Текст книги "Черный козерог"
Автор книги: Франсуа Бальзан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Annotation
Известный французский путешественниц, этнограф и натуралист Ф Бальзан описывает свои путешествия по Южной Африке вдоль тропика Козерога – от Атлантического побережья Намибии через Ботсвану и Мозамбик до побережья Индийского океана. Книга содержит много интересного о жизни и быте наименее известных у нас народов – готтентотов, герреро, овамбо бушменов и других. В ней много ярких страниц, посвященных природе Южной Африки.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава первая
КИТЫ И САРДИНЫ
«БЕЛЫЕ» ОСТРОВА ПОБЕРЕЖЬЯ
МОИ ЖИВОПИСНЫЕ РАССКАЗЧИКИ
ЖЕСТОКОЕ БЕЗБРАЧИЕ ТЮЛЕНЕЙ
В ПУСТЫНЕ НАМИБ
SOS
ГОТТЕНТОТЫ ТОПНАР В СВОЕМ ПЕКЛЕ
ОРИГИНАЛЬНЫЕ НРАВЫ ГОТТЕНТОТОВ
АЛМАЗНЫЙ РАЙ
НА СЕВЕР, ВО ВНУТРЕННИЕ РАЙОНЫ
СИЛЬНЫЙ НАРОД ОВАМБО
К главе 1
Глава вторая
«САХАРА» ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АФРИКИ
ВСТРЕЧА С МА’САРВА
БАКАЛАХАРИ
ДАЛЬШЕ НА СЕВЕР
ПОГИБШИЙ ГОРОД ФАРИНИ И ГОРЫ ЦОДИЛЛО
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОГРАНИЧНУЮ ЗОНУ ХАНЗИ
ОГОНЬ, ВОДА, СНЕГ
КОРОЛЕВСТВО[13] БАМАНГВАТО
БОЛЬШАЯ ДИАГОНАЛЬ
КОРОЛЕВА БАТАВАНА
В ПОИСКАХ БУШМЕНОВ МА’ВУКАКУЭ
БОЛОТА: АФРИКАНСКАЯ ПОЛИНЕЗИЯ
ПРОЩАНИЕ С БУШМЕНАМИ
K главе 2
Глава третья
СЛАВНЫЙ КОРОЛЬ
ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ ЮГА
ОСТРОВНЫЕ МАШИ
ГДЕ САМЫЙ ЛУЧШИЙ БЫЛ САМЫМ БЕДНЫМ
К главе 3
Глава четвертая
НГОНИ
НДЕБЕЛЕ, ШАНГАНИ И ВЕНДА
МАКАНАНСГАТ – ВЫСОКОЕ МЕСТО
У КОРОЛЕЙ ГОР
ВЕЛИКИЙ ЛЮБОВНИК И МУДРЕЦ!
ЗЕМНОЙ РАЙ ПАРКА КРЮГЕРА
БЛИЗКАЯ И ЗАМАНЧИВАЯ МОНОМОТАПА
К главе 4
Глава пятая
БАСТИОН БАСУТОЛЕНДА
КЛИН СВАЗИЛЕНДА
К главе 5
Глава шестая
НИЗМЕННОСТИ
ЖИТЕЛИ ВОСТОКА
ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ
INFO
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
Франсуа Бальзам
ЧЕРНЫЙ КОЗЕРОГ
*
Главная редакция географической литературы
LE CAPRICORNE NOIR
par
FRANÇOIS BALSAN
Paris, 1968
Перевод с французского
A. Г. МОСКВИНА и M. И. БЕЛЕНЬКОГО
Научная редакция, предисловие и комментарии
Л. Е. КУББЕЛЯ (Институт этнографии АН СССР)
Оформление художника А. Б. БОБРОВА
© Перевод с французского. Издательство «Мысль», 1974.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Хозяйничающие на юге Африканского континента южноафриканские расисты и португальские колонизаторы не слишком-то охотно допускают в свои владения исследователей и журналистов, способных сколько-нибудь объективно обрисовать положение коренных жителей региона, испытывающих на себе гнет расистского режима и жесточайшей колониальной эксплуатации. И если благомыслящие, с точки зрения администрации стран с реакционным режимом, журналисты из капиталистических государств Западной Европы и Америки еще сохраняют какие-то шансы на то, чтобы посетить ЮАР, Намибию, Мозамбик или Алголу, то для граждан социалистических стран такая возможность пока почти полностью исключена, И потому весьма заслуживают внимания советского читателя те сравнительно немногие произведения западных авторов, которые правдиво описывают жизнь коренного населения африканского Юга, – такие, как предлагаемая ему в переводе книга Франсуа Бальзана «Черный Козерог».
