Текст книги "Черный козерог"
Автор книги: Франсуа Бальзан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Я рассмешил его, спросив, не он ли владелец всего этого гарема – окольное средство узнать, куда ушли мужчины.
– На… охоту, – пробормотал он.
Мы взяли мальчишку, чтобы он провел нас к охотникам. Вскоре мы добрались до разбросанных групп ма’букакуэ.
В зависимости от момента и настроения охотников могут меняться приемы установления дружбы. Решающим козырем обычно служит табак. Я успел отметить охотничье честолюбие и ограниченность средств. Подробное описание ма’букакуэ мы оставим до возвращения в деревню, а пока поговорим о применяемых ими способах охоты.
Бушмены парами уходят по следам саблерогой антилопы или куду, но буйвола они не преследуют, если только их не поддерживают своими старенькими ружьями макалахари. Размер следов сообщает им возраст и пол животного, а свежесть следа позволяет судить о том, насколько животное опередило преследователей. Когда животное выслежено, ого атакуют копьями сразу с двух сторон.
Другие группы, вооруженные довольно большими луками и деревянными стрелами с железным наконечником, имеющими силу удара большую, чем легкие стрелы ма’сарва, наполняют котел мелкой дичью: ящерицами, зайцами, дрофами.
Теперь поговорим о физическом облике мужчин ма’букакуэ.
Лица у них монголоидные, с более тонкими чертами, чем у женщин. У некоторых есть даже небольшая бородка, непривычная у псовых охотников с их скудным волосяным покровом. Редкие, курчавые волосы выбриты на висках, на затылке и на лбу – стрижка «под горшок» модна уже у некоторых ма’каукау.
Я почти не видел шрамов инициации, зато странные насечки, сильно отличающиеся от простой татуировки, уродовали различные места тела даже у женщин.
– Что это? – спросил я у Бумбо.
Мумка ответил:
– Это я сделал надрезы, чтобы вылечить больных.
Итак, это были следы врачевания, родственного по духу китайскому иглоукалыванию. Несколько экстравагантно для Северной Калахари…
Но ужасные шрамы, которые были у одного детины на грудной клетке и на плечах, объяснялись, конечно, совсем по-другому. Вопрос на эту тему вызвал живое возбуждение, прелюдию к какой-то большой истории… Мы вновь достали табак. И пока ма’букакуэ набивали им кости антилоп, пока моя трубка циркулировала между Роту, Бумбо и мною, раненый поднялся, чтобы лично рассказать свою историю.
Он начал с того, чем следовало кончить, если бы он рассказывал логически… Когда я коснулся пальцем шрамов, бушмен сразу же лаконично сказал:
– Это лев!
Его спокойствие при упоминании имени самого страшного для жителей Калахари зверя показывало, что у него не было врожденного страха перед львом. И что он не обезумел под львиными когтями. Но мы хотели тем не менее узнать об этом немножко больше. Вот кратким пересказ его истории.
Когда лев бывает охотником
Все раскрылось в нескольких словах: ма’букакуэ по только не убегают от льва, но… они его преследуют.
В сумерках они ложатся спать у последних обнаруженных следов хищника. Они знают, что ночью лев пойдет убивать. С рассветом они вновь идут по следу прямо в тот район, где лежит убитая, но полностью не съеденная жертва, потому что лев не может покончить в одни присест с крупной антилопой. И лев прячет остатки, чтобы доесть их следующей ночью одному или с семьей.
Ма’букакуэ быстро похищают эти остатки. И снова пристраиваются «в кильватер» льну, ожидая его новой охоты.
Порой эта «золотая жила» не скоро кончается. И лев работает на… людей. Но наступает день, когда лев задается вопросом, кто же его обкрадывает и заставляет трудиться без передышки? Этот день надо угадать, иначе произойдет драма, похожая на ту, в которой был ранен наш бушмен. Лев, которого обкрадывали наши друзья, однажды утром вернулся по своим следам проверить свой последний склад. И застал бушменов на место преступления…
Первым скачком лев ухватил одного из них, вторым – затащил несчастного в колючий кустарник. Эти хищники, когда считают добычу мертвой, всегда уносят ее в укрытие. Это стоило льву жизни… Человек только притворялся неподвижным. Несмотря на неудобную и болезненную транспортировку, он железной хваткой держал свой дротик. И человеку удалось вывернуть дротик и погрузить его зверю прямо в сердце. Но он слишком близко находился к агонизирующему льву я получил новые раны.
