Текст книги "Черный козерог"
Автор книги: Франсуа Бальзан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Старик закончил свой бесхитростный рассказ. Он заставил нас пережить вместе с ним свое юношеское путешествие.
– Что такое наш рейд «только двух белых», по все-таки двух. – сказал я Поту, – в сравнении с этим подвигом одиночки! С помощью двадцати пяти лошадиных сил джипа мы достигли цели за девять дней. Дроцки же вел двести шестьдесят голов скота двадцать восемь дней…
КОРОЛЕВА БАТАВАНА
Приветливая властительница
Вторая половина пути шла между охотничьими владениями бушменов ма’менкаль (на севере) и ма’дагга (на юге). Самый интересный пункт здесь – негритянский городок Сехитуа.
Населяет его 5 тысяч герреро – люди из Юго-Западной Африки, которых легко отличить по высоким тюрбанам и юбочкам женщин. Они остаток группы, убежавшей в 1905 г. от репрессий немецких колонизаторов. Добравшись до плодородных земель Нгамиленда, они здесь и обосновались.
Как раз за Сехитуа поблескивало озеро Нгами. Мы восхищались там розовыми фламинго, белыми хохлатыми цаплями и черными бакланами. Озеро – один из двух стоков болот Окаванго. Другой – Макарикари. С помощью удочек и сетей рыбаки герреро вылавливали здесь беззащитную рыбу. Мальчишки браконьерствовали даже с помощью маленьких луков, успешно нацеливаясь в лещей и учитывая при этом эффект рефракции.
Обилие дичи щедро одаривало обитавших в окрестностях бушменов рода гу.
По земляной насыпи мы поднялись на длинную, широкую песчаную отмель, окруженную двумя питавшими озеро рукавами. Мощные верблюжьи колючки покрывали перемычку. На деревьях спокойно сидели кривоклювые ибисы. Эти водные птицы сильно отличались от больших желтых ибисов ангольских и мозамбикских лесов.
Ив другом краю озера, на берегу Тамалакане, стоит Маун – главный город тех бамангвато, которых изгнали с юго-востока баквена; они перенесли свои очаги сюда и стали называть себя батавана, что означает «люди львенка». Тамалакане по выходе из болот течет вровень с посевами кукурузы и сорго. Видны зернохранилища в форме опрокинутых копусов: остриями вниз, отверстиями вверх, чтобы не позволить грызунам забраться в них.
Высокоствольный лес затеняет приятный пляж, на котором виднеются хижины батавана. Поразительна чистота этих круглых домиков: все заботливо расставлено, ничто не валяется в беспорядке. В маленьких, обнесенных тростником клетушках, прилегающих к домам, любят посплетничать женщины.
Первый визит я нанос «королеве, Маленькой Львице, правящей людьми львенка». Она была только маленькой, но совсем но львицей. Мягкая, пухленькая, она с улыбкой приняла меня на пороге своего домика, отличавшегося от своих соломенных соседей квадратной формой и кирпичной кладкой.
Пусть пол владычицы не вызовет мыслей о династическом матриархате. Вожди батавана, как все их конкуренты бечуана, – мужчины и наследуют друг другу, Морреими III вступила на престол в результате особых обстоятельств.
В 1946 году случайно погиб ее супруг. Сын Морреими – Летгполатебе был ребенком, а ее, уже тогда пользовавшуюся всеобщей популярностью, провозгласили регентшей под именем умершего. Еще в прошлом веке батавана правил вождь, которого звали Морреими.
Во время его правления сото, оставив основные силы тсвана, своих братьев, и Калахари, поселились в горах Басутоленда. Там, около 1823 года сото испытали давление со стороны своих соседей – зулусов. Это побудило один клан уйти. Себитвале, вождь этого клана, привод его в Бечуаналенд, пересек страну и завоевал земли батавана; в 1841 году он переправился через Замбези и вторгся в Баротселенд.
Себитване не хотел уничтожать покоренные народы и подражал, не зная этого, примеру Александра Великого, предоставив побежденным свободно жить, признав его главенство. Так как Баротселенд сопротивлялся, Себитване низложил старую династию Луйп. Но это не утихомирило беспорядки. Огонь борьбы тлел еще лет двадцать, пока в 1864 году империя макололо не погибла.
В тот год в Нгамиленде король батавана вернул свою власть, отнятую Себитване. И в наши дни я оказался перед его тезкой – умной супругой одного из его потомков.
Она сумела сохранить трон, хотя племя батавана составляет только пятую часть населении страны. Напомню о гордых, 5 тысячах герреро из Сехитуа! Нужно также считаться с многочисленными байейе и иммигрантами-мамбукущамп в болотах – это население я еще представлю читателю в соответствующем месте.
