Текст книги "Черный козерог"

Автор книги: Франсуа Бальзан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Когда начало темнеть, я вместе с ним отправился в путь. Три часа спустя опять показались палисадники, на этот раз более импозантные. «Лехутуту?» – спросил я. Он отрицательно покачал головой и сказал:

– Цане.

В это время у входа появился, моргая со сна веками, могучий атлет. Увидев белого, он обратился ко мне… по-английски.

Это был сержант Рапотченг Калабенг – начальник маленького поста Верблюжьего корпуса, заброшенного на крайний запад, но связанного с Цабонгом, отстоявшим к югу в пяти днях пути на верблюде. Он разинул рот, узнав о моем переходе!

Откуда? Как? Почему? Я с удовольствием объяснил ому, пока он наспех готовил мне еду и разворачивал мягкую постель из шакальей шкуры.

* * *

На следующее утро, проспав как сурок, я отправился с сержантом в дальнейший путь на верблюдах. Наши дромадеры соперничали друг с другом в скорости. Вскоре мы прибыли в факторию Лехутуту. Африканер – хозяин фактории воздел руки к небу при известии о происшествии с его дорогим О’Рейлли. Мы взяли врученную нам запасную ось и, не интересуясь пока Лехутуту и его царьком, поспешили на джипе на помощь своим товарищам.

По спидометру я увидел, что сделал сотню километров: О’Рейлли-старший и я, мы оба, были правы: он в оценке расстояния, я в своей убежденности в успехе. Но прежде чем добраться до грузовика, приблизительно на полдороге, случай раскрыл мне великое мое везение.

Недалеко, как мне показалось, от папа с антилопами нам встретился караван готтентотов. Их ослики были нагружены кусками туш гну. Африканер пробормотал:

– Это интересно, надо бы остановиться на пару минут, чтобы их расспросить. (Он немного говорил на их языке.)

Когда мы ступили на землю и африканер начал расспрашивать готтентотов, они ответили, что возвращаются с охоты. Мужчины несли первую долю мяса к своим хижинам и спешили, желая как можно быстрее вернуться к партнерам-бушменам для продолжения охоты. Беседуя с торговцем, они не сводили глаз… с моих башмаков. Что же было необыкновенного в моих башмаках?

Я спросил своего нового друга узнать об этом у них. И вот что он мне перевел:

– Они опознали ваши башмаки по следам, которые заметили у пана: пара львиных следов шла за вашими до того момента, когда готтентоты свернули с дороги.

– Вероятно, мне было хуже, чем льву!

– Шутки в сторону, вы знали об этом?

– Неопределенно… я опасался. Но со мной был электрический фонарик.

– Как бы там ни было, разве вы не знаете о том суеверном страхе, который готтентоты испытывают перед львами? Они считают, что вы под божьим покровительством, они видят в вас героя!

Я воспользовался моментом:

– В таком случае, может быть, они захотят помочь мне? Пусть они возьмут меня с собой, направляясь к бушменам.

И они согласились. Охотники должны были только отнести свою добычу женам и с наступлением темноты договорились вновь встретиться здесь же. А пока мы поспешили на выручку своим товарищам.

– Поехали! – сказал мне африканер, – и благословите свою удачу: вы не представляете себе, как вам повезло… Будьте уверены, я тоже приму участие в экспедиции. И предполагаю, что О’Рейлли тоже не откажутся.

Ночью на стоянке псовых охотников

Пропустим словоизлияния О’Рейлли, их крики о чудо, когда они увидели меня целым и невредимым; заменив ось, мы вовремя прибыли на свидание с готтентотами.

Имеете с ними мы проехали на грузовике, насколько оказалось возможным в густом, темном лесу. Потом покинули машину и пошли гуськом вслед за готтентотами.

Их начальник отличался пытливым взглядом, нервным напряжением, молчаливостью. Он находил приметы, недоступные органам чувств белых, учитывая, например, характер растительности или положение луны и звезд. Теперь он должен был найти чутьем возможное место лагеря бушменов, тех самых, которых готтентоты оставили накануне. Я бы сказал: «Найти иголку в стоге сена!» Тем не менее он смело шел вперед, едва меняя иногда курс.

