Текст книги "Черный козерог"
Автор книги: Франсуа Бальзан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Исключительно злые сторожевые собаки используются для охраны стада и на охоте. Впоследствии, когда Контансон убил грифа с крыльями метра на два с половиной в размахе, наши баротсе отделили от тушки клюв и сердце.
– Зачем?
– Мы разотрем их с молотыми тонизирующими корнями и дадим эту смесь нашим собакам: злее будут кусаться.
За линией деревень началось кустарниковое безлюдье. Грунтовая влага здесь способствует развитию растений. Широкие поляны прорывали заросли. Мы постоянно замечали цессебе (Damaliscus liniatns) – преобладающий вид антилоп, а также зебр, гну, жирафов. Слоны держались настороже, но то и дело попадавшийся слоновий помет выдавал их присутствие.
Из-за вязкого песка продвижение стало мучительным. Наши люди, нагруженные мукой и другими тяжестями, старались обмануть усталость, наблюдая за играми животных и подкрепляясь молодыми побегами пальмы дум. Они ловко сдирали кору пальмы, очищали нежную, как сыр, сердцевину и ели ее.
На четвертый день по могучим деревьям, по появившимся опять деревням мы поняли, что близко река Маши. Мы остановились в деревушке Лилапо – в клане маши, гораздо более примитивном, чем замбезийские маченджо.
Полуголые, очень черные люди рода маши полностью примирились со своей жалкой судьбой. Кормил их сбор дикорастущих плодов да урожай чахлых сельскохозяйственных культур. Скота у них почти нет.
Старик с отсутствующими глазами готовился умереть, сожженный лихорадкой. Он лежал скрючившись, в позиции, какую занимают тела в погребениях или которую занимает ребенок во чреве матери. Когда агония запаздывает, семья бросает несчастного на произвол судьбы, не дожидаясь последнего вздоха… Если умирающий еще сохраняет слабое сознание, он понимает, что шансов выжить у него не осталось!
Следующую деревню – Монамбо – оглашали резкие звуки местного музыкального инструмента. Под семью деревянными клавишами внесли тыквы постепенно уменьшающегося размера, по которым стучал ребенок. В целом эти источники звука давали полную музыкальную гамму.
Нам встретилась группа женщин, возвращавшихся со сбора ягод. Увидев нас, словно по команде, они опустились на колени и в такт захлопали в ладоши подобно министрам Мванавины! Аплодисменты продолжались, пока мы не удалились. Я обернулся, чтобы в последний раз окинуть взглядом очаровательных девушек.
…Мы подошли к реке Маши, широкой как морской пролив, Даже сейчас, в сухой сезон, ширина ее местами достигала десяти-пятнадцати километров. Здесь кончился Баротселенд. Так как мы никого не предупреждали о споем желании идти еще дальше на запад, нам нечего было сетовать, что наши спутники-африканцы сошли с дистанции. Ладно! Завтра будет виднее!
А пока был прекрасный вечер, у воды пели бесчисленные птицы: турако, птицы-носороги, хохлатые кукушки (бело-красно-черные) и другие пернатые обитатели тростников. Единственный патрон шестого калибра поразил шесть горлиц из тех, что усыпали маленькое деревцо монани. Наше меню дополнили также только что пойманные лещи.
Люди радовались отдыху, полученным деньгам, предстоящему возвращению домой. Они много шутили. Осторожно подошли маши, заинтригованные этими шумными товарищескими отношениями, объединяющими двух белых с черными.
Увидев наше оружие, они показали нам свое – то, которое употребляют против крупных животных. Плохонькие ружья маши оказались такими ржавыми, что представляли больше опасность для стрелка, чем для цели…
ОСТРОВНЫЕ МАШИ
Река обязана своим именем – Маши – прибрежным жителям. Южнее, в пределах Калахари, она называется Кваидо. А перед тем как покинуть пустыню и слиться с Замбези, она становится Линьянти[29].