Королева дала согласие на все мои просьбы. Я хотел исследовать крайнюю северную зону между Окаванго и Квандо, потом впервые пройти по середине болот.
Она побеспокоилась и о том, чтобы предупредить Жуту Мологацеле, вождя байейе, который одновременно со мной гостил у своей повелительницы. Добряк обещал мне свою поддержку. Я обошелся, правда, без нее: слишком далеко я был от его деревушки Серонга, когда он, съездив на поклон, вернулся в свою страну!
Англичане очень ценили Морреими и оказывали ей значительную помощь. Они построили в Мауне школу и маленький госпиталь. Англичане также послали туда группу по борьбе с мухой цепе – второй «королевой» Нгамиленда[17]. Кроме того, южноафриканская компания по найму рабочей силы «Вепела» улучшила дорогу, идущую в Анголу, и спроектировала шоссе во Франсистуан для связи Ботсваны с Трансваалем[18].
Существенный доход владычице приносили два великих охотника за крокодилами – Сименс и Вильмотт, которым она даровала: одному – западное побережье болот, другому – южное. В 1958 году общее число их жертв достигло 3 тысяч. А ведь Морреими брала по фунту стерлингов за шкуру! Ясно, что с подобными «асами» и при таких темпах крокодилы скоро будут истреблены. Через несколько лет после своего путешествия я узнал, что их осталось там уже совсем мало.
Мамбукуши
Они тоже пришельцы. Большинство их живет теперь вдоль Окаванго до ее впадения в болота.
Я думаю, что был одним из немногих, кто разыскивал их повсюду, куда их забрасывала судьба. Сообщение одного из пионеров в изучении этого края, Ф. Ворсингтона, составленное в 1905 году, которое куратор музея в Ливингстоне мистер Джервез Клей нашел для меня в архиве, позволило мне полностью восстановить их трагическую историю.
Еще в конце XVIII века они жили на берегах Замбези, у южных границ Бароцеленда. Глава этого «королевства» захотел их покорить. Тогда одни их клан немедленно ушел в Калахари – вечное убежище преследуемых. Другой – укрылся на острове Импалира, у слияния Замбези и Линьяити. Остальные мамбукуши попали в плен и были уведены на север, вверх по Замбези.
Но двум принцам мамбукушей удалось поднять пленников на восстание. Они опрокинули стражников и всей массой направились на запад, в леса Анголы, где их уж не могли настичь.
Что касается скрывшихся на острове Импалира, то о них забыли. Позднее они вымерли, словно полный разрыв с братьями отнял у них жизненную силу.
Луи де Контансон и я пешком прошли по следам отважных мамбукушей в Южном Бароцеленде и Южной Анголе. Это было увлекательное путешествие в девственной стране к той точке, которую португальцы прозвали краем света. Цепочка нетронутых лесных деревень с неизвестными миру именами, где под покровом леса сохранились неизменными оригинальные черты племени мамбукушей: великолепные женщины с «гривами» из растительных волокон, смазанных маслом и завитых, с богатыми ожерельями из осколков страусиных яиц, с украшениями из раковин каури, с медными кольцами на руках и ногах; мужчины, ездящие верхом на резвых быках с расходящимися рогами.
Кажется, только одна традиция предков исчезла. К счастью, Ворсингтон шестьдесят лет назад описал ее в следующих словах:
«Мне говорили: для того, чтобы вызвать священные дождь, вождь племени должен вступить в связь со своей сестрой[19]. Если нет родной сестры – с двоюродной. Ребенка, рожденного от этой связи, убивают после родов».
Искупительная ценность жертвенного ребенка объясняется тем, что по вождю-отцу он воплощает нацию, по матери – династию.
Влияние матриархата проявляется в наследовании власти. Если умирает вождь и у него нет брата, наследственный табурет переходит к сыну одной из его сестер. Существенная разница с патриархальным режимом бечуана.
Живущие вдоль Окаванго мамбукуши произошли от постепенно распространившихся на юг беглецов из Бароцеленда.
* * *
Поселок Шакане весьма очарователен.
Могучий поток Окаванго плещется у подножия высокого берега, на котором стоит селение, и колышет папирусы – бесконечную тростниковую равнину. В заливчике, откуда берут воду, сменяют одна другую мамбукушские девушки с царственной осанкой. На головах – пузатые кувшины. Соблазняющая нагота контрастирует с кокетством накладных волос и украшений. Среди тучных бечуана они похожи на очаровательных манекенщиц.