Ф. Бальзан – французский географ и путешественник, объездивший многие страны Азии и Африки, автор двух десятков книг об этих путешествиях. В «Черном Козероге» объединены заметки о нескольких его поездках в районы, прилегающие к Южному тропику – тропику Козерога; эти поездки совершались на протяжении более чем десяти лет, и, понятно, за это время произошли немалые перемены в политической обстановке. Намибия (до 1968 года Юго-Западная Африка) в те времена, когда по ней путешествовал автор «Черного Козерога», считалась еще подопечной территорией британского доминиона Южно-Африканский Союз; с тех пор доминион превратился в независимую расистскую Южно-Африканскую Республику, а подопечная территория была просто-напросто объявлена ее пятой провинцией, несмотря на протесты основной массы поселения, мировой общественности и решение Генеральной Ассамблеи ООН 1960 года о лишении ЮАР права на управление этой территорией. Исчезли с карты британские протектораты Басутоленд и Свазиленд – их место заняли независимые государства Лесото и Свазиленд. Королевство Боротсе (Бароце) стало одной из областей Республики Замбия. В Анголе и Мозамбике уже годы идет упорная война за независимость и там же возникли освобожденные районы, находящиеся под контролем созданных народом органон власти. Но перемены в социально-экономической сфере и в повседневной жизни, в быту народов этих стран наступают гораздо медленнее перемен в области административно-политической. Поэтому очень многое из того, что видел Бальзам во время своих экспедиций, и в наши дни остается живой реальностью.
Конечно, при этом нужно иметь в виду, что и перед Бальзаком ужо представала картина отнюдь не первозданно «чистого» быта коренного африканского населения этих стран, к какой бы языковой или расовой группе оно ни относилось. История Южной Африки полна страниц, трагических как для древнейших обитателей этой части континента – народов койсанской группы, т. е. готтентотов и бушменов, – так и для появившихся здесь позднее негроидных народов, говорящих на языках большой семьи языков банту. Бушмены, когда-то занимавшие практически весь юг Африки, подверглись беспощадному истреблению колонистами европейского происхождения – африканерами, – и жалкие их остатки (даже цифра в 54 тысячи Бальзану кажется завышенной) загнаны в пустынные районы, совершенно непригодные для жизни человека. Готтентоты тоже перенесли немалые страдания – часть их была истреблена, часть обращена в полурабов-полукрепостных африканерских фермеров, – и в конечном счете почти совершенно утратили свою этническую самобытность, превратившись в несколько немногочисленных неполноправных этнических групп в составе населения ЮАР. Что же касается народов семьи байту – коса, зулу, свази и других, – то им пришлось вести долгие и кровопролитные войны и с африканерами, и с англичанами, так что в итоге лишь часть из них сумела сохранить призрачные остатки прежней независимости в рамках британских протекторатов. Все эти события оказывали существенное воздействие на жизнь и социальную структуру коренного населения, нарушая ого естественное этническое и общественное развитие. И хотя британская администрация в этом районе придерживалась в основном политики «косвенного управления», то есть стиралась сохранить и использовать в своих интересах традиционных вождей, гарантируя им за это сохранение их социальных и имущественных привилегии внутри племен, даже самые эти «туземные власти» оказывались в большой мере искусственным образованием, призванным затормозить общественное развитие и направить его в нужную колонизаторам сторону. Таким образом, Бальзан видел уже в известной мере искаженную картину, и такая картина, естественно, предстает и перед читателем его книги.