Эта охота «позади льва», с ее трофеями и се риском показывает мужество ма’букакуэ, которых вначале я слишком поспешно оцепил ниже настоящих псовых охотников.
– Знаете ли вы в окрестностях бушменов, оставшихся верными кочевой гонке? – спросил я.
Да, такие бушмены есть на севере, вдоль Каприви, и на востоке, между Майембо и рекой Квандо – и был очень близко от этих мест. Намеки ма’букакуэ касались северного клана маракуанда и других настоящих кочевников, а также восточного клана ма’хукве.
Ма’хукве мы с Контансоном встречали в 1902 году в Южной Анголе, когда шли по пути мамбукушей. Бушмены этих районов были ветвью ма’хукве, эмигрировавших из Калахари и кочевавших поблизости от мамбукушей, которым они поставляли шкуры антилоп в обмен на железные наконечники дротиков.
Двести километров безводного леса представляли собой трудную для прохода зону на пути мамбукушей к большой реке. Они решились рискнуть, как сообщают предания, только благодаря помощи охотников на слонов. Те им рассказывали о чистых, богатых рыбой водах и хвастали, что могут провести туда. И мамбукуши дошли до реки в одни переход, не основав ни одной деревни по дороге.
Последнее поселение, самое южное, которое они оставили за собой в стремительном броске, называлось Димбу. Именно там вождь мамбукушей согласился попробовать вместе с нами преодолеть опасное южное мату[22]. Он запряг двух самых лучших своих быков в пирогу, которая, набитая пашей экипировкой и полным бурдюком, должна была служить санями.
Но мы шли медленно по зыбкой почве. И вода в бурдюке почти исчерпалась, когда появился бушмен Мукулу из клана ма’хукве, ставший нашим партнером по путешествию. Отныне нам казалось, что лес приручился, что в нем не осталось ничего неизвестного. Этот бушмен обходился с лесом, как с другом, он находил и использовал его малейшие ресурсы: деревья с дикими плодами, трюфели, сочные корни, животных. Два раза подряд он отыскал ямы, прорытые ма’хукве до семиметровой глубины, где еще застоялась черная грязь, которая, если ее выжать, давала жидкость отвратительную, но драгоценную: прокипяченная, подсахаренная, разбавленная чаем, она нам показалась великолепной!
Ночью огромный раскаленный огненный шар катился нам навстречу. Горел лес. «Пойдемте! – сказал бушмен. – Трава слишком редкая, чтобы огонь представлял серьезную опасность». И действительно, быки, пирога-сани и мы сами спокойно прошли через барьер огня.
Время от времени бушмен отлучался, «следуя своим носом», как собака, по следам цессебе. «Идите вправо! – говорил он. – Я вас догоню». Мы считали, что он бросил нас! Однако через час или дна он вновь выходил из чаши и присоединялся к нам, как будто никогда нас и не покидал. Он между делом взял на заметку стадо антилоп, к которому он потом вернется охотиться…
У Мукулу чувствовался тот инстинкт великих псовых охотников, за который ма’букакуэ в Майембо расхваливали нам своих братьев из Северной Калахари – ма’хукве.
Но отсюда, из Майембо, я никак не мог попасть ни к ма’хукве, ни к ма’ракуанда. Жалкое состояние наших осликов, изнуренных гонкой по лесу, не позволяло этого. Больше того, я не знал, будут ли они в состоянии вернуться домой, почуяв тучные пастбища Серонги.