– Почему бушмены сделали новый переход? – шепотом спросил африканер одного из готтентотов.

– Там остались подраненные животные.

Диалог тихо продолжался. Готтентот объяснил, что причиной заключения охотничьего соглашения с бушменами было огнестрельное оружие его племени. Но оружие полезно только в том случае, когда убивают наповал, потому что антилопы, только лишь задетые пулей, живут дольше тех, кого ранят ядовитые стрелы.

Было не теплее 4–5°. Несмотря на быструю ходьбу, мы дрожали от холода. В глубине леса раздавались крики хищников, то завывающие, то рокочущие. Фосфоресцирующие глаза диких кошек. или сервалов, наблюдали за нами. Изредка парами пробегали дикобразы, ощетинив свои иглы и не сворачивая с дороги. Мы бы могли легко их догнать, если бы не занимали нас другие интересы.

Наконец мы услышали лай. Собаки! Готтентот направился в сторону, откуда слышался лай. Показав на листву деревьев, очень слабо освещенную красноватым светом над местом лагеря, прошептал: «Пришли…»

Три диких фокстерьера с длинными хвостами бросились на нас, но метрах в пятидесяти их остановил гортанный приказ нашего вожатого. Тогда, сразу став послушными, они повели к тому месту, откуда только что выскочили.

…Множество ям было вырыто в песке. От них исходил слабый свет: там, вероятно, горели костры. Когда мы приблизились, из-под земли показались головы бушменов.

Тридцать ма’сарва обоего пола и всех возрастов покинули свои удивительные спальни и, ошеломленные, приглядывались к нам с любопытством, не уступавшим нашему.

Как и в Куконге, угощение табаком сблизило нас с бушменами ма’сарва. Пока набивали сделанные из костей антилопы трубки и передавали сигареты, мы рассматривали это племя человеческое, оживлявшее в наших глазах доисторические времена…

Мужчины, по виду явные азиаты, были тщедушными, на исхудалых телах не видно волнистых линий мускулов.

Женщины, очаровательные, как индонезийки, еще не оправились от испуга. Одна из них съежилась в яме, подставляя к огню новорожденною, увидевшего свет вчера или позавчера на переходе. Женщины носили кулоны в форме подковы из мягких, как бархат, стручков верблюжьей колючки и ожерелья из осколков страусиных яиц. деревянных шариков, косточек. Осколки страусиных яиц украшали также волосы.

У большинства матерей одна грудь была атрофирована, вероятно, из-за постоянного закрепления ноши на одном и том же плечо. Девичьи груди были симметричны: некрупные, но с большим соском у самых молоденьких, а у достигших половой зрелости – с выступающим валикообразным удлинением размером четыре-пять сантиметров. Молодые замужние женщины (я видел одну моложе десяти лет!) мало-помалу теряют эти вызывающие аппендиксы, сохраняя только обычные полушария, похожие на груди старших. А потом частое материнство производит свои разрушения.

У двух сморщенных дуэний лица приближались к тибетскому типу. На их опавших грудях болтались черепашьи панцири, наполненные желтым порошком лечебных трав.

Мой взгляд остановился на сидевшей поодаль Диане, которая ужо давно пыталась привлечь внимание. Черная кожа, правильные черты лица, сверкавшие вожделением глаза резко выделяли ее в среде бушменов. Это, конечно же, была бакалахари, убежавшая в буш; ее горячая кровь предпочла любовь и жизнь в лесу домашней работе в хижине. Ее глаза искали во мне мужчину. Она испытывала меня, пыталась зажечь желание. И, будем откровенны, этой дикой Кармен удалось у меня высечь маленькую искру!