Франсуа Бальзана нельзя упрекнуть в расистских предрассудках. Он относится к черным и желтым африканцам, с которыми ему пришлось встречаться, с неизменным уважением. И уважение это нередко переходит в искреннее восхищение человеческими качествами этих людей, их умением поставить себе на службу окружающую природу, располагая лишь самыми грубыми и несовершенными орудиями труда. Ярким примером такого отношения может служить описание путешествия с охотником-байейе Мопало; ничуть не менее показательны и неоднократные упоминания о блестящем мастерстве бушменов – охотников и следопытов. У нас нет никаких оснований упрекать автора и в снисходительно-сочувственном отношении к африканцам: к своим товарищам и спутникам он относится как к равным. Нельзя пройти и мимо несомненно личного мужества путешественника: ведь в книге хорошо видно, что и в наши дни при колоссальном развитии техники транспорта и связи путешествия, скажем по пустыне Намиб или по безводным частям Калахари, являются далеко не простой и безопасной туристической прогулкой. Читателю симпатичен и добрый юмор Бальзана. Все это в сочетании с острой наблюдательностью и вниманием к деталям увиденного делает его книгу интересным и убедительным свидетельством очевидца.
Вместе с тем следует сказать, что не все в оценке и понимании Бальзана того, что ему пришлось увидеть, может быть нами принято или встречено сочувственно. Да, французский путешественник не расист, он с искренним уважением относится к своим африканским товарищам. Но он не слишком-то вдумывается в истинный характер взаимоотношений между черным и белым населением Юга, вернее, целиком и полностью придерживается взгляда на эти проблемы, характерного для значительной части либеральной интеллигенции в странах Запада. Для него остается непреложным фактом благотворное влияние колонизации на жизнь коренного населения, принадлежащего к черной или желтой расам. Но единственным его доводом в пользу этого служит тезис о прекращении после прихода европейцев межплеменных войн. Действительно, в конечном счете колониальная администрация способствовала искоренению таких столкновений, хотя, с одной стороны, их роль и размах в буржуазной историографии обычно сильно преувеличиваются, а, с другой стороны, до установления колониального господства европейцы весьма охотно пользовались разжиганием межплеменной вражды как действенным средством укрепления своих позиций на африканской земле.
Но одновременно установление колониального режима в любой его форме означало невиданное в доколониальной Африке усиление эксплуатации коренного населения и хищническое разграбление природных богатств завоеванных стран. И как раз показ этой эксплуатации в книге Бальзана почти отсутствует, автор ее как бы не замечает. Впрочем, он достаточно объективен для того, чтобы упомянуть, например, компанию «Венела», занятую вербовкой рабочих на рудники ЮАР в соседних странах, или же показать читателю фигуру англичанина Мокфорда – одного из вербовщиков. Мокфорд и достаточно умен, и достаточно циничен для того, чтобы сопоставлять свою деятельность с работорговлей правителей Мономотапы (хотя, конечно, и утверждает, что он-то, Мокфорд, набирает не рабов, а добровольцев, аргументируя «хорошим заработком и прекрасным путешествием в глубь земли»). Но для Бальзана эта сторона деятельности англичанина не представляет интереса: в его глазах Мокфорд – романтик, одиноко живущий в буше, «человек авангарда». Можно, конечно, возразить, что Бальзнн путешествовал по сравнительно глухим районам Юга, и действительно Калахари не южноафриканский Ранд, и эксплуатация в ней не так заметна. Однако речь идет не о частностях, а об общем подходе французского автора к проблеме Юга, о его, по видимому, искренней вере в благой в некотором отношении характер воздействия английского, южноафриканского или даже португальского колониализма на негроидное население этой части Африканского континента.
Нельзя пройти мимо еще одного существенного недочета книги Бальзана: отсутствия в ней четкого разграничения таких понятий, как раса, язык и культура. Проявляется это прежде всего в том, что он явно разделяет основные положения так называемой хамитской теории. Согласно этой теории, «примитивное» древнее негроидное население Тропической Африки будто бы обязано главными достижениями своей культуры, и в первую очередь традициями государственности и скотоводческим хозяйством, неким светлокожим пришельцам из Азии, приобщившим его к своей, более высокой культуре. Эти предполагаемые носители более высокой культуры говорили на языках, относящихся к хамитской группе семито-хамитской языковой семьи. Отсюда у Бальзана и рассуждения о «примеси хамитской крови».