Мамбукушские женщины – признанные мастерицы гончарного дела. Без гончарного круга они формуют для себя и соседних племен посуду из серой глины и красного песка. А мужчины вырезают из твердых стволов дерева мокуа пирóги-мокурро, которыми пользуются все живущие на болотах племена. Они также занимаются кузнечным ремеслом, пользуясь забавными мехами с керамическими цилиндрами и водяными клапанами. На распаханной целине выращивают кукурузу и сорго. А мальчишки пасут на диких пастбищах скот.
От Калахари до Южной Анголы мамбукуши живут непрерывной полосой в долине реки Окаванго. У них одинаковые брачные обычаи, религия, празднества.
– Сколько у тебя жен, старина?
– Как у всех, две…
«Как у всех», кроме вождей.
– Сколько лет твоим?
– Первая моего возраста, вторая, хм! молодая.
Поскольку развода добиться легко, то можно устроиться так, чтобы всегда иметь молоденькую девушку у семейного очага.
– А ваши дочери добровольно выходят замуж?
– Мужчины их выбирают, по девушка может отказать.
– Значит, они свободны? Они разводятся по своей воле?
– Да, при условии, что действительно есть на что пожаловаться.
Однажды я спросил у одного вождя, что он думает о Потустороннем?
– Ньямбе – создатель неба и земли!
– Ты ему молишься?
– Я в него верю… разве этого не достаточно?
– А ваши мертвецы?
– Зачем мне им молиться?.. Они ведь у Ньямбе!
Он привел меня на кладбище, к могилам, разбросанным по песчаной почве, без каких-либо оградительных веток или указательных колышков. Можно было запросто ходить по погребениям. Он мне сказал, что покойников закопали «на глубину, превышающую человеческий рост». Он, вождь, «соба», будет похоронен распростертым на ложе рядом с оружием и личной глиняной посудой. Поражает по сравнению с обычаями банту отсутствие культа предков.
Перепрыгнув от ушедших из жизни к вступающим в нее, я спросил, распространено ли у них обрезание.
– Нет, но у наших соседей практикуется обрезание: это церемония эвамба.
Однажды после полудня в Шакаве был праздник.
К нему начали готовиться еще накануне. В кувшины с кипящей водой бросали массонгу (муку из сорго) и долго вращали в этой смеси деревянный диск, а потом переливали массу молочного цвета в пирогу, где эта масса всю ночь бродила. Утром узко осветленную массу опять разлили по котелкам и поставили кипятить. Этот тщательно прокипяченный и надлежащим образом охлажденный напиток зовут марово (он соответствует бечуанскому чхалла или эфиопскому тхалла).
Обильно напившись марово, мужчины, игриво пьяные, начали стучать по обтянутым кожей барабанам. А женщины принялись хлопать в ладоши, петь, танцевать. Между упругими, длинными грудями подрагивали мамбукушские ювелирные изделия. Словно кулон, болтался резак, которым сильно вспотевшие могли грациозными жестами соскоблить пот… На ногах звякали, словно кухонная посуда, наложенные одна на другую спирали из красной меди.
Привлеченные шумом собаки вносили свою лепту ворчливым лаем. Нанес визит даже осел, который тупо ревел, пока его по прогнали, хлестнув веткой.
День кончился, но это почти не прервало веселья; наоборот, сумерки только благоприятствовали уединенным беседам.
* * *
Но где же окончился путь мамбукушей, которые когда-то, ловко избежав плена, исчезли в Восточной Калахари? Исследуя восточные болота, я надеялся найти ответ.
На той стороне болот живет по большей части то же самое племя байту, что и на западной, южнее Шакаве – макуба. или байейо, к которому принадлежал мой старый проводник Кехоро Хплли. Вождем племени был Жута Мологацеле, которого я встретил на приеме у королевы Морреими.
Теперь я собирался переправиться через Окаванго и устроить в городе Серинге, резиденции вождя, базу для подготовки к путешествию на восток.
В ПОИСКАХ БУШМЕНОВ МА’ВУКАКУЭ
В тридцати километрах ниже Шакаве от Окаванго отделяется широкий рукав – Бонга, идущий параллельно основному руслу. Оба потока разделены пяти-, семикилометровой полосой периодически затопляемых тростников, в которых укрываются бегемоты.
Бонга омывает лесные районы. Потом она вдруг изгибается под прямым углом и теряется в песках. Но ее сухое русло доказывает, что было время, когда река достигала Квандо, а последняя – Замбези.
Главное русло, прежде чем разлиться в огромных болотах, сильно меандрирует. Возможно, настоящая Окаванго и есть Вонга. Тот же поток, за которым сохраняют первоначальное имя, – всего лишь русло стока, переставшее в одни прекрасный день впадать в Квандо.