Отдавалась ли она бушмену? В этом не было ничего невозможного. Бакалахари (первые банту, прибывшие в Калахари) были приняты желтокожими почти так же хорошо, как готтентоты. Я видел их повсюду в Калахари. Они живут небольшими группами, частично смешавшись с бушменами, а то и командуя ими. Хотя у бакалахари есть тенденция рассматривать бушменов скорее как крепостных, чем как равных себе, они берут в жены бушменских девушек, а иногда выходят замуж за бушменов, что считается большой честью для тех.

Я отмечал легкость разводов в этих сообществах. Обычно там мужчины имеют двух жен, к которым привязываются, если они храбры и хорошие производительницы, – нежность отходит на второй план! Но если одна из жен пресытилась и хочет уйти, она свободна… Особенно банту, жена высшего ранга.

Не упражняла ли моя «Мессалина» свою соблазнительность на готтентотах и не играла ли она роль в заключении охотничьего союза? Для нее чувственность должна была быть полезным оружием и великой целью. Это было то, чем она отличалась от своих бушменских подруг – покорных самок, которые ожидают от своих супругов только неистовых и коротких встреч. Рожать побольше детей, кормить, носить, воспитывать. Для них сладострастие было неведомой роскошью.

Но моя интермедия с соблазнительницей длилась меньше, чем я ее описываю и комментирую. Изыди, сатана!

…Жизнь в лагере между тем шла своим чередом. Настало время восстанавливать костры. Ночью их гасят. Разбрасывают даже горячие угли, которые обычно переносят от одной стоянки к другой между двумя вогнутыми камнями. На рассвете костры опять восстанавливают. Удивленный нашим вниманием, добряк бушмен продемонстрировал нам, как получают огонь.

Он сел, закрепил между ступнями обломок мягкого дерева, в котором с помощью острия стрелы он высверлил лупку, куда насыпал мелкого сухого сена. Потом он поместил внутрь твердый прут, которому придавал ладонями неравномерное вращение справа налево и слева направо. Когда гнездо достаточно нагрелось, он осторожными дуновениями разжег огонь.

Наше восхищение его ловкостью соответствовало уважению, которым он был окружен соплеменниками. Оказывается, этот человек был мумка – колдун. Он ухаживал за больными, умел составлять яды (об этом говорил он сдержанно), «вызывать духов умерших, привлекать на охоте расположение бога Ина».

Так как ночь приближалась к концу, а охота должна была возобновиться с рассветом, мумка подумал о молитве. На серебристом небе еще сверкала полная ясная луна. Отойдя в сторону, он устремил свой взгляд к луне, изогнулся и стал шептать что-то похожее на заклинания.

Не раз писали, что бушмены обожествляют луну; я уверен, что это ложно. Они почитают только Верховный Дух, Отца Мира. А луна, по их представлениям, не что иное, как глаз небесного свода, нечто вроде перегрузочного пункта возносящихся молитв.

Функции колдуна переходят по наследству, тогда как вождь рода избирается. Вождем у них был коренастый детина с энергичным выражением лица, он был сильнее и ловче своих партнеров, хотя рост его не превышал среднего: на глаз 1,58 метра.

Вождь, как нам показалось, нервничал. После неоднократных недомолвок он заявил, что «верблюжьи патрули поста Цане его беспокоили, что начальник поста Калабенг придирается к ма’сарва, что он приказал арестовать знаменитого соседского охотника Матобе и держит его пленником…».

…Хотя стоянка здесь была кратковременной, на лагере уже лежала печать обжитости: куски мяса висели на ветках деревьев, под которыми собаки подлизывали кровавые подтеки. К стволам деревьев были приставлены копья, луки, рогатины, трости стариков. палки-копалки, а подле были сложены противовесы (гальки с отверстием). Там же виднелись стрелы, кончики которых были выпачканы черной отравленной массой. Страусиные яйца, разложенные на песке, служили бидонами для воды. А так как запас влаги редко возобновлялся в сухой зимний сезон (европейское лото), то бушмены заготавливали на зиму дыни саммы ради их сока. Я увидел также снопы твердых тростинок, которые служат для высасывания воды из подземных ручьев.