Нужно со всей определенностью подчеркнуть, что «хамитская теория» не выдерживает сколько-нибудь серьезной научной критики. Мы можем только утверждать, что существуют народы, говорящие на хамитских языках семито-хамитской языковой семьи, по нет и никогда не было особой расы хамитов; и еще менее можно говорить о культуре как о создании и исключительной принадлежности какой-то одной расы, даже если такая раса, не в пример хамитской, и существует реально. Собственно, ту же самую ошибку смешения расы и культуры делает Бальзан и тогда, когда употребляет слово «банту» для обозначения народа и расы; банту – это только языковая семья, и народы байту – это хотя и широко распространенное, но не вполне точное обозначение народов, говорящих на языках этой семьи, причем антропологический их облик может быть очень разным. Подчеркивать это приходится в особенности потому, что термин «байту» в официальном языке ЮАР и официальной политике апартеида – «раздельного существования рас» – обозначает негроидное население страны исходя как раз из антинаучного отождествления расы и культуры.
Читатель, несомненно, отметит и определенную склонность французского путешественника к идеализации традиционных племенных вождей, с которыми он сталкивался. Здесь надлежит прежде всего разграничить вождей народов, у которых еще сохраняется преобладание норм родо-племенных отношений, и вождей таких народов, которые уже сравнительно давно в общем преодолели стадию родо-племенного строя и вступили на путь становления классового общества. Если в применении к первой группе еще можно и сейчас с известным основанием говорить о демократизме традиционной власти, то по втором случае (а сюда относятся почти все бантуязычные народы, описываемые Бальзаном) его же собственные рассказы начисто опровергают идиллические представления об отношениях вождя со своим народом: чего стоят хотя бы нравы многочисленной аристократии народа свази! Когда же Бальзан прямо признает наличие произвола и деспотизма традиционных вождей, то делает он это на примере зулусского правителя Чаки, явно недооценивая объективно прогрессивную роль этого вождя в истории бантуязычных народов Южной Африки: не случайно зулу считают Чаку своим национальным героем.
Все эти слабости идейной позиции Бальзана отразились в его книге, и их надо иметь в виду при ее чтении. Но ошибочные оценки автора не могут лишить его путевые впечатления свежести непосредственного восприятия и несомненной объективности в описании увиденного и пережитого им в отдаленных и сравнительно мало у нас известных областях Африканского континента. Поэтому познавательная ценность книги «Черный Козерог» остается весьма значительной. Она знакомит с простыми людьми юга Африки, с их очень нелегкой, а порой просто героической борьбой за существование и за сохранение своей индивидуальности, причем делает это автор с явной симпатией к ним. Эти качества книги и позволяют рекомендовать ее советскому читателю.
Л. Е. Куббель
Глава первая
В ЮГО-ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ
Киты и сардины. «Белые» острова побережья. Мои живописные рассказчики. Жестокое безбрачие тюленей. В пустыне Намиб. Готтентоты топнар в своем пекле. Оригинальные нравы готтентотов. Алмазный рай. На север, во внутренние районы. Сильный народ овамбо
Парадоксально, по интерес к странам Черной Африки, лежащим у тропика Козерога, пробудили у меня мои прежние работы в Западной Азин и на Среднем Востоке.
Тропик Козерога – 23°27′ южной широты – пересекает области, резко отличающиеся одна от другой своим населением, края весьма любопытные. Этой части земли я посвятил двадцать последних лет своих исследований.
Конечно же, маршруты моих экспедиций – пешеходные, караванные, иногда автомобильные – были извилисты. В этой книге, чтобы упорядочить свои наблюдения и воспоминания, я расположил эти маршруты с запада на восток, или, если угодно, от Атлантического океана к Индийскому.
КИТЫ И САРДИНЫ
Итак, мы начнем с местности, быть может, самой очаровательной в Южной Африке: юго-западного побережья.