По традиции переход от Окаванго к Вонге туземцы совершают в районе меапдр. Это очень трудный и в то же время очень красивый путь. Здесь больше, чем где либо в Африке, чувствуешь тысячелетнюю борьбу земли и воды: они как бы остановились в неустойчивом равновесии и еще противоборствуют.
В Шакаве я взял переводчика Роту. Он должен был помогать моему «бою». Роту завербовали в Басутоленде; его родной язык не отличался от языка бечуанов.
У байейе
Мы пристали к берегу в Саронге. Перед нами лежала неизвестная страна, фантастически изобилующая растительностью.
Был сезон дождей. Под чудовищными баобабами и другими деревьями высоко поднимались украшенные золотыми бутонами травы, соперничая в росте и богатстве окраски. Воздух был на полнен трелями птиц: хохлатых турано, красноклювых пересмешников, длиннохвостых вдовушек[20]. В атом идиллическом окружении ютились соломенные хижины байейе.
В отсутствие Жуты Мологацеле, задержанного в Мауне его милостивой повелительницей, меня принял его первый сановник – мудрый Намбао.
Этот приветливый и мягкий старик замещал своего вождя в «правительственной» хижине. Рядом с ним был «солдат» Бумбо, единственный представитель (безоружный!) вооруженных сил Бонги. Этот атлетически сложенный, жизнерадостный «солдат» вырядился в шорты и перевязанную красной лептой шляпу, несомненно вывезенные из Мауна. Добряк Намбао поглаживал свою окладистую седую бородку и говорил мне:
– Ты хочешь идти на восток… но это опасно! Там много львов. Мы не покидаем нашего крутого берега.
Я отвечал, что львы во многих случаях проявляли ко мне уважение и что со мной его людям нечего бояться.
– Кого же ты рассчитываешь взять с собой?
– Кого ты мне дашь. У меня уже есть помощник и переводчик – тот, кто говорит с тобой за меня, – бравый Роту из Верблюжьего корпуса Шакаве. Ты мне подберешь других мужчин.
– А как вы пойдете?
– На осликах, которых ты мне также дашь. Я их видел здесь повсюду.
После утомительной дискуссии было решено, что армия Бонги в лице Бумбо будет сопровождать меня, что у нас будет пять ослов, по предварительно мы посоветуемся с «очень великим охотником» байейе – Киленеледже, живущим в Текаи – южной оконечности страны.
Я сладко выспался у причала, где наутро ко мне присоединилась «кавалерия». Чтобы достигнуть Текаи, мы часов шесть шли вдоль Бонги, порой прямо по воде. Бумбо не уставал в таких случаях уговаривать нас вернуться на сушу. Он кричал, что у крокодилов длинные зубы…
Киленеледже оказался старым хитрюгой. Мое оружие всерьез заинтересовало его. Он стянул у меня несколько патронов, чтобы переделать их потом в боеприпасы для собственного ружья. После этого я сразу стал ему симпатичен, и он мне сказал:
– Удаляясь от пас, ты пройдешь сначала вдоль местообитании мамбукушей, потом макалахари. Они живут вдоль единственной тропы, которая не отходит далеко от старого русла Бонги. Потом уже никого по будет, кроме бушменов. Один из них, Ямбо, сейчас здесь. С завтрашнего дня он будет в твоем распоряжении.
Я не сомневался в том, что там, на востоке, живут бушмены. Серпа Пинту[21] слышал о них, но не мог отклониться от своего маршрута: ведь тогда Африка была еще девственной, первые исследователи шли вдоль рек или по коммуникациям местного населения. Глухие местечки приходилось обходить и нам. Зона в междуречье Бонги и Квандо, остававшаяся неисследованной, как раз была одним из таких местечек.
Так в первый же день пути, я уверился, что меня ждут открытия, и благодаря Киленеледже у меня будет человек, который поможет мне их сделать.
Бессонная ночь была колоритной. Приезд первого белого привлек все небольшое население деревушки, словно бабочек к горищей лампе. В особенности женщин, проявлявших обычное для своего пола любопытство.
Одна из них, сильно возбужденная, расположилась у меня в ногах. У меня было такое чувство, что я Соломон, принимающий царицу Савскую… Я набил и раскурил свою трубку, не прекращая беседу с Киленеледже. Мы разговаривали через Роту, не менее меня заинтересовавшегося разговором.
Байейо не только называли себя хозяевами болот и ближайших лесов, они еще считали себя более древними жителями этой области, чем батавана, вассалами которых формально были.
