил? К тому времени, как он подрос достаточно, чтобы сидеть за пианино, отец уже был болен.

– Он всегда играл это маме, когда она на него злилась, – пробормотал брат, губы у него заплетались от алкоголя, но пальцы двигались на удивление уверенно.

Это была грустная песня. Брат пел хрипло: «Каждый день – маленькая вечность. Знал бы я, как много мир может предложить, – просил бы меньше».

Когда он закончил, то тихо сказал:

– Когда он играл это, мама всегда его прощала. Приходила и садилась к нему на колени. Они никогда не говорили друг другу «я люблю тебя». Они говорили «но, но, но».

– Что? – улыбнулся Тед – осторожно, как будто боялся спугнуть невероятное волшебство того, что брат вдруг стал ему что-то рассказывать.

– Мама не очень-то умеет выражать чувства, – улыбнулся брат.

– Да ну, – сказал Тед с деланым удивлением.

Брат засмеялся, и это было чудесно.

– Однажды они были в машине, и мама разозлилась, потому что папа ворчал на её вождение. Она велела ему заткнуться. Потом закурила и едва не съехала с дороги, и ему пришлось перехватить руль, и это разозлило её ещё больше. И тогда папа так взбесился, что выпалил: «Да ради бога, я ЛЮБЛЮ тебя, но…»

Он замолчал. Тед прошептал изумлённо:

– Ты откуда всё это знаешь?

– Папа рассказывал. До того, как заболел. Он много говорил. Жаль, что ты этого не помнишь. Хотя, может, и хорошо. Чёрт, может, я даже немного завидую, что ты… не помнишь.

Тед отхлебнул пива и тронул клавишу, не решаясь нажать.

– Это что – первый раз, когда папа сказал маме, что любит её?

Брат кашлянул.

– Он говорил мне, что это, наверное, был первый раз в её жизни, когда кто-нибудь вообще ей это говорил. Она даже ничего не ответила. Это было слишком. Но той ночью, когда они легли спать, она шепнула: «Но, но, но». И после этого они больше никогда не говорили «я люблю тебя».

– Но, но, но, – медленно прошептал Тед в своё пиво.

– Но, но, но, – повторил брат в своё.

Акцент из их прежней страны у брата был сильнее – особенно когда он был пьян, – а у Теда почти пропал. Медленно, медленно их наследство стиралось.

– Больно? – спросил Тед, глядя на разбитые костяшки брата, отмокавшие в тарелке со льдом.

Брат покачал головой.

– Мы не начинали. Какие-то придурки прицепились к Быку. Мы просто защищались. Я… я больше не ищу драк.

Он произнёс это так, будто ему важно было, чтобы младший брат это знал.

– Сыграй ещё раз, – попросил Тед.

И брат сыграл. Когда закончил, спросил:

– Ты замечал, что одна из ступенек в подвале выше остальных? Папа спотыкался о неё КАЖДЫЙ раз, как шёл вверх или вниз. Мама сходила с ума, потому что он никогда не смотрел под ноги. Иногда она специально оставляла что-нибудь на полу – коробки, вилки, маленькие вёдра с водой, что угодно, – лишь бы проверить, налетит ли он. И он налетал на КАЖДОЕ, без исключения! Мама говорила, он мог бы пройти через минное поле невредимым, потому что никогда не поднимал ноги. Она называла его «Червяком». Так что когда он задерживался на работе и возвращался поздно, он нарочно наступал на каждую скрипучую половицу в прихожей – чтобы она знала, что он дома.

Брат замолчал – может быть, вспомнил, что однажды сам столкнул Теда с той самой лестницы, о которой рассказывал, – но младший только тихонько засмеялся.

– Червяк! – повторил Тед.

Брат благодарно улыбнулся и продолжил:

– Этот дом был самым дешёвым в городе, когда они его купили. Он был почти что развалюхой, конечно, – ещё хуже, чем сейчас… Но один из соседей сказал, что он такой дешёвый, потому что в нём водятся привидения. Папу это ужасно насмешило, и он обошёл все комнаты, призывая призраков. Тогда мама сказала: «Ты знаешь, что ты такой раздражающий, что даже ПРИВИДЕНИЯ тебя не выносят?» И тогда папа придумал игру. Он ждал момента, когда она не ожидала, – пока она чистила зубы или готовила, – и вставал рядом и делал вид, что страшно чего-то испугался. Она, конечно, тоже вздрагивала. А он говорил: «Мне показалось, я видел привидение». Она никогда не привыкала. А он никогда не уставал.