Первым европейцем, открывшим эти берега, был португалец Диогу Кан (1484 г.). В ту героическую эпоху лузитанские корабли по планам Эприку Мореплавателя, поддержанным Жуаном II, устремились на штурм таинственного африканского Юга.
Кан встал на якорь у мыса Кросс (Креста). Он приказал высечь и водрузить этот крест со следующей надписью: «В 6685 году от основания мира и в 1485 году от Рождества Христова достославный король Жуан II Португальский дал приказ открыть эту землю и поставить сей памятный знак Диогу Кану, Рыцарю Его свиты». Оригинала уже нет на место: его увезли в Киль немцы, высадившиеся в Юго-Западной Африке, но император Вильгельм приказал заменить крест точной копией.
Долго Диогу Кан здесь не задержался. Вероятно, он ничего не увидел, кроме тюленей, кишащих близ мыса Кросс. Унылый, пугающий вид песков побудил его поскорее вернуться на корабль.
Год спустя пришел черед Бартоломеу Диасу отправиться в неизведанные дали. В 1487 году ему удалось достичь Кабу-дапт-Торменташ, мыса Бурь, который сегодня зовут более ласково: мыс Доброй Надежды. Но до этого Диас, как и Диогу Кан, высадился несколько севернее, поблизости от современного Людерица, не задержавшись в этом безжизненном краю дольше своего предшественника. Он и не подозревал, что покидает самый богатый алмазами берег в мире!
Ближе к нам по времени, в 1889 году, в Юго-Западной Африке высадился немецкий капитан Курт фон Франсуа, чтобы организовать здесь германскую колонию. Он подошел к эстуарию пересохшей реки Свакои. Место это окрестили Свакопмундом (в переводе «устье Свакопа»).
Совсем рядом со Свакопмувдом, южнее, уже тогда существовал маленький туземный порт, единственный в тех местах, причем со странным названием: Китовая бухта, ныне Уолфиш-Бей. Там и проходит тропик Козерога.
До появления белых бурная деятельность оживляла эту бухту. Готтентоты топнар (выраженный тип желтокожих, как и бушмены, по о расовой их принадлежности мы поговорим позже) устроили там свою китобойную базу с настоящими промысловыми вельботами. Старые гравюры, сделанные по описаниям немцев, еще видевших эти суденышки в действии, показывают нам, как туземцы рассекают волны на длинных челнах, продвигаясь на веслах, и атакуют китов самодельными гарпунами.
В открытом океане вспыхивали острые схватки. Морские чудовища, всего лишь раневые таким оружием, яростно отбивались и часто опрокидывали челн, пленниками которого были, да уж скорее челн бывал пленником кита… Сколько эпических приключений, предвосхищающих единоборство хэмингуэевского Старика с его акулой, было близ этих опасных песков! В 1962 году западнее мыса Гвардафуй, в Сомали, я стал свидетелем победной схватки маленького экипажа хадрамаутских моряков с огромной тигровой акулой – это был только один эпизод, аналогичный тем, в которых в свое время ежедневно участвовали готтентоты Уолфиш-Бея…
Конец этим героическим обычаям положила высадка европейцев. Те решили взяться за дело более совершенными методами. Неглупые киты ушли в открытый океан. И тогда промысловики принялись за сардину, косяки которой у побережья Юго-Западной Африки достигают огромных размеров (ее берут тысячами тонн).
Некоторые судовладельцы устремились к знаменитым Доггер-банк и Агулья-банк на далеком юге, рыбные богатства которых сравнимы с богатствами ньюфаундлендских вод… Там кишат тресковые, слепы, дорады, поблескивающие всеми цветами радуги сарги, морские щуки. Укажем, между прочим, что на эту бескрайнюю ниву отправляются главным образом из более южных портов, особенно из Салданья-бея.
Сами же топнар, все уменьшаясь в числе, потому что исчезали их средства к жизни, а следовательно, и самый смысл их существования, вынуждены были удовлетвориться мелкой рыбой. Одних завербовали в экипажи рыболовецких судов или на консервный завод. Другие, оставшиеся отчужденными и гордыми, продолжают промышлять для себя.