Застревать здесь надолго мы не могли. Потревожив сон бушменов, мы их вынудили бодрствовать до рассвета: теперь и они готовились в путь. Женщины вновь укладывали и связывали свои кожаные мешки, мужчины взяли оружие. Вместо прощального подарка мы дали им самое ценное: воду. Мы перелили содержимое своих бидонов в страусиные яйца. Излишек буквально опьянил рты, стремящиеся хоть однажды погасить свою жажду. Особенно наслаждались водой дети – как нектаром. Потом, чтобы не отставать от взрослых, они тоже взяли в руки свое «оружие» – маленькие метательные палицы, предназначенные для зайцев, крыс, дикобразов.

БАКАЛАХАРИ

Две крупные группы байту пришли когда-то с севера в Южную Африку. Первая, которую составляли нгони, тонга и зулусы, придерживалась побережья Индийского океана. Вторая (сото и тсвана) прибыла позднее и прошла западнее.

Сото поселились в современном Лесото. Тсвана, или чуапа (по Броуну, этимология этого слова означает «те, кто всегда отделяются»), и и самом деле отделились от прочих банту.

Одно из племен сото давно пришло в Калахари, установило сношения с бушменами и, присвоив себе имя этой страны, стало называться бакалахари.

Между тем другие племена сото задержались в Трансваале или еще севернее, пока не соединились со своим головным эшелоном; не выходя на восточные и южные границы Красной степи, они добрались наконец до района северных болот. Эти племена сохранили свои тотемные имена: баквена (люди крокодила), батавана (люди львенка), батлахаро (люди змеи), баролонг, бангвакеце, бамангвато и т. д. Тсвана и сото поселились вне пределов буша. Англичане из-за них назвали Калахари Бечуанилендом («страна бечуанов»), Сначала это был британский протекторат, а недавно там провозглашено государство Ботсвана.

Для диких животных и Африке устроили заповедники, по почему же не оставили бушменам кусочек их Калахари? По меньшей мере хотя бы те районы кустарниковых джунглей, где никогда не ступал ни один бечуана и которые были исконными владениями бушменов?

Вождь Монсиуа и его подданные

О’Рейлли, потеряв веру в свой грузовик, намеревались отправить его на пенсию. Африканер возвращался в Южно-Африканскую Республику. Я же решил поселиться в Цапе, у бравого чернокожего сержанта.

Вдали от своего майора в Мафскииге, другом которого, он это знал, я был, сержант считал меня как бы англо-французским капитаном. И он от всего сердца пытался мне услужить. Когда я сказал ему о пленнике Матобе, он состроил недовольную грима су, как и пристало настоящему бангвакеце, считающему желтокожих жителей кустарников людьми низшего сорта.

– Он охотился на антилоп! – вздохнул сержант. – Моя обязанность – оберегать этих животных. Да, мои люди поймали его на месте преступления и привели ко мне. С тех пор его растерянные соплеменники шныряют в округе. Гм!.. А если я пошлю к ним кого-нибудь сказать, что я разрешаю навестить Матобе, может быть, они осмелятся прийти? Раз уж ты интересуешься этими людьми… ты их увидишь. Хорошо?

Я ответил, что это было бы очень хорошо. И без дальнейших обсуждений мы отправились на мехари^[10] через саванны Лехутуту.

В этих саваннах четыре обитаемых пункта образовали вершины ромба. На севере – Лехутуту, резиденция царька. На востоке – пост и большой пап Цане. На западе – Хукунци, где была контора африканера. На юге – Локвабе, где свою контору держал другой торговец – пакистанец Сайед Саиду Расул.

Поселки эти расположены на расстоянии десять – пятнадцать километров друг от друга, а все окружающее пространство полностью выбрито на топливо. Высокие травы заменили срубленные деревья. И в этих травах паслось свыше десяти тысяч голов скота и неисчислимое поголовье коз.

Погонщики быков, полуголые пастухи с походкой молодых дикарей, были внимательнее к мелкой дичи, чем к своим мирным животным. Очаровательный карликовый лис с круглыми ушами был их любимой мишенью, но он редко попадался.