Почти нее маши были когда-то подданными могущественного Баротселенда. Но изменение границы включило островитян в Анголу с согласия Литунги и англичан. Кое-кто был недоволен изменениями. Вождь племени Летиа перенес даже свое жилище, чтобы не оказаться в Анголе; деревин Лилапо, через которую мы недавно проходили, тоже изменила свое местопребывание.
Жители Каунги не были склонны сопровождать нас на запад. Но они согласились перевезти нас на остров. Там, если нам улыбнется счастье, мы сможем пополнить свой отряд.
Без пироги нечего и думать пересечь реку Маши. Как раз у восточного берега расположены наибольшие глубины. Наши лодки виляли среди тростников и папируса, откуда взлетали крупные птицы. Озера чередовались с поросшими травой и кустарником болотами, где скакали антилопы мазве.
Мы благополучно пристали к берегу в Летиа – бывшей резиденции вождя племени до его ухода в Баротселенд. К счастью, у обездоленных нет возможностей гранда… его подданные не покинули свои поля.
Их низкие соломенные хижины были армированы перекрещенными ветками и обмазаны глиной. Для крыш использовался тростник. Я думаю, что мы были там первыми белыми посетителями! Не стесняясь, выставляли они напоказ обнаженные тела. Староста засуетился, предложил табуретки, послал сорвать плодов папайя, приказал подать просяного пива… Обилие плодородной земли и рыбная ловля обеспечивали жителям хороший уровень жизни.
Люди из Каунги отправились в обратный путь. А жители Летиа предпочли переадресовать нас соседям: те, мол, скорее смогут помочь. И они отвезли нас на пирогах к другому острову – Какомбуэ.
Там местный колорит стал ярче. Сказывалась изоляция местных жителей от соседей. Контакты с селениями на обоих берегах осуществлялись редко. Обилие дротиков, зазубренных гарпунов, рыболовных вершей показывало, что наравне с пастушескими заботами здесь почитался рыбный промысел и охота.
У вождя, ощетинившегося взъерошенными полосами, был вид настоящего дьявола. А женщины устроили нам настоящую овацию. Пятеро мужчин быстро согласились отправиться с нами на поиски приключений в Анголу. Одни из них даже бывал там.
Прежде всего надо было дойти на пирогах до края глубокой впадины, откуда перед нами откроются «мелководья».
Мы погрузились в лодку и поплыли. По дорого увидели забавную упряжку; два огромных быка тащили под общим ярмом небольшую пирогу, в которой восседал между корзинами хозяин. Сначала она проскользила по полю, потом по траве, потом достигла воды и закачалась позади животных, попеременно то шедших, то плывших. Повозка-амфибия!
Вскоре мы достигли пресловутой «мелкой поды». То есть сначала она была мелкой… Но потом вода поднялась до уровня груди, несмотря на то что проводник тщательно выбирал маршрут. Сломанные стебли тростников, невидимые в воде, резали вам ноги, а на редких островках твердой земли короткая жесткая трава колола ступни. На островках, мимо которых мы проходили, женщины прекращали пахоту, чтобы с изумлением и интересом посмотреть на этих шлепающих по воде белых, столь же голых, как они сами.
Такие испытания продолжались четыре часа. Порой только нос высовывался из воды. Наконец, мы ступили на ангольский берег. Слегка удивленные маши направили нас в свою деревню, близкую, как уверяли они. Оставалось всего два часа до темноты. Тропинка привела нас в селение. Деревню сторожили две беззубые старухи. Они не проявили к нам интереса! Склоненные под своими ситами перед обитой шкурами диких животных хижиной, они являли удивительную картину дикой Африки.
Тропа вела дальше. Мы продолжали свой путь. Глухой ночью она привела нас в менее нищую деревню – Шевана. Ее жители спасались от полного холода в обнесенных оградой двориках. Сквозь щели мы видели отблески пылавших еще очагов.