Но киты ушли далеко в океан, в прибрежных водах остались только сардины. Хорошей пищей топнар служат скаты, но они часто ядовиты. Среднего размера акулы дают рыбий жир и мясо для их слишком привередливых ртов. В понтонах, куполообразных хижинах готтентотов, оставшихся верными традиционной кухне, меланхолически вспоминают минувшие добрые времена, гигантские, захватывающие дух уловы.
Спрашивается, почему же топнар выбрали именно эту бухту для своей деятельности? Во-первых, выступающий мыс защищает огромную акваторию. И по-моему, еще и потому, что в различные сезоны, особенно же в октябре, рыба массой спешит туда – явление, еще никем по объясненное.
А оно влечет за собой другое, еще более интригующее. Через неправильные промежутки времени отлив оставляет мертвую рыбу тысячами. Как бы понравилась эта рыба тем гурманам, что угощаются дичью с душком! А ведь акулы – какой бы смертью они ли погибли – сохраняют тот ценный жир, который испокон веков добывали готтентоты.
Здесь же и пеликаны, которых не прогонишь с богатых рыбой берегов. Тяжелые, вороватые, крикливые эскадрильи. Они щелкают своими вместительными желтыми клювами, раздувая белое оперение, бросаются по 100–200 штук на добычу и жестоко дерутся из-за нее! Объединены для атаки, разделены распределением. Когда мой моторный баркас проходил совсем близко, они много раз подскакивали на волнах, прежде чем неуклюже подняться в воздух. Но, набрав высоту, они летят быстро.
Океан, к счастью, отвлекает внимание от городка: собранный с миру по нитке, прорезанный там и сям зданиями консервного заводика, он весь провонял рыбьим жиром. С фасада его ограничивают волны, с тыла сжимают дюны, которые сами выдерживают напор восточного ветра, пытающегося их сдвинуть. Мощный частокол, защищающий Уолфиш-Бей от уничтожения, придает ему с этой стороны вид галльской крепости… Это его единственная поэтическая черта!
«БЕЛЫЕ» ОСТРОВА ПОБЕРЕЖЬЯ
Белые от гуано – богатых азотом и фосфатами экскрементов морских птиц – острова протянулись на близком расстоянии от континента – от тропика Козерога до бухты Людериц на юге. И даже дальше.
Перу начало использование этого исключительного удобрения, которое пернатые Тихого океана откладывали на его островах и которое уже в начале XIX века достигло непомерной стоимости. Ииеппо тогда американский мореплаватель капитан Бенджамин Морелл открыл «белое сокровище» в Юго-Западной Африке – вдоль берегов Намиба. А его тезка – англичанин капитан Бенджамин Уэйд – лучше Морелла понял открывающиеся перспективы и начал в 1843 году добычу гуано. Местами он обнаружил 40-футовую (свыше 12 метров) мощность слоя помета. Слух о его удаче распространился с быстротой молнии. Началась гонка за гуано. Эту гонку только усилила начавшаяся вскоре интенсивная охота на мирных тюленей, которые посещали ту же самую гавань. Постоянные конфликты между промысловиками из-за хорошего места для добычи гуано или для охоты на тюленей в конце концов привели к тому, что губернатор Капской провинции в 1861 году аннексировал острова. Отдавая себе отчет в достоинствах рейда Китовой бухты, он и ее аннексировал в 1878 году вместе с 300 тысячами квадратных миль прилегающей территории.
Но тут в спор вступили немцы. В 1894 году они получили согласие Англии на организацию колонии в Юго-Западной Африке; тем по менее острова и сектор Уолфиш-Бей остались под властью Капской провинции. Порт я ужо описал. Теперь перейду к островам.
МОИ ЖИВОПИСНЫЕ РАССКАЗЧИКИ
Мне приходится вновь открывать свои старые записные книжки из Уолфиш-Бея. И, перелистывая эти пожелтевшие, затвердевшие страницы, я не без радости отыскал записанные мною рассказы двух старых рыбаков, с которыми я когда-то случайно познакомился в Уолфиш-Бее. Мои заметки достаточно подробны, чтобы воскресить их живописный образ. Один из рыбаков – Джим, плотного телосложения, с глазами цвета морской воды, беспрерывно покусывающий свою трубку-носогрейку Его приятель – Джо, не менее старый, однако совершенно другого типа: сухощавый, тщедушный и некурящий – он любил жевать табак.