Когда я высказал намерение сократить обратный путь через леса Бонги, срезав часть дороги, мои спутники воспротивились. Вождь макалахари Цеди сказал им, что там нет ни одной деревни, что там «хозяйничают» львы, что единственной дорогой жизни была та, по которой прошли мы. Итак, мы вновь выбрали ее.
БОЛОТА: АФРИКАНСКАЯ ПОЛИНЕЗИЯ
Я вновь встретил в Серонге доброго Намбао.
После того как он услышал лирически приукрашенное Бумбо сообщение о пашем переходе, у него захватило дух, когда я сразу же попросил гребцов, чтобы пересечь все болота с севера на юг но самой середпне.
Я услышал обычную фразу об опасностях, потом более серьезное предостережение: сезон дождей является также сезоном сельскохозяйственных работ, и ни один человек не покинет своего поля. Наконец, он нанес последний удар: никто в Серонге не плавал дальше островов, населенных байейе.
– Хорошо… – сказал я. – Набери экипаж до этих островов: там мы легко найдем знающих болота людей.
Шло время. Я стрелял турако, подстрелил грифа – сливом, отдыхал с пользой. Однажды я растянулся на берегу под одним из деревьев мопаррота, продолговатые плоды которых, весящие по два-три килограмма, имеют плохую привычку падать без предупреждения. Один плод упал совсем рядом со мной.
Наконец через несколько дней Намбао привел мне четырех не слишком требовательных «добровольцев». После бурных споров, дважды прерывавшихся и дважды возобновлявшихся, обещание хорошего вознаграждения соблазнило их: «До островов, а там увидим». Но я уже столько раз до этого убеждался, что, начав движение, трудно остановиться.
Роту должен был возвратиться в Шакаве: ведь великодушный Намбао повелел: «Солдат за солдата», а Бумбо остался со мной. «Армия» байойо будет сопровождать меня на воде, как эскортировали на суше, ее «генерал-рядовой» станет моим «адмиралом-матросом»…
Четыре моих рекрута причалили к лагерю солнечным утром. С ними было две пирога: большая и маленькая. Я поместился в первой, громогласный Бумбо – во второй. Шесты погрузились в воду.
Намбао махнул рукой. Я крикнул ему: «Na ihimélélol» (Спасибо!)– «Golébala!» (Я сохраню о тебе добрую память!) – ответил он.
Тиски папирусов
Много причин побуждало меня совершить этот переход. Прежде всего никто никогда не пытался пройти посредине болот. Доктор дю Тойт Ван Зель прошел вдоль их восточной границы, следуя по течению потока, одна ветвь которого – Окаванго, другая – Нгока. Что же касается двух упомянутых ранее великих охотников на крокодилов, то они бороздили только западную и южную окраины болот.
Если бы власти решили сфотографировать район болот с самолета, фантастическая путаница травянистых вод и поросших лесом островков превратила бы монтаж аэрофотоснимков в недешифрируемое пятно ядовитой зелени – нельзя бы было что-либо различить. Итак, успешный переход позволил бы по меньшей мере проложить на карте линию островов и увидеть, на каких из них живут люди.
Нужно ли после этого добавлять, что эта девственная озерная страна была особенно привлекательной для путешественников? Ее возможное население, ее нетронутая фауна, ее наземная и водная растительность не могли быть ординарными.
Конечно, переход предстоял трудный. Расстояние от Серонги до Мауна составляет 160 километров по прямой, а наши хрупкие «крейсера», зарывающиеся в камыш и вынужденные огибать сотни островков, вовсе не летали как птицы!
Пироги мокурро, вырезанные из цельного ствола тяжелого дерева мокуа, весили свыше тонны. Созданные одним топором, они имели неодинаковую толщину корпуса – в одном месте непомерно большую, в другом – слишком малую. Сидеть в мокурро можно только посредине, между двумя шестовиками, один из которых стоял на носу, другой – на корме. Своеобразный таран служил в случае необходимости для ручного управления лодкой.
В начале реку Бонга то и дело перегораживали камышовые запруды рыбаков. С пляжей на нас смотрели молодые байейе. Время от времени позади них из кустов высовывались рыжие коровы.