Ужасная атака собак возвестила о нашем прибытии. Выскочили люди, которые, казалось, обрадовались нам, что нас удивило. Лесным маши правилось принимать своих братьев – водных маши. Женщины целовали ладони наших носильщиков. Мы рассчитывали на такую же нежность, но вместо итого – может быть мы их напугали? – нам дали только молока, яиц да сухих веток для костра. Наши парни, несмотря на расположение к ним местных жителей, великодушно согласились разделить ночлег с нами. Завтра начиналось неведомое.
ГДЕ САМЫЙ ЛУЧШИЙ БЫЛ САМЫМ БЕДНЫМ
Нашей целью, о которой мы не сказали Мванавине, было выяснение пути мамбукушей, убежавших примерно в 1800 году из каравана рабов, который вели баротсе по берегу Замбези. Было бы неразумно объявлять королю, что нас интересует судьба побежденных, убежавших от его предка-рабовладельца. Не менее затруднительно было бы исхлопотать в Лиссабоне разрешение на право въезда в Южную Анголу – «край света», по португальскому выражению.
Но этот эпитет – «край света» – позволял предположить, что там, на границе со спокойным, далеким тогда от театра военных действий Югом, никакого надзора не будет, или почти не будет. Так и оказалось на самом деле: мы увидели мундиры солдат колониальных войск только в самом конце путешествия по Анголе, уже выходя к Окаванго!
Начиная со второго дня пути мы встречали селения мамбукушей; эти деревин, огороженные примыкающими друг к другу кольями, я легко узнавал, так как был знаком с подобными селениями в другом районе – в Северной Калахари.
Безумные Йея
После многих изнурительных дней пути наш отряд остановился в виду холма Йея, откуда навстречу нам хлынула дюжина одержимых.
Их возбуждение и говорливость не были вызваны вашим приходом. Но чем же тогда?
Мы стоически выдерживали пулеметный обстрел словами, которых не понимали. Наконец, самый высокий и самый седой (возможно, вождь общины) вышел вперед. Его длинные усы падали двумя запятыми в углы рта, край верхней губы был выбрит. Оглушительным голосом он закричал: «Добро пожаловать! Устраивайтесь! Выпьем!»
Слово «выпьем» нам все объяснило: эти люди, очевидно, все послеполуденное время пили пиво – марово. Поэтому они и были такими крикливыми. Увидев, что мы приняли приглашение устраиваться и разбили под деревом лагерь, они поспешили продолжить свои возлияния.
Мужчин сменили дерзкие женщины. Бахус захватил в плен их мужей. Может быть, они надеялись хорошо провести время с нами? Заметив более серьезных девушек, носивших воду из какой-то лужи, мы попросили у них воды, для того чтобы совершить свой первый туалет за ширмой из одеял, растянутых нашими людьми.
Освежившись, мы решили нанести вождю визит вежливости. Полный комплект давешних крикунов окружал кувшин с мирово и одуревшего пятидесятилетнего человека, беспрерывно наполнявшего чашу.
Было бы неприлично отказаться от нескольких полных до краев стаканов. Дрянное пиво марово опьяняет только в больших дозах, а мы от таковых отказались. Мы добрались до своего дерева я час спустя во всю храпели.
Проснулись среди ночи. Наши проводники, чрезвычайно обеспокоенные, бормотали, что «там дерутся»… На пригорке, со стороны хижины, в которой шел пир, раздавались крики, и жестикулирующие силуэты мелькали перед соседним костром.
Вдруг кучка людей устремилась в нашем направлении, как и в момент нашего прибытия, но на сей раз это было опасно. Один детина, держа в руках длинный нож и отчаянно крича, преследовал противника; его самого преследовали, стремясь обезвредить.
Наши постели остановили людскую волну. Три геркулеса толкнули в спину одержимого, им удалось вырвать у него клинок. О, короткая память пьяных! Обезоруженный, безумец забыл свою ярость. И размахивая руками, враги и усмирители поспешили утопить инцидент в марово.
Успокоенные, мы опять заснули, потому что новое угощение пивом повергнет этих безумцев в беспробудный сон.