Большая бухта
Болтовню обычно начинал щуплый Малыш Джо:
– Лично я любил бухту Салданья. Пройдешь кишащие птицами скалы, которые ее защищают, и сразу же попадаешь на спокойную воду. Но кажется, не мы одни чувствовали себя хорошо там! Старинные парусники тоже впали этот адрес. Порой они даже перестреливались за место…
– Мне также хвалили соседнюю бухту Сент-Хелина. Вы не ходили туда? – спрашиваю я.
У Малыша Джо вид раздраженный, словно я сомневаюсь в нем:
– Еще бы! Эта бухта в общем-то не для отдыха. Там крепко вкалывают. То же самое – Ламбертс-Бей, а севернее – Хондеклип-Бей, бухта Собачьих камней.
Тогда его товарищ – Большой Джим выпускает облачко дыма из своей трубки и говорит Джо:
– Ты говоришь о берегах, а не о рыбной ловле. Расскажи-ка ему лучше про то, что мы не могли долго забыть, – о нашем большом тунце…
– Как же! Когда его подвесили рядом со мной, он был выше меня на добрый локоть!
– Ты такой коротышка, что для сравнения не годишься! Лучше указать его размер: шесть футов в длину!
Маленькие тайны островов
– Посети, – продолжал Большой Джим, – это остров южнее Людерица. Там обитает большая колония пингвинов.
– А немного дальше к северу, – продолжал Джо, – на острове Ичабу – миллионы чаек-глупышей. Они очень красивые: с белоснежными перьями, желтыми клювами и голубыми глазами, обведенными черной каемкой.
Большой Джим соглашается:
– Да. Надо вам сказать, что они слетаются туда, чтобы снести яйца. Однажды мы причалили к острову на вельботе как раз во время кладки яиц. Проклятые самки поднимали в воздух тучи лежалых перьев, которые буквально ослепляли нас. Самцы кружились над водой: они пикировали и вновь взмывали с рыбиной в клюве. Сказать откровенно, на островах не соскучишься. Там есть свои маленькие секреты, да не всем дано их узнать…
– А Холламс Берд? – продолжил Джим, – Это недалеко: в ста милях южнее Уолфиш-Бея. Там родина здоровенных тюленей, клянусь вам в этом. Когда океан становится холодным, они плывут в Холламс Берд, чтобы найти у берега теплые воды. Мы наблюдали, как охотятся там промысловики. Море трепало, швыряло их шлюпки, колотило о скалы, пока они карабкались, держась за натянутый трос. Охотники застали зверей врасплох и положили их штук двадцать ударами деревянных дубинок: ружьем они бы испортили шкуры.
Из трубки Большого Джима вырвались два завитка дыма:
– Они сколачивали состояния – охотники на тюленей. Меха, жир – это дает доход! Те, которых мы встретили, уверяли, что одна команда забила за сезон почти двенадцать сотен тюленей. А нам надо было брать тысячи тонн трески, да и они не наполняли мошну – с нашей трудной работы миллионерами не возвращаются, а, Джо? Но в конце концов есть что вспомнить…
Два ветерана сыпали историями, то и дело возвращаясь к арене своих морских подвигов. И если они не были в настроении говорить или не находили такого, как я, собеседника, то молча разглядывали «великую синеву»: один курил, другой жевал табак, может быть мысленно беседуя с морем. Они окидывали строгим взглядом ультрасовременные промысловые суда, выходящие из Уолфиш-Бея или возвращавшиеся туда, – сверкающие, шикарные суда, как они непохожи были на обшарпанные посудины, на которых когда-то служили эти дна ветерана…
Испуг старого аборигена
Часто искал их компании один молчаливый готтентот, также занимавшийся рыбным промыслом. Между ними завязывались длинные беседы, где они понимали друг друга с полуслова, говоря на том «морском эсперанто», которое так помогает брататься морякам различного цвета кожи.