Близ деревни Анкапес Бонга делала изгиб и уходила на юго-юго-восток. Там же рождался новый рукав Нгока; мы пересекли его. За ним сразу же началась война с папирусом…
Папирус занимал площадь не меньше пятидесяти квадратных километров; слабое течение способствует здесь росту папируса. Забравшийся в этот водяной лес терял всякую надежду продвинуться или вырваться из объятий этих цепких растений. Первый Же день стал для нас тяжелейшим испытанием, и с самого начала мы постоянно были на-чеку, чтобы не попасть в папирусный плен.
Маленькая лодка мокурро легко проходила в смутно различимый капал, проложенный островитянами, когда те плавали в Серонгу. Мою пирогу, более крупную, приходилось силой проталкивать в проход. Большая длина мешала ей следовать за всеми изгибами фарватера. Гладкие стебли так сжимали борта наших лодок, что те скрипели. А согнувшиеся над нами аркой белые султаны папируса осыпали нас пухом.
Люди налегали на шесты и толкали лодку при каждом усилии всего на тридцать – пятьдесят сантиметров. Порой ударами копий приходилось прорывать заторы. Мы задыхались в зеленых сумерках. Заметного продвижения вперед не было, по не было и возможности отступать.
Мы пережили тревожные часы. Густые заросли пропускали узкие челноки островных байейе, но они блокировали грузные лодки их сухопутных соплеменников… Более того, такая ужасная медлительность подвергала нас опасностям атаки бегемотов, которых выводит из себя вторжение людей в их уединенный мир. Кроме того, поблизости плавали крокодилы, привлеченные потомством бегемотов; часто случается, что бегемоты разбивают лодку, не причинив никакого вреда находящимся в ней людям… Тем не менее пассажирам не удается спастись от крокодилов.
Мабона, наш лоцман, старался не потерять фарватер островитян. Но после полудня Мабона все же спутал его с просекой бегемотов, которая привела нас прямо к их логову… И как раз в этот момент моя мокурро застряла в протоке и затрещала. В образовавшуюся трещину начала проникать вода.
Глубина протоки была не больше полутора метров, так что с этой стороны опасности не было. Но к нам, ворча, приближались толстокожие. Если они разобьют эту утлую посудину, то ночью с нами сведут счеты крокодилы.
Я поразился смекалке одного из моих байейе – Маеци. Он вырвал толстенный папирус, зубами снял оболочку нижней части стебля и вытянул оттуда трутообразную массу, которой заткнул трещину. После этого мы вычерпали из лодки воду. Потом еще трижды происходили такие же несчастья, и каждый раз мы чинили пробоины тем же способом.
Но в конце концов уставшие мускулы ослабели. Парни стали сомневаться в удачном исходе путешествия. Между тем солнце стояло еще над горизонтом, а крокодилы выходят на охоту только в сумерках. Но мы так желали увидеть чистую воду, что бредили ею.
И она показалась в сумерках. Однако теперь, когда открылась свободная вода, мы сначала не поверили своим глазам. Когда стемнело, наша компания уютно устроилась на необитаемом островке Каро под растрепанными лианами у самой воды.
Ежедневный рацион банту – килограмм кукурузы; мои парни его удвоили… Запах костра и пантагрюэлевская доза каши отогнали почти все запахи трав и цветов!
Потом мы вновь сели в лодки и легко достигли первого острова архипелага байейе. Он назывался Жао.
На счастливых островах
Жао, Нгабекха, Кинира, Жижибе, Кангбе, Гачика, Спани, Табакана, Маммосиссаине, Чорроро, Аррамба – длинная цепочка островов, которых нот ни на одной карте и которые дали приют отшельникам – бечуанам. Остров очень подходил для них – рыболовов и охотников. Но здесь нечего было и думать о скоте: слишком свирепствует на островах муха цеце, чтобы стало возможным заниматься скотоводством. Байейе выращивали сорго, кукурузу, а также табак, который продавали в виде спрессованных конических кусков в Серонге; торговля была специальностью мужчин. Уход за полями лежал на плечах женщин.