У онамбо есть мера предосторожности: во время застольного веселья всех лишают кинжалов. Она была бы полезна и у мамбукушей…
Хорохорящийся помещик
Хатвина – царек Либебе…
На биваках мамбукуши нам прожужжали уши этим именем! На окраине Анголы у племенных вождей еще остался их вековой престиж…
И вот наконец начался домен владыки. После бесконечных застойных прудов с юркими пиявками – струящаяся вода. Река Луэнге. За ней – резиденция, отличающаяся от обычных деревянных краалей. Вокруг нее никакой защитной ограды: может быть, слава Хатвины обеспечивала ему безопасность? Три квадрата легкой тростниковой изгороди окаймляли большую площадь.
Прежде чем мы успели стряхнуть дорожную пыль, из-за изгороди вышла ошеломляющая процессия. Во главе царственно шагала тучная матрона, за нею – двадцать женщин, одетых, как и она, только в черные мини-юбки. Царственная госпожа, сестра Хатвины, потрудилась принять нас, пока он временно отсутствовал. Ведь в ее жилах текла королевская кровь, тогда как супруги ее брата таковой не имели. Она была его заместительницей и командовала его гаремом.
Она села, позволила другим сесть полукругом возле себя и, произнеся положенные слова, словно бы подала сигнал простому дружескому созерцанию.
Хороши мы были – грязные, оборванные – перед лицом этой горсточки прекрасного пола! В это время Хитвина вернулся из поездки. И в самый подходящий момент, чтобы разбить молчание, которое становилось немного тягостным.
Одутловатый, пузатенький, весь в поту, с вытаращенными глазами и неровной походкой, он, казалось, перепился марово у своих подданных. Так же как и другие черные сеньоры, старавшиеся казаться поважнее, Хатвина вырядился в форму хаки и шишковатый колониальный шлем.
Его мягкие руки вспотели, взгляд блуждал. Его сестры и супруги обратились в истуканов, лишь только он выступил на сцепу.
Было бы бесполезно осторожничать, так же как и сразу объявить ему, что нам от него нужно. Мы вынуждены были рассчитать наших уставших маши, перенесенных в чуждую обстановку и готовых уже повернуть оглобли… Но вот мы заметили двух лошадей и ослика, резвившихся на берегу Луэнге, редких у мамбукушей – приверженцев рогатого скота. И мы поклялись себе добыть их.
При первых же наших словах на эту тему хитрый блеск появился в зрачках большого господина. Хатвина знал стоимость звонкой монеты. От жителей пограничных районов к жителям внутренних областей время от времени переходят португальские или английские деньги, заменяя монету из раковин. После жестокого сражения за цену мы вырвали у него неопределенное обещание продать животных.
Новый спор разгорелся из-за козы для бульона. Я открыл предпоследнюю пачку сигарет и протянул Хатвине, чтобы он взял одну сигарету, – он положил в карман всю пачку и пошел к себе в резиденцию купаться.
Его уход повлек за собой исчезновение женщин. Оставшись один, мы помылись в реке. Затем последовал Пантагрюэлевский по сравнению с кашами минувших дней ужни. Далее мы приготовились лечь спать.
Именно в этот момент вновь появился Хатвина, умытый, закутанный в одеяла и настроенный поболтать перед сном. Он тщательно осмотрел мои туфли, решив, видимо, забрать их в качестве дополнительной уплаты за лошадь и осла! Тогда, взяв его под руки, мы мягко, но решительно отвели его домой и пожелали приятных снов. Если бы мы оставили ему свободу действии, он бы полностью нас обчистил, прежде чем отдать животных.
На следующий день, так как животные еще не прибыли к нам, мы направились к резиденции Хатвины. Там мы просунули головы в отверстие одной из оград, над которой увидели поднимавшиеся и вновь опускавшиеся песты ступ для размола зерен. Мельничихи глазами пригласили нас войти. И мы застали за работой весь вчерашний гарем.