Однажды вечером абориген, видимо, живо заинтересовал обоих белых: перестав бросать ему реплики, они целиком превратились в слух. Не в силах следить за монологом, насыщенным щелкающими звуками и гортанными словечками, я воспользовался коротким молчанием, чтобы осведомиться, о чем шла речь. Малыш Джо перевел мне рассказ готтентота:
– Давным-давно, в юности, он жил в Готтептот-Бее. Ловил там рыбу в узких проливах и несколько лет работал на сборе гуано. Нам приходилось встречать его ореховую скорлупку даже в сильное волнение. И ничего он не боялся. Но однажды ночью и он струсил.
Его лодку, получившую пробоину, прибило на удивительный островок. Когда он ступил на сушу, то потерял равновесие. Думаете, от усталости, от долгой болтанки? Нет. Там была маленькая пещера, он прилег, но не мог закрыть глаза: шепот, свист и постоянное колыхание почвы не давали уснуть. Суеверный, как все они, готтентот тогда посчитал себя в жилище духов. Проклятие! Он хотел спуститься назад к лодчонке, поскользнулся, упал и добрался к лодке наполовину вымокший.
Сбив дыхание, он греб футов триста, потом осмелился обернуться: весь остров дрожал на споем фундаменте. Папаша Билль, наш дружок, который одно время жил там, добывая гуано, рассказывал нам, что остров порой трясет так, словно палубу корабля. Он весь просверлен шахтами, туннелями, и морской прибой заставляет его дрожать. Если остров зовут Меркурий, так это потому, что под ударами воли он подвижен, как ртуть[1]. Но пытайтесь объяснять готтентоту, что там нет ничего сверхъестественного: он ни за что не отречется от своего.
ЖЕСТОКОЕ БЕЗБРАЧИЕ ТЮЛЕНЕЙ
К северу от Свакопмунда находятся соляные копи. Под жгучим небом, в царстве песка эти чистые шахты, их сверкающие крепежные столбы выглядят довольно странно. Немного дальше видны уходящие в море деревянные эстакады, привлекающие миллионы капских бакланов, а иногда и других пролетных птиц, с готовностью откладывающих там гуано. И наконец мы попадаем на мыс Кросс – убежище оригинальных ушастых тюленей, уже упомянутых в рассказе об островах. Это arctoceplialus pusillus из большого семейства морских слонов и морских львов… От обычных тюленей они отличаются большей величиной, более длинными конечностями, которые позволяют им ловко передвигаться, и очаровательными торчащими ушками. Нежная и топкая шерсть с проседью, усеянная белыми пятнышками, которые покрывают тюленей до самой головы, прядает особую ценность их шкурам, известным на наших рынках под именем морской выдры.
Откуда и когда они пришли? И почему заняли побережье Юго-Западной Африки? Вероятно, их колыбель была где-то у полюса, вернее, у обоих полюсов, потому что ушастых тюленей встречают также на Аляске. Им это место побережья, вероятно, понравилось своими скалами, выступающими из океана и дающими хорошее пристанище.
От 80 до 100 тысяч тюленей резвилось на моих глазах, не обнаруживая никакого желания уходить при моем появлении. Они плавали группами, выбрасывая вверх маленькие фонтаны воды, возвращались на свои каменные лавки, дрались и мирились – жертвы вечной горячности, причина которой далеко но банальна… Старики в возрасте пяти и более лет завладевают самками – до двадцати на одного самца – и ведут себя, словно султаны, ревниво следящие за своими гаремами. Следовательно, молодые самцы обречены на безбрачие; это и вызывает их ярость.
Конечно, некоторые пытаются мошенничать, распутничать с какой-нибудь супругой вожака, уведя со в открытое море, где, впрочем, флирту не хватает комфорта. Нарушители подвергаются жестоким репрессиям! А весьма спокойные ветераны мирно предаются любви со своими покорными подругами на лежбищах; любовные игры длятся по нескольку месяцев и истощают самцов; они теряют часть жира, отлагающегося под кожей, особенно у шеи.