После дневного жара или на рассвете стада направлялись к вырытым посреди пана источникам. Коровы превращались тогда в неистовых буйволов, поднимающих столбы пыли и наперегонки мчащихся к воде!

Цепочки хорошеньких, закутанных в материю девушек в тюрбанах из пестрой хлопчатобумажной ткани и с кувшинами на голове тянулись за водой, которая находилась иногда очень далеко от селений. С грузом и без него девушки сохраняли грацию своих силуэтов а, проходя мимо нас, украдкой строили глазки.

Выдавая замуж дочь-подростка, родители получают от жениха «лобола» в размере десяти – двадцати голов скота как благодарность за потомство, которое их дочь принесет своей новой семье. По случаю свадьбы устраивают маленький праздник, на котором пьют просяное пиво и танцуют.

Ночь не останавливает этих забав, в которых участвуют представители обоих полов. Здесь не всегда только молодые супруги познают восторги любви…

Подобные празднества, впрочем, устраивают и без определенного повода, как показывает следующий случай: как-то я расположился лагерем в стороне от деревушки бакалахари Моямбо, между северными болотами и Квандо. Ночью меня разбудили исторические крики и аплодисменты. Я направился по направлению этих звуков и обнаружил вакханалию, которую скрывали от меня стволы моцаба.

Там тряслись в дикой пляске двадцать потных женских фигур, гримасничая, надрывая горло и широко открыв глаза… Их безумие было заразительным. На рассвете вакханалия все еще продолжалась! Я спросил у мужчин, философски остававшихся в своих хижинах, почему жены их покинули?

– Без какой-либо определенной причины… – сказал мне вождь Цеди. – Порой «на них находит»… от красоты ночи и от необходимости развлечься… Мы живем вдали от всего!

Это была скорее необходимость «побеситься». У этих пылких девушек, которых мужья удовлетворяют только на скорую руку, наполовину… вспыхивает время от времени бешенство чувств, пробуждая лесное эхо…

Однажды мы поехали на верблюдах приветствовать старого вождя, о котором Калабенг мне прожужжал уши.

Его круглая хижина с конической крышей, похожая на все соседние, была окружена лишь изгородью покрасивее. Нам не ладо было входить: Его величество дышал воздухом на своей террасе, восседая в деревянном кресле между двух своих супруг, сидевших на корточках: первая по званию – одетая, вторая – голая.

Мопсиуа Лесуане носил окладистую седую бороду и… серый котелок, измятый, несвежий, о котором и уже слышал во время пути до Лехутуту!

Он улыбался и говорил неизменно «да»; я мог бы попросить его супругу, и он тоже сказал бы «да».

Я заметил, что скот его подданных щадил траву с желтыми цветами, росшую вокруг королевской резиденции. Он сказал:

– Да, – но добавил:

– Не их заслуга! Это инстинкт: эти растения вызывают бесплодие. О! Наши женщины это знают очень хорошо. Когда они считают, что народили достаточно детей, они знают лекарство!

Ну, такого еще не произошло с венценосными дамами: мы невольно перешагивали через их многочисленных ребятишек. Все девушки, возвращавшиеся с. кувшинами от источника, столпились посмотреть на меня. Мужчины и женщины постепенно увеличивали сборище. Аудиенции потеряла торжественность. Я стал гвоздем программы в ущерб вождю. Чтобы уйти, мы воспользовались обещанием нанести визит Расулу.

Сайед Саиду Расул

Я с удовольствием опять увидел этого почтенного пакистанца с пергаментной кожей, черными блестящими глазами, белой бородой, с красной феской на голове, всегда одетого в сюртук, и трех его сыновей, жесты которых напоминали мне пенджабских бродячих комедиантов.

Мы нашли хозяина на обычном посту: на крытой приподнятой галерее, откуда он наблюдал за торговыми операциями на дворе фактории. Глаза его бегали, ни на секунду не отвлекаясь, отмечая малейший мешочек зерна, принесенный чернокожими, малейшее колебание коромысла весов. Еще издалека он оценивал быков, которых предлагали его сыновьям. Эти последние суетились, взвешивали, платили, тогда как отец не бросал ни одного даже лаконичного замечания. Он был головой дела, они – руками.