Островитянки, смешливые, свободные от «комплекса неполноценности», ничуть не считавшие себя подчиненными мужчинам, весело работали, оживленно болтая при этом. Я видел, как плывут над высокими травами или колосьями их голубые и красные тюрбаны, мелькающие, словно цветы. И часто я слышал некие островитянок, не видя их самих. Я сделал в записной книжке такую заметку: «Если бы Жан-Жак Руссо посетил остров Спанн, он нашел бы там «идеальное» государство своих мечтаний».
Мужчины после рыбной ловли или охоты собираются в хижине и слушают меланхолические звуки, которые какой-нибудь подросток извлекает из своего примитивного ксилофона. Они обсуждают здесь свои недавние охотничьи походы. Порой мужчины уходят на две-три недели. Компас им не нужен! Они знают малейшие закоулки, грунты и течения этой головоломной путаницы воды и земли.
На острове Кипира мы взяли проводника Мопало, лучшего из «болотных братьев». Росту в нем было 1,80 метра, плечи – боксерской ширины. У него был радостный вид довольного своей судьбой смертного. Глаза его заблестели, как только я заговорил о путешествии в Маун; он стал обшаривать взглядом далекий горизонт…
Мопало тут же пошел собрать свой узелок. Вернулся он с удивительным оружием. Почти стершаяся марка сообщала: «Холлис и сын. 1850». Шероховатый, будто вышедший из литейной мастерской кустаря ствол (длиной 105 см) удерживался на прикладе с помощью кожаных ремней… Мушки не было. Эта «труба для пуль» напоминала о Великом Треке[23]. Она заряжалась с дула: сначала надо было засыпать порох, который Мопало утрамбовывал шомполом, потом поместить вылитую из железных отходов пулю.
– И ты добиваешься хороших результатов с этим? – спросил я его.
– Да, но я стреляю только наверняка.
С тех вор Мопало стал душой нашего отряда.
Аррамба, последний из пройденных памп островов, значительно отличался от других. Здесь голые, сдержанные в обращении байейе занимались чисто бушменскими работами: сушили шкуры антилоп, затачивали наконечники копий. Их лачуги едва выделялись в густой растительности. И сама растительность выглядела по-новому: господствовали высокие пальмы дум (или коросо). Среди местного населения встречались люди с явными признаками бушменской крови. Заход к жителям Аррамбы был коротким: они не проявили желания задержать нас разговорами… А когда мы отошли от берега островка, началась незаселенная местность.
Звериное царство
Здесь все принадлежало только животным. Многочисленные крокодилы скользили под нашими мокурро. Некоторые из этих пресмыкающихся спали на вдающихся в воду песчаных косах. Заметив пас, крокодилы плюхались в реку. Благодаря ловкости Мопало, мы насколько возможно избегали запруд из папируса, близ которых слышались голоса бегемотов. Шоколадные с белыми нагрудниками скопы нарами облетали сноп охотничьи владения. Африканские водорезы (rliynchops flavirostris) проносились над самым потоком стаями от пятидесяти до ста штук. Их сильно удлиненные нижние челюсти служили своеобразными ложками: ими птицы черпали планктон, подбирали насекомых. Одним единственным зарядом я убил их штук пять или шесть сразу влёт в Северном Мозамбике, над рекой Рувумой. Поэтому здесь я их щадил. Черные бакланы пикировали на рыбу с высоты. Потом, проглотив ее, они парили в небе, раскинув крылья.
Вокруг нас щеголяли хохлатые цапли. А в спокойных, заросших кувшинками бассейнах оранжевые якапы устраивали бешеные гонки. Казалось, что они бегали по воде, потому что широкие перепонки на лапах позволяли птицам держаться на плавающих листьях, которые даже не гнулись под их шагами. Разнообразные ибисы высовывали клювы из кроны оказавшихся на залитой территории деревьев. А порой из чащи тростника вылетали вспугнутые утки, криками выражая свой ужас. На берегу в ожидании стояли изумительные марабу – мешочники. Под клювами у них болтался оправдывавший их имя мешок из фиолетовой кожи. Эти большие голенастые птицы любят есть падаль.