Между тем Хатвина, поддержанный своим злобным братом Макангой и жадным кузеном, утроил за ночь свои требования. Кроме того, под предлогом того, что между некоей деревушкой Димбу и Окаванго (наша цель) лес считался лишенным воды и «смертельным», он хотел, чтобы его животные туда не входили!
Обострение спора между Хатвиной и нами привлекло царственную госпожу и ее придворных, к ним присоединились другие. Оцепив сложившуюся обстановку, мы с Контансоном после короткой беседы наедине решили, что я сделаю вид, будто сержусь, а он выступит посредником…
Эта хитрость удалась. Цены на аренду животных были согласованы. Мы порешили, что Маканга будет нас сопровождать до Димбу, получит там расчет и увезет с собой обратно кобылу, жеребца и ослика. Мы сделали свое дело!
Казалось, кости брошены; однако в этот момент наши маши отказались следовать с нами дальше: им не на шутку приелась Ангола. Ничего не поделаешь, мы пойдем без них. Разве не удался вам раньше рейд только двух белых через центр Калахари? Правда, тогда у меня был джип, но наши ноги его стоили.
В присутствии Хатвины, его разинувших рты пэров и дам мы попрощались с нашими людьми и сели верхом на лошадей. Несчастный ослик согнулся до земли под весом Маканги и грузов. Честь была спасена: прибыв пешком, мы уезжали гарцуя.
Великодушие обездоленного
После долгого пути Маканга покинул нас в маленьком краале Димбу, который Хатвина по зря объявил потерянным островком… Большой лес окружал его со всех сторон. После отъезда Маканги больше не могло быть речи об отступлении к северу. Но пробьемся ли мы к югу? Однако мы перестали сомневаться в этом, едва установили контакт со скромным вождем Тате.
Parvus соrроrе, sed magnus animi[30]… Неимоверно гордый, что принимает нас у себя, он всячески старался нам помочь.
Мы прожили несколько дней в на редкость теплых отношениях с ним и его людьми. И хотя судьба больше не сведет нас, привязанность к нему останется в наших сердцах навсегда.
Эту нашу совместную жизнь с непорочными людьми из Димбу – самыми чистыми из мамбукушей – я и хочу описать, потому что, действительно поняв их обычаи, почувствовали биение сердец этих простых людей. Димбу – потерянный островок? Главным образом нетронутый.
Мы расположились лагерем на открытом воздухе рядом с оградой усадьбы Тате. Ночью он удалился к двум своим женам, которые прислуживали ему под лепет детей.
С восходом полной луны одна из супруг увела детвору спать и оставила для другой место возле хозяина. Каждой своя очередь… Тогда завязался тихий разговор на обыденные темы. Режим матриархата предоставляет женщине у домашнего очага роль доверенного лица и даже советника. Тате – примерный муж, библейский, сказал бы я, если бы он был христианином, – относился к своим женам как к равным.
Вспышки огня озаряли щели в кольях, изолировавших нас от супружеской четы. Разговор продолжался шепотом по соображениям настоятельной потребности совместного размышления. Эти люди, поглощенные целые дни заботами материального порядка, давали сейчас возможность выговориться своей душе.
Когда огонь перестали поддерживать, воцарилась тишина.
…С рассветом началось кукареканье во всех курятниках. Без всякого перехода дневная деятельность возобновила свой обычный ход. Матери разжигали очаги, кормили грудных детей, брались за песты или за пахоту. Девочки доили коров в загонах. Старухи дробили орехи монгонго (дающие превосходные ядра и масло, необходимое для причесок) или собирали алые ягоды с двух могучих деревьев, затеняющих Димбу. А мужчины сеяли в поле зерно.
Доставка воды входила в обязанности детей. Сопровождая их, мы поняли, почему это делают дети. Яма для получения грунтовой воды была вырыта в самой низкой точке местности – в пятистах метрах от деревушки. Яма уходила в песок почти вертикально, и в ней были сделаны узкие, осыпающиеся ступени. В это тесное отверстие могли пролезть только подростки…
Так с давних пор жило соление Димбу…
Наше упрямое желание пройти через южный лес взволновало жителей поселка. Пройти через этот лес, не значит ли это вновь проделать последний этап великого похода их прародителей? Мысль проследить до конца тот путь, каким пришли предки, в глубине души увлекала Тате, так же как и нас…
В одно прекрасное утро он запряг двух своих лучших быков в пирогу, куда погрузил наши мешки, запас муки, бурдюк. «Вперед!»– сказал он. И так началось приключение, о котором я уже рассказывал раньше.