– Я не знал, что он был таким смешным, – прошептал Тед смущённо.

– Он был чертовски смешной.

– Я никогда не слышал, как смеётся мама, – признался Тед.

Брат, наверное, не знал, что на это ответить. Поэтому отпил ещё пива и сказал:

– Она просто устала, Тед. У всех бывают дни, когда так измотан, что голова не варит, – но у неё один и тот же такой день уже лет десять. Это тяжело. Она делала что могла. Она старалась сделать нас с тобой крепкими, потому что мягкие в этом городе не выживают. Однажды… чёрт… однажды я подрался в школе, и её вызвали к директору. Директор сказал, что мне, «возможно, нужны мужские ролевые модели». Представляешь? Вот кретин. Папа тогда ещё не умер, только болел. Знаешь, что ответила мама?

– Что?

– Она сказала: «Мужские ролевые модели? И насколько хорошо это работало исторически, как вы думаете – для вас, мужчин?»

– И что директор?

– Он так растерялся, что когда я подрался в следующий раз, маму уже не вызвали.

Тед засмеялся – хотя, наверное, не стоило. Его брат никогда не умел справляться с горем иначе, как через злость. А кто бы его научил?

– Значит, мама тоже была смешная? – спросил Тед.

– Очень смешная, когда хотела! Однажды она подложила тухлую рыбу в почтовый ящик соседу, который вечно жаловался, что мы с тобой слишком шумим! И она была не всегда такой… такой жёсткой. Когда я был маленьким, мне снились кошмары, я просыпался с таким криком, что терял голос. И она приходила с одеялом и подушкой и ложилась прямо на пол перед дверью в мою комнату. Чтобы кошмары не вошли, говорила она.

Тед сидел рядом и тёр глаза рукавом, потом спросил:

– Расскажи ещё что-нибудь.

Брат сделал долгий глоток пива и сказал:

– Папа рассказывал мне, что его любимое время вечером – обходить дом и гасить свет. Потому что это такое папское дело, говорил он. А последним делал круг по комнатам и шептал: «Спокойной ночи, привидения».

Тед отпил пиво, и вдруг что-то вспыхнуло в его глазах.

– Я… я помню это. Я помню, как лежал в кровати и ждал этого, прежде чем мог уснуть. Это единственное, что я помню из его голоса. Или… иногда мне кажется, что я просто приснил это.

Красные разбитые пальцы брата прошлись под сморщенными костяшками и тронули несколько рассеянных нот на пианино. Тед никак не мог перестать удивляться, что эти руки умеют обе вещи сразу: жестокость и красоту.

– Папа хорошо пел.

– Почему он не стал музыкантом? – спросил Тед, но тут же пожалел – слышал сам, как это прозвучало наивно.

– Это не работа, – спокойно ответил брат.

Он имел в виду «для нас» – что для таких, как они, это не работа, понял Тед. Их отец работал на фабрике, как и мать, – чтобы дать детям жизнь лучше. Пытаться стать музыкантом, следовать страсти – это для родителей, которые думают только о своей лучшей жизни.

Взгляд Теда скользнул по стене над пианино, мимо детских фотографий – и остановился на другой: свадьба родителей. Без нарядов, скромная церемония в загсе, мама была беременна. Но она улыбалась на том снимке, она была красивой, она выглядела так, будто ещё мечтала о больших вещах.

– Как ты думаешь, это было романтично? Когда они влюбились? – спросил он робко.

Это было глупо, конечно. Брат инстинктивно фыркнул.

– Что за чёртов вопрос?

– Прости, прости, прости… – тут же прошептал Тед, ненавидя себя за то, что разрушил чудо. Он должен был знать – настоящие мужчины таких вопросов не задают.