Раздвигая группы африканцев и лавируя среди животных, мы подошли к жилью. Солнце уже садилось, сделки вот-вот должны были прекратиться. Нас пригласили нить чай.

Интерьер дома Сайеда Саиду Расула перенес меня из Черной Африки в мусульманскую Азию. От красной пыли – к свежести восточного дивана. Циновки, желтые подушки, низкий стол, перегруженный индийскими, а может быть японскими, чашками из чеканной меди.

После суматошного дня наши хозяева, придя домой, обрели спокойствие и любезность. Не видно было ни одной женщины. Я предположил, что старейшина, овдовев после первого союза и вновь женившись на негритянке, по считал необходимым слишком то выставлять напоказ вторую жену. Вспомним, что мусульмане вообще держат слабый пол вдали от постороннего взгляда. А супруга Османа, одного из сыновей Расула, жила в Пакистане.

В Южной Африке свыше 500 тысяч выходцев из Индии и Пакистана живут в больших городах, а также в отдаленных поселках, Они трудолюбивы, а честность их пошла в поговорку. В Мафекинге один на лавочников искал меня по всему городу, чтобы вернуть два шиллинга.

Иммиграция из Индии началась с 1860 года, когда англичане стали выписывать из своих азиатских владении квалифицированных рабочих на плантации сахарного тростника. Большинство иммигрантов здесь весьма преуспевали. Сегодня выходцев из Азии встретишь во всех слоях общества^[11]. Для них открылись бы благоприятные возможности, если бы они пожелали вернуться на родину, но большинство отказалось. Они предпочли репатриировать только свои барыши. Некоторые, как Осман, оставили своих жен в Лахоре или Карачи и ездят туда раз в год, чтобы поддерживать домашний очаг.

Я был связан тесной дружбой с сыном Расула Османом, и тот одолжил мне для продолжения моих путешествий разбитый джип.

Отъезд был назначен назавтра утром.

Семья пленника

Утро назавтра выдалось великолепным. Я занимался последними приготовлениями. Во дворе Калабенг болтал с двумя солдатами, ожидая джип Османа. Вдруг, прекратив пустословие, он ворвался в мою комнату.

– Они подходят!

– Расул?

– Нет… бушмены.

Я поспешно вышел. Маленький отряд шел, прячась под верблюжьими колючками берегов пана, как будто боялся показаться. Отсюда они напоминали муравьев, ползущих по краю стола. Предупрежденная семья Матобе, не знаю уж каким образом наконец-то решилась навестить пленника – своего родственника.

Несколько минут спустя они явились на пост и сели в стороне, ни о чем не спрашивая.

Жена, три взрослых дочери, большой парень с обмазанной каолином головой и четверо малышей. Только женщина и две самые старшие девушки носили кароссы. Все остальные были голы.

Сначала, казалось, ошеломленный, Калабенг очнулся: одному своему солдату он приказал найти Матобе, второму – наполнить водой миски.

Вода переходила из рук в руки. Эти бедные люди пили осторожно, прикладываясь по нескольку раз, неспособные, несмотря на великую жажду, отказаться от привычки пить маленькими глотками, считая каждую каплю. Я раздавал им сигареты, когда к нам присоединился Матобе со своими телохранителями по бокам.

На нем была трикотажная кофта в черную и белую полоску. Его встреча с семьей ограничилась и с одной стороны и с другой обменом взглядами. Свиделись – этого и достаточно. Их стесняло присутствие черных полицейских и этого подозрительного белого. Матобе продолжал стоять в напряжении, его жена сидела внешне безразличная Но много немых вопросов и ответов, должно быть, заключалось в этом простом обмене взглядами.

Калабенг предоставил инициативу мне. Жестами я пригласил Матобе располагаться поудобнее. Сняв свою кофту, он расслабился и едва заметно улыбнулся, взяв у меня горящую сигарету.