К главе 3
Рис. 24
Болотный житель байейе с шестом
Рис. 25
Бегемоты и болотах Окаванго
Рис. 26
Автор книги слушает игру на национальном ксилофоне племени маши
Рис. 27
Повозка-«амфибия», применяемая жителями острова Кякомбуэ на реке Маши
Рис. 28
Мамбукши используют быков для верховой езды
Рис. 29
Шешешга, жительница острова Шилоан
Рис. 30
Вождь шангани – Мамптуа и его супруга
Рис. 31
Многочисленные супруги мамбукушского царька Хатвины (Южная Алгола) толкут в ступах зерно
Рис. 32
Женщина из народа нгони (район озера Ньяса)
Глава четвертая
СЕВЕРНЫЙ ТРАНСВААЛЬ
Нгони. Ндебеле, шангани и венда. Макапансгат – высокое место. У королей гор. Великий любовник и мудрец! Земной рай парка Крюгера. Близкая и заманчивая Мономотапа
Тропик Козерога, пересекающий Калахари недалеко от Серове, проходит далее через Северный Трансвааль очень близко от его границы с Южной Родезией. Именно там мы оказались на песчаном плато высотой 900–925 метров, окруженном скальными массивами. В северном (Соутпансберг) и западном (Ватерсберг) массивах есть вершины свыше 2000 метров; что же касается центральной части – цепи Драконовых гор, то она вздымается много выше. Здесь есть и зелень, и вода, в горячие источники – столько факторов, влияющих на дух и нравы населения.
Банту проникали в Южную Африку несколькими группами. Выше было отмечено, что сото-тевана осели: одни – в Басутоленде, другие – в Бечуаналенде под именем бечуанов. Их общее число – три миллиона человек, преимущественно басото. Другие группы остались в Трансваале или по соседству (об их происхождении и по сей день еще спорят); это нгони вместе с зулусами и идебеле, тонга, венда, шангани.
На пути к местам своих окончательных поселений на огромной территории Южной Африки они мало-помалу изменяли свой язык. В наши дни существует семь различных языков банту![31] И когда один банту встречает другого банту, можно сказать, что иногда они не понимают друг друга. На золотых рудниках, где все племена работают вместе, африканеры употребляют почто вроде эсперанто собственного изобретения – фанакало.
НГОНИ
Как и все банту, нгони (говорят также: «нгуни») спустились на юг Африки вдоль великих озер[32].
В конце XVII века они пришли к горам Северного Трансвааля. Среди основных современных подгрупп этого народа прежде всего следует назвать свази, которым мы еще посвятим целую главу, затем коса. Их бантустан Транскей лежит немного южнее нашей параллели[33]. Наконец, ближе к северу обосновались зулусы, историческая роль и воздействие которых на соседние племена были особенно заметны.
Зулусский огонь
Они мирно занимались земледелием и скотоводством, когда в 1816 году один из их вождей, Чака, которому тогда исполнился тридцать один год, навязал всем зулусам свою власть и приступил к широкой военной подготовке.
Индуна Чака организовал полки, каждый из молодых людей одного возраста. Он запрещал воинам жениться, пока они служили. Воины жили в особых поселениях. Их содержало племя (были мобилизованы даже женщины…).
Метательный дротик был заменен копьем, более удобным в рукопашной схватке. Чака ввел обязательное употребление мечей с колющим и рубящим клинком, насиженным на короткую деревянную ручку. Когда бросали дротик, воин оставался безоружным, а поэтому схватки бывали короткими. Ущерб они наносили небольшой. Совсем другое дело сабля. Ею можно нанести врагу гораздо больший урон. Так войска Чаки получили превосходство, которое приносило им победу за победой над племенами, оставшимися верными традиционному оружию.