Он сжался на краю табурета, готовясь к удару. Но случилось кое-что куда более странное: маленький порыв ветра. Именно так это выглядит, когда твёрдый мужчина пытается подавить рыдание. Брат не пролил ни слезы – просто выдохнул долго и надломленно. Потом заговорил твёрдо, но словами мягкими:

– Это не как в кино, Тед. В жизни иначе. Но папа однажды рассказал мне – он был тогда чертовски пьян, – что они с мамой были не как два магнита. Они были как два цвета. Когда смешали – уже не разделить.

Тед не слышал ничего более романтичного ни до, ни после. Он прищурился на свадебную фотографию, пытаясь сфокусировать взгляд. Пройдёт ещё несколько месяцев, прежде чем он признается маме и брату, что ему очень, очень нужны очки.

– Расскажи ещё что-нибудь, – попросил он нерешительно.

Брат вздохнул. Постучал пивной банкой по крышке пианино. Едва заметно улыбнулся.

– Папа всегда пил одно и то же пиво. Говорил, маме это нравилось: мужчины, которые не меняют марку пива, не очень-то авантюрны – а значит, и жён не меняют. Когда он заболел, мама продолжала покупать пиво каждую неделю. Как будто он мог вдруг встать и пойти взять одну.

Вот ещё одна жестокость рака, подумал Тед, – когда ждёшь, что всё вернётся к нормальной жизни. До тех пор, пока однажды не понимаешь, что болезнь и есть новая нормальная жизнь.

– А папе нравилась мамина готовка? – спросил он – сам не зная зачем. Наверное, просто потому, что замороженные обеды в морозилке были ближайшим к настоящей нежности от мамы, что он получал в последние годы.

– Ты серьёзно? Он обожал! Я думаю, она вообще научилась готовить, потому что любила смотреть, как он ест, – ухмыльнулся брат, потом взглянул на младшего и добавил: – Я думаю, она чувствует себя хорошей мамой, когда кладёт для нас еду в морозилку, Тед. Когда следит, чтобы мы не голодали. Наверное, это единственный момент, когда она ощущает, что она… достаточно.

Тед навис над своей банкой, будто над пропастью. Спросил:

– Ты думаешь, папа боялся, когда умирал?

Вместо лжи брат просто долго молчал – и молчание само стало ответом. Дыхание снова стало надломленным.

– В ту ночь, когда папа умер, одна из медсестёр позвонила нам домой. Наверное, она хотела, чтобы мы с тобой сразу узнали, и, думаю, понимала, что мама не справится… со словами.

Ещё одно надломленное дыхание.

– Что она сказала? Медсестра? – спросил Тед.

Брат улыбнулся.

– Она сказала, что в конце мама очень тихо свернулась клубочком у папы на кровати. И что папа умер у неё на руках.

После этого братья больше не сказали друг другу ничего. Они просто сидели у пианино в пустом доме, пили папино пиво и изредка поглядывали друг на друга маминым взглядом. Когда банки опустели, Тед унёс их на кухню и сполоснул. Потом достал из морозилки ужин, съел – хотя не был голоден, – и оставил тарелку немытой на столе.

В тот вечер он лежал у себя в подвале и слышал, как старший брат нетвёрдо бродит по комнатам наверху, останавливается в каждом дверном проёме и шёпотом желает всем привидениям спокойной ночи.

Ночь была тёплой, окно подвала стояло открытым, и Тед учуял мамины сигареты, когда она вернулась домой. Она вышла из машины подруги, опустилась на крыльцо и глубоко затягивалась – набиралась сил, чтобы войти обратно в жизнь, полную обязательств. Она, наверное, никогда не знала, как объяснить, что любит своих мальчиков, и у них тоже не было слов – потому что кто бы их научил? Но когда мама вошла в дом, она нарочно наступала на каждую половицу, о которой знала, что та скрипит, – чтобы они знали: она здесь. А когда она зашла на кухню, то увидела немытую тарелку, которую Тед оставил на столе, – чтобы она знала: он наелся и она хорошая мать. Она вымыла её и на мгновение почувствовала себя таковой.

Когда она легла спать, за дверью её комнаты послышалось шарканье, потом тихий удар – это старший брат улёгся на полу у порога. Чтобы кошмары не вошли.

Тед лежал в своей кровати в подвале и почти уснул, когда услышал другой звук у окна. Это было почти не стуком, просто скрип – и когда он поднял взгляд, то увидел на стекле красные пятна. За окном сидел Джоар. Его руки были в крови.