Однажды, когда мы пристали передохнуть, Мопало остался стоять, тревожно всматриваясь в заросли.
– Боишься? – спросил я, думая задеть его.
– Да, буйволов. Здесь они у себя дома. Когда я был здесь в последний раз, они на меня напали.
– Но ведь ты ушел от них?
– Я сбил ближайшего и прыгнул в пирогу.
Я еще не видел в действии его пороховой сарбакан[24]. Вскоре такая возможность представилась.
Назавтра чем-то возбужденный Мопало увлек часть группы за собой в заросли высоких злаков, предупредив, что надо идти молча. Он быстро дошел до стада импал в сотню голов. От неожиданности животные даже по шевельнулись. Тогда Мопало, находившийся метрах в семидесяти от них, вскинул ружье.
Выстрел и отдача мушкета были великолепны. Все антилопы отбежали, кроме одной, упавшей замертво. Немного подальше они перегруппировались и потеряли еще одну подругу. Обе жертвы были убиты в голову… «Иначе, – объяснил мне Мопало, – я бы попортил шкуры». Просто невероятна меткость этого ружья, достойного музея бурской войны.
Несмотря на многочисленные повороты, к которым нас вынуждали выступы берега или заслоны папируса, мы следовали точно на юго-восток. Достаточно было нам свернуть чуть западнее или чуть восточнее, как зоологическое изобилие резко увеличивалось. Огромные стада антилоп пришли, очевидно, из буша: их далеких предков привлекла вода, и то отважились забраться сюда, в низкую воду, а потом остались, соблазненные пастбищами или остановленные подъемом воды. Увы! Вскоре за ними последовали львы.
Хищники быстро размножились. У этих топких пространств есть одно преимущество: они удерживают в плену добычу. Львов не боялись только буйволы и водяные козлы, но они хорошие пловцы. Для безопасности мы по ночам зажигали большие костры, слыша порой рокочущий голос царя зверей.
Между прочим, меня поразило, что все эти острова, на которых не было людей, носили бушменские имена (Мопало безошибочно называл их по памяти). Я вспомнил о смешанном типе аррамбских жителей.
– А бушмены посещают болота? – спросил я.
– Да, по они не могут здесь жить, как мы, «более крепкие».
– Они вымерли? Или ушли обратно?
– Нет, немного осталось – ты их увидишь. Мы скоро войдем в их воды.
Река бушменов
Так Мопало назвал довольно широкую и глубокую протоку, где вновь появилось течение; мы добрались сюда после ужасной схватки с папирусами. Я искал бушменов, однако произошла совсем другая встреча.
Две пироги, нагруженные так, что чуть не скрывались под водой их борта, вышли нам навстречу, с востока, и взяли курс на север. Мы остановились борт к борту.
Двое голых мужчин опирались на длинные шесты, а между ними сидели ребенок в шкуре зебры и злая собака. Оказалось, это были родственники Мопало.
Они рассказали ему о своих успехах. Впрочем, об успешности охоты свидетельствовали и куски мяса, которыми были завалены пироги. Голова бородавочника, уже смердящая, лежала лицом к носу лодки. Хорошо же она, протухшая, будет пахнуть в котелке!
Едва увернувшись от клыков фокстерьера, я протянул парию сахар. А когда мы расставались, старший охотник бросил нам ляжку зебры. От нее тоже шел сильный запах, который мои байейе втягивали с видом гурманов.
Наступил вечер. Моя мокурро следовала за пирогой Мопало. Мы плыли бесшумно. Птицы только что попрятались. Одна скопа задержалась еще и украшала, словно герб, небо. Блики последних солнечных лучен скрывали от нас крокодилов, плававших вровень с поверхностью и выныривавших только ночью.
Стоя в своей пироге, Мопало курил трубку, разыскивая одному ему известные ориентиры. Поредевшие слева от нас тростники предвещали малые глубины: мы повернули влево. Шесты, которые после входа в реку бушменов мы использовали как весла, вновь коснулись илистого дна.