У него было жестокое выражение лица, необычное для этой расы. Кольца его шевелюры спускались на лоб почти до бровей, еще больше подчеркивая свирепый вид. Он, должно быть, немилосердно бил копьем. Калабенг показал мне это копье, которое вырвали из убитой лани: на острие остался только обломок древка, весь расщепившийся от ударов о деревья.

Человек, который к нам привел Матобе, в свое время и захватил его, и, когда он вновь начал упрекать пленника, я отвел грозу, вспомнив про охотничий танец бушменов. Это было самое сильное средство, чтобы разморозить очень холодное семейное собрание под таким ярким солнцем. Бушменам от этого, казалось, самим стало легче, и они объявили «танец орикса».

Несколько слов, несколько повелительных щелкающих звуков Матобе – его жена и дочери сбросили свои плащи – кароссы. Они поднялись, чтобы хлопать в ладоши, тогда как он, подросток и мальчонка стали ходить по кругу.

Они сближались маленькими скачками, попеременно то сгибаясь, то ползая, то выпрямляясь, то имитируя удары рогов. Хор вторил их движениям хлопками и пением. Они но умели притворяться: они играли эту сымпровизированную сцепу с той же убежденностью, как и в лесу, когда она возбуждала охотничий дух. Бушмены не способны повторять в полсилы свои привычные жесты: им надо верить в то, что они делают.

Прибыл джип, а семья Матобе должна была вернуться в буш. Они ушли, унося премиальный табак. Я думаю, Калабенг заверил бушменов, что срок наказания Матобе скоро кончится.

ДАЛЬШЕ НА СЕВЕР

Я договорился с Османом Расулом, что мы проедем вдоль центрального буша, кое-где заезжая в самую гущу кустарников.

Мы пересекли тропик Козерога в пятидесяти километрах севернее Лехутуту. Растительность изменилась. Верблюжья колючка. или металла (acacia giraffa), мало-помалу уступила место мокуане с вкусными бурыми ягодами, могоннону, листья которого похожи на иву, и монани, похожему по виду на ореховое дерево. Монани – главное дерево африканских лесов на этой широте от Анголы до Мозамбика.

Пожары джунглей вскоре вынудили нас изменить маршрут. После многих приключений мы попали в район, где живут бушмены оква.

Ма’наро, ма’гон и ма’каукау

Мы направились к камням монолитам, диссонансом возникшим в песках. Эти циклопические скалы не могли быть принесены, потому что не существовало циклопов, которые смогли бы их сдвинуть. Следовательно, камни лежали вечно и, вероятно, поражали воображение аборигенов. Может быть, именно поэтому в 1885 году великий охотник и великий «враль» Фарини оставил будущим поколениям загадку под напыщенным именем – Погибший Город?

Последующие годы показали, что его «открытие» располагалось не очень далеко от района, занятого окна, и представляло собой… Мы об этом упомянем в надлежащий момент.

Сейчас, карабкаясь на холм, мы увидели там бушменов ма’наро, высоких, стройных в противоположность низкорослым ма’сарва. Они носили на голове колпаки из мягкой кожи, представляющие собой точную копню тех, что фигурируют на древних наскальных рисунках. (В 1966 году я открыл такие же на фресках в Южной Родезии, где бушмены были очень многочисленны до XIV или XV века. Так как впоследствии бушмены полностью исчезли оттуда, возможно, что ма’наро происходят именно от этих орд, пришедших В Калахари.)

Другие желтокожие, вероятно, кочевали поблизости, потому что мы заметили немощного кривоногого старика из рода ма’гон. Нытик по натуре, презираемый пришельцами оква, он был очень польщен, когда Осман заговорил с ним. И он рассказал нам немало.