Он применил также более совершенную тактику. До него воины встречались противостоящими шеренгами и, обильно осыпая друг друга оскорблениями, бежали одна шеренга навстречу другой, чтобы бросить свои дротики с удобной дистанции. Часто бой прекращался после первого же столкновения. Войско, где было больше убитых и раненых, бежало… Единоборства происходили редко.
Чака надумал разделить свои силы на три отряда: «лоб и рога быка». «Лоб», прикрываясь большими щитами, атаковал неприятеля и выводил из строя его шеренгу, пока она расходовала свои дротики. В это время «рога» окружали противника и атаковали его с тыла, блокируя путь к отступлению. Происходило жестокое побоище.
Так Чака последовательно победил все кланы нгони, расположенные от его владений до Индийского океана. Населением этих кланов очень быстро овладел ужас; оставшиеся в живых воины бежали на запад вместе с женщинами, стариками, детьми и стадами. Чака догонял и уничтожал взрослых. Молодежь он брал в плен и распределял по своим полкам.
Буры, не поладившие с Чакой, называли его «африканским Наполеоном…»[34].
У Чаки появились подражатели. Первым был Маникусе. В 1819 году он опустошил все побережье португальского Мозамбика. В 1966 году в эстуарии Сави я видел следы его набега на Мамбоне. Преследуемый зулусским вождем, Маникусе разбил его и основал свою собственную империю – Батуд, которую только в 1895 году покорил Мозинью ди Альбукерки.
В свою очередь около 1820 года родственник Чаки – Моселикатсе вместо со своими приверженцами сверг иго деспота. Он вторгся в Южную Родезию, где находилась при последнем издыхании знаменитая золотая империя шона Мономотапа, и основал там свое царство вокруг Булавайо, ставшего центром так называемого Матабелеленда.
Его сын Лобенгула завершил разгром Мономотапы, но его самого укротил в 1893 году Сесиль Родс.
Друг Моселикатсе – Звангендеба в Родезии не остановился: замыслы его шли гораздо дальше. Углубившись на север, он по пути разбил вождя народа розви – данника Мономотапы, жившего в великолепной цитадели Налетале, и рассеял его народ.
Потом завоеватель переправился через Замбези. К 1860 году он достиг озера Ньяса… В море отлив следует за приливом, лесной олень возвращается на свой след. Так и Звангендеба, сам не зная этого, возвращался к озеру, мимо которого его предки шли на юг Африки…
Он подчинил себе все соседнее население. И его наследники оставались здесь хозяевами до восстания 1906 года против немецкого господства в Танганьике. Восставшие потерпели сокрушительное поражение[35]. Моя экспедиция на север Мозамбика в 1959 году прошла только через две деревин нгони, южнее пограничной реки Рувумы – это были последние следы описанного выше нашествия…
Многозначащие жемчужины…
Зулусы опять вернулись к мирным занятиям, как и до кровавой эпохи Чаки и его кондотьеров-раскольников. Теперь зулусы выделяются среди соседей уже не копьями – тем не менее сохранившимися, – а крайне своеобразными хижинами и любовью к… жемчугу.
Зулусское жилище совершении отлично от соломенной хижины бечуанов. Оно похоже на спящего слона… Хижина построена из согнутых в обруч ветвей, обильно оплетенных травой и смазанных изнутри слоем глины. Между прочим, этот тип жилища не восприняли соседние племена.
У слова «зулу» ласковая этимология; «амазулу» означало народ с неба. Если это и было девизом, то Чака и его соратники изменили ему, с легким сердцем принеся в жертву около миллиона человеческих жизней! Но отразился ли этот девиз на страсти банту к жемчугу?
Белые жемчужины означают любовь, розовые – бедность, зеленые – возбуждение, черные – тоску, красные – печаль, желтые – удачу, полосатые – сомнение, бурые – разочарование… Из комбинации жемчужин можно составить сообщение или декларацию, не прибегал к письменности. Разве это не самый живописный словарь?