Противная коричневая волна побежала от лодок. Множество крупных комаров поднялось в нашу честь. Набросились и мухи цеце, пыл которых усиливается как раз на закате. Двух из них я раздавил на голой спине Маеци.
Дурные запахи обострились. Киль коснулся типы. Показалась спина крокодила. Мы подошли к слабо возвышавшемуся над водой острову, окаймленному густой растительностью.
– Нгукао, – сказал Мопало.
Три или четыре выщербленных нескладных мокурро были привязаны к кривым кольям. В бухте лодка села на мель.
Пока мы высаживались, в кустах прокрадывались рахитичные существа, жадно смотревшие на нас… В глазах их мы прочитали «голод» по себе подобным, надежду на посещение, на подарки…
Когда я, белый, ступил на землю, они попятились. По когда они увидели Мопало, потеряли всякий страх, так как знали его.
А Мопало уже разговаривал с местными, будто они расстались накануне, мы же направились к хижинам со степами и крышами из листвы. Перед этими хижинами отдыхали в конце дня люди общины Нгукао; их было человек пятнадцать.
Впереди сидел кашляющий, то и дело поплевывающий старик-глава общины. Другой мужчина был метисом, перебежчиком из племени макуба. Их окружали супруги, большие и маленькие дети. Болотная лихорадка воспалила глаза, иссушила лица, на которых чрезмерно выделялись скулы. У мужчин еще сохранились мускулы. Больше всего страдали женщины, которые были очень худы. Мопало сказал, что эти люди – ма’теникуэ из западных лесов. Возможно, их маленький род поддерживал связь со своим племенем-родоначальником и время от времени получал приток свежей крови?
Свою трапезу мы решили разделить с бушменами. Они подглядывали, что мы положим в свой котелок. Великодушные бедняки собирались предложить нам самые лучшие свои продукты: узкие полоски, нарезанные из мяса водяного козла или буйвола, свалявшиеся, покрытые муравьями. Насекомые добрались и до нашего куска зебры, покрыв его, как накипью.
Пока эта разношерстная смесь варилась, хозяева и гости обильно курили. На десерт я открыл банку фасоли, хранившуюся для торжественных случаев. Бушмены подталкивали друг друга, нюхали содержимое банки – понравилось, и они все вылизали. Саму банку старик взял себе.
Наевшись, они остались сидеть на корточках. Отблески пламени даже самых некрасивых делали симпатичными. Старик, слишком намучив желудок обильной едой, одной рукой держался за бок, а другой машинально размахивал в воздухе, как бы отгоняя мух. Дети с гноящимися глазами выставляли напоказ раздутые животы.
Лишь двое зрелых мужчин, на которых, видимо, лежала ответственность за безопасность клана, чувствовали себя нормально и беседовали с Мопало. Я догадался, что они расспрашивали о дели моего путешествия, обо мне самом, о моем снаряжении.
Нити растительных волокон, украшавшие гирляндами ближайшие деревья, метательные орудия, разбросанные гарпуны рассказывали о древних обычаях рода. Я с помощью своих «переводчиков» стал расспрашивать хозяев об их жизни.
Вождь рассказал, как они вечером ставят сети и поднимают их на рассвете. Обычно выбирают место с быстрым течением, но неглубокое, чтобы там крокодилы не могли порвать сети. Затем он рассказал об охоте на водяного козла, которого пронзили дротики, когда он пытался спастись вплавь, о конце цессебе, загнанного охотничьим «улюлю» на узкий мыс, и недавней охоте на буйвола, которого отделили от стада и затем убили с опасностью для собственной жизни.
В двадцати метрах от нас шумел болотистый рукав, заглушая слова. Длиннокрылые анофелесы и миллионы москитов вернулись к утихающему огню. Чтобы размять ноги, я пошел к реке.