По его слонам выходило, что соседние ма’каукау (или ауэн) не жили в добром согласии с ма’наро: между ними происходили распри из-за охотничьих угодий. Он удивил меня, пытаясь уверить нас и том, что травянистые равнины вдоль сухой реки Окна, далеко на востоке, были «собственностью» его рода ма’гон; потом он внезапно замолчал, как будто слишком много сказав об атом. Старики часто опрометчиво болтают! Осман спросил у него, не там ли находится его племя в настоящий момент. Он схитрил:

– Нет, хотя это наша собственность, но мы туда не ходим…

К старику не замедлили присоединиться несколько молодых ма’гонов. Они оказались не менее любезными, чем он, и не менее сдержанными.

Тогда мы обратились к ма’наро. Сами очень уклончивые, они намекнули, что восточные степи «посещали, скорое, ма’гикве», – так они считали, не будучи твердо в этом уверенными. На своем неисправном джипе мы не могли туда отправиться. Я намеревался вернуться на следующий год с более подходящими средствами, чтобы пересечь весь загадочный район по диагонали.

Разбитые рессоры и астматический мотор даже не позволяли вернуться в Лехутуту – нужно было любой ценой достичь Ханзи, возможно, даже Мауна, где жило несколько белых, и попытаться отремонтировать машину.

Человек из колючих кустарников

Когда мы снова отправились и путь, нее окрестные грифы взвились высоко в воздух. Эти отвратительные хищные птицы были в какой-то степени даже красивы и полете.

Около сотни километров отделяло нас от Ханзи, но мы охали не быстрое, чем семенят ящерицы. Компаниям цесарок не ладо было даже лететь, чтобы оставить нас позади. А тяжелые лазурно-голубые дрофы строго глядели на нас, не сходя с места.

Для лагеря мы выбрали узкую поляну посреди колючих кустарников. Машина едва помещалась рядом с нами. Мало места– мало и прохлады! Калабенг, забыв свою должность командира поста, отрабатывал ежевечерний наряд по доставке сухой древесины. Осман вынул одеяла и распаковывал кухню. Четверть часа спустя огонь уже потрескивал и вверх струились завитки дыма.

Ели мы плохо, зато опустошили три чайника. Оставался десерт – банка варенья. Ночь распростерла над нами свои крылья. Внезапно колючие кустарники расступились и к нашим ногам рухнул бушмен, левая нога которого представляла собой одну сплошную рану.

Человек лежал неподвижно. Он выглядел крайне истощенным. Вокруг его раненой конечности песок пропитался кровью. Я наполнил стакан холодным чаем и поставил ему под руку. Он схватил его, поднял и жадно выпил.

Когда я потом пододвинул к нему блюдце с вареньем, он заколебался: не отравлена ли эта оранжевая, маслянистая пища? Но его терзал голод. Он попробовал. Блаженство засветилось в остекляневшем взоре. Собирая массу пальцами, он вскоре все съел, потом вылизал блюдце, наконец, и свои ладони. Бушмены знают вкус сладкого, потому что они добывают пчелиный мед, но в такой форме гладкое было для него новинкой.

– Ты говоришь немного на его языке, Кала, – сказал я, – расспроси его.

Вот этот бессвязный, прерываемый щелкающими звуками и одышкой горестный рассказ:

– Я – из ма’каукау. Мы преследовали двух ориксов, пронзенных дротиками… Мы разделились в поисках следов крови. Я заблудился… Я был далеко ото всех. Пень мокаллы рассек мне ногу… Пришла ночь. Мой дротик унес орикс, лук сломался… А вокруг рыскали львы… я увидел дым… Не зная, чей это костер, я пришел сюда…

От кровотечения и усталости после непрерывной двухдневной ходьбы без пищи он стал бессвязно бормотать и закрыл глаза.

– Пусть поспит! И мы выспимся! – сказал надменный, как всегда, Кала.

Я забылся тревожным сном. Только движение луны на небе напоминало мне о времени. У неподвижно лежавшего Османа черты были совершенны, как у индийской статуи. Бушмен казался мертвым. Я не поверил своим глазам, когда задолго до рассвета он бесшумно встал. На четвереньках он приблизился к той дыре среди кустарников, через которую пришел из буша, и резким прыжком скрылся в ней.