Обрученные, если они разлучены, прибегают к этому словарю для переписки. Тогда они обращаются к ожерельям, где комбинация жемчужин передает язык сердец. Различные украшения, которые носят всю жизнь, воплощают в себе поговорки или пророчества.
Склонность к цвету распространяется и на одежды, но здесь выбор более ограниченный. Здесь господствуют очень яркие красный или голубой цвета.
Пусть эта показная изысканность не говорит об уменьшении врожденной энергии зулусов. Из их среды, например, набирают лучших загонщиков.
В целом, нгони-зулусы и их братья по крови насчитывают теперь около пяти миллионов человек.
НДЕБЕЛЕ, ШАНГАНИ И ВЕНДА
По происхождению ндебеле – этническая ветвь нгони. Хотя они живут в классических хижинах байту, их склонность к жемчугу остается поистине зулусской… Но у них есть отличительная черта. Они хорошие художники, о чем свидетельствуют их настенные росписи.
Разноцветные, строго геометрические рисунки составлены из прямых линий: квадраты, прямоугольники, греческий орнамент, пересекающиеся полосы; изображение круга – редкость. Ндебеле с легкостью выполнили бы любую из тех кубистских картин, что наделали в свое время много шума в европейских столицах. Подобными картинами ндебеле расписывают стены своих жилищ.
Еще одна любопытная деталь: их женщины носят массивные ожерелья, они такие длинные, что покоятся на плечах, словно шейные колодки у преступников в древнем Китае.
Королева дождя
Наибольшего внимания заслуживают лобеду – часть народа ндебеле, живущая в Северо-Восточном Трансваале.
У лобеду нет вождя сильного пола. Их королева сохраняет еще титул королевы дождя – титул знаменитой Муджаджи: она, правда, умерла, но ее считают бессмертной.
В «столице» этой прародительницы ничто не изменилось. Двор по-прежнему окружает скульптурный частокол. Она живет в заточении, это монахиня-государыня, или, скорее, матка термитов. Показывается она только тогда, когда подданные в сухой период года приходят за пей.
Тогда они умоляют королеву использовать ее чрезвычайную силу и вызвать дождь. Королева дождя ограничивается только словесным приказом облакам, не прибегая к тем жестоким средствам, которые применяют мамбукуши…
Когда королева умирает, отдавая спою душу небу, на которое она умела воздействовать, ее немедленно замещает молодая, посвященная предварительно в «секрет дождя». В наши дни она уже практически используется этим секретом, возможно оттого, что небо стало более милостивым. А может быть, вступив в контакт с белыми, ее народ усвоил более цивилизованные обычаи. Но из уважения к традициям и в предвидении «года тощих коров» королева дождя ревниво хранит свои секрет. И эта маленькая тайна окружает ее магическим ореолом.
Сильный народ шангани
Шангани– хорошие земледельцы и, по меркам банту, хорошие охотники – распространились на большом пространстве. Я встречал их в Трансваале, Южной Родезии, между реками Ширедаи и Сави. В этих районах, изобилующих мухами цеце, шангани отказались от разведения скота; они выращивают кукурузу и устраивают облавы на антилоп. Вооружены они копьями, прочными луками, стрелами с ромбическим железным наконечником, заостренным по всему контуру. У некоторых есть примитивные ружья. К несчастью, они даже слишком умны в постановке капканов, и то здесь, то там находят трупы благородных животных, унесших на себе петлю и погибших медленной, мучительной смертью.
В охотничьем раю Мозамбика у концессионеров резервата в среднем течении Сави нет лучших загонщиков, чем шангани. Делового человека из Нью-Йорка, Парижа или Бонна, желающего стрелять животных «по каталогу», вывозят на восходе солнца в «лендровере» к звериной тропе. После недолгой ходьбы он «находит» зверя. Тогда ему остается только убить или… промахнуться.