Под желтым светом полной лупы в воде отражалась тростниковая поросль. То там, то здесь ряды стеблей тростника дрожали: через заросли пробирались какие-то звери. Ужасный рык сопутствовал ссоре бегемотов. И еще я видел скользящие красные точки – глаза крокодилов. Выстрел в эти малюсенькие фосфоресцирующие мишени приводит к мгновенной смерти крокодила. Но надо быстро загарпунить тело, иначе оно резко погружается и всплывает много времени спустя уже вздутое, обесцененное. Мопало рассказывал, что его кузены погибли, когда прыгнули в воду, чтобы захватить добычу: стая крокодилов-мстителей стремительным броском искромсала их на куски.
Я вернулся к угасающему костру. Островитяне тронули меня своей нуждой, которую они даже не осознавали. Их свайные постройки, их орудия напоминали о древних озерных народах, по здесь картина наводила на мысль о вымирании… Как и другие, эти бушмены были рождены для жизни в лесах. Вода и ее миазмы губительно действовали на них. Но они уже не могли уйти обратно. Они предпочитали жить больными на островах, изобилующих животными, чем искать здоровье в буше, но в вечной погоне за охотничьей добычей.
Еще одно селение бушменов мы увидели под высокоствольным лесом из деревьев марюла с вкусными плодами. Дородный байейе руководил там небольшим родом ма’гума, бежавшим сюда из Калахари и состоявшим преимущественно из женщин и детей.
Наконец мы спустились по Иварелонгване, второй реке бушменов, миновав множество островов. На последнем малюсеньком безлесном островке мы разбили лагерь, по не сразу заметили, что островком владело стадо бегемотов, которые приходили сюда лакомиться травами. И вот, когда настала темнота, они яростно потребовали освободить свое место. Наш костер раздражал их и внушал страх. Бегемоты плавали под нашим берегом, ревели во всю мочь, выпускали вверх настоящие гейзеры Бумбо, Мопало и Маеци, сменяя друг друга, подкладывали сухое дерево в костер.
Наутро мы снова двинулись в путь. Течение вынесло наши лодки в протоку Боро, по которой мы и приехали в Маун.
Когда я прибыл туда, обросший бородой, оборванный, обожженный солнцем, то понял, что оставил позади иной мир… лучший, чем мир электроники и космических полетов.
ПРОЩАНИЕ С БУШМЕНАМИ
Читатель понимает, что если я столь много распространялся о Калахари и о бушменах, так это было потому только, что Красная степь и ее желтокожие, без сомнения, недолго останутся в своей блестящей изоляции. Я попытался описать страну и народ, единственные в своем роде.
Многие авторы писали о бушменах, компилируя с достойной похвалы добросовестностью сообщения исследователей и экспедиций, часто работавших в ограниченном районе. Но мне кажется, что в этих печатных «итогах» отсутствует жизнь. Мы же объехали всю Калахари, проникли в последние неизвестные уголки, по-настоящему изучили бушменов. Рассказав то, что видел, я могу теперь перейти к выводам. Прежде всего о проблеме происхождения.
* * *
Крупный южноафриканский антрополог Р. Дарт[25] считал, что устройство глаза, монголоидное лицо, желтая кожа, тенденция к брахицефалии и к педоморфизму[26] свидетельствуют об очень древнем влиянии на бушменов азиатской крови.
После этого профессор П. В. Тобиас, подтвердил, что педоморфная тенденция, обнаруженная у древних эксгумированных скелетов, была «очень ранней, что служит полным доказательством азиатского влияния»… «Не менее вероятным остается, – добавлял он, что между Азией и Африкой существовали значительные контакты», которые могли усилить тенденции физического строения, заложенные еще раньше.
Я полагаю, что сравнение групп крови могло бы лучше всего подтвердить эту гипотезу. Одни из анализов дал такой результат:
Любопытно сходство (кроме группы В) между бушменами, индонезийцами и полинезийцами. А в крови готтентотов, сметанной с хамитской кровью, группа О ослаблена.
П. В. Тобиас говорил мне, что рассчитывает продвинуть изучение эндокринных желез бушменов и что он многого достигнет именно в этом направлении.