– Вассалы на расстоянии… – настаивал старик. – Мы их не боимся! Мы были здесь до них! А до нас здесь жили только макалахари и бушмены.
Он дал этим макалахари презрительную приставку «ма», потому что те жили в тесной близости с желтокожими. В глазах банту они опустились. Бакалахари царька Монсиуа Лесуапе, на юго-западе Калахари, остались «ба», так как они сдержаннее в отношениях с. бушменами.
Я задал сидящей около меня женщине вопрос о стадах скота, мычание которого порой нарушало ночное спокойствие:
– Вы продаете скот?
– Да. Время от времени, в Иквохе. Мы гоним его по протокам, по которым ты прошел на лодке.
Затем она рассказала, что животных ведут вплавь полтора дня. Стадо окружают пирогами, чтобы защитить от крокодилов. Люди бьют по воде шестами и громко кричат, чтобы отпугнуть их. А животные, цепляясь друг за друга рогами, порывисто дышат; их колеблющаяся масса борется с потоком, и вода под ними кипит.
По ночам опасность удваивается. Тогда зажигают факелы. Красноватые отблески ложатся на папирус. Людям страшно, и они поют, пока не достигнут Иквохе, где их ожидают торговцы.
Киленеледже расхваливал мне «крупную рыбу», которую ловят здесь в большом количестве, если… смыслят и этом дело:
– Рыба идет на большой скорости, придерживаясь одной и той же линии, и ты видишь, как кипит пода. И она пожирает всех менее крупных рыб. У них ужасные челюсти.
Я видел эту рыбу в Шакаве. Это были «тигровые рыбы» (hydrocion lineatus) с выступающими из пасти зубами. Аборигены слишком лакомы до них и часто во время еды прокалывали себе костью небо и затем просили нас помочь им.
Мамбукуши лесов Калахари
Излучину Вонги окружают неглубокие, по обширные болота. В сорока километрах от Токаи Бонга разделяется на два пересыхающих, направленных к Квандо рукава. Южный, основной, рукав называют Маквегана (или Селинди). Мы пошли на северо-северо-восток, по северному рукаву.
Одну за другой мы прошли полдюжины деревень байейе. Население выращивало сорго, кукурузу, сахарный тростник. Если бы они посеяли рис, они бы были удачливей!
После Гунутсюа крупный рогатый скот исчез: дорога подошла к лесам, где царствовала муха цеце. Это делало невозможным разведение скота, кроме коз, которые, так же как и антилопы, нечувствительны к укусам мух. Ослы также их не боятся.
Первый укус, болезненный не более чем укол осторожно вводимой в тело булавки, я получил под удивительно стройным тридцатиметровым баобабом, который в восхищении разглядывал. Я смазал лицо, руки и ноги отпугивающей цеце жидкостью. Всякий раз, когда я забывал об этой предосторожности, муха не упускала случая! Я получил семь укусов, но в этот период цеце не очень опасна.
Сравнительная близость грунтовых вод ограничивает здесь глубину колодцев четырьмя-пятью метрами. Это же благоприятствует произрастанию великолепных деревьев: розовых мосаори, могучих мошеше и тех самых мокуа (цветы у них величиной с маргаритку), из стволов которых делают пироги-мокурро.
В фауне обильно представлены буйволы, слоны, жирафы. Мне попалось на глаза родное животное – ратель из семейства куньих. На лапах у рателя огромные когти, помогающие ему взбираться на деревья, чтобы лакомиться медом диких пчел.
Потом долгое время деревень не было. Мы ехали рысцой в лесном безлюдье. Во главе отряда пришпоривал ослика бушмен Ямбо. Мы уверенно следовали за ним, не сомневаясь, что какое-то предчувствие заставляет его спешить. И действительно: вскоре разразилась гроза. Хижины появились, когда мы уже насквозь промокли.
Ямбо завел лас в одну из них. Капли дождя, словно из пулемета обстреливавшие соломенную крышу, низвергали на нас клопов и клещей. От влажности дым сигарет, которыми я угостил присутствующих, застаивался. Стало душно.
– Роту, спроси у него, где мы, – прошептал я в темноту.
– В первой мамбукушской деревне.
Я ждал с нетерпением, чтобы небо вновь закрыло свои шлюзы. Выйдя из хижины, увидел костер из шипящих поленьев, слабо освещающий прекрасно физически развитых мужчин и женщин, почти нагих. Девочки жались к матерям. При звуках наших голосов мальчики спустились гуськом но грубо сколоченной лестнице из расположенного на дереве шалаша – их воздушной спальни.
На первый взгляд эти мамбукуши нисколько не походили на своих собратьев в Анголе или на берегах Окаванго. Мужчины были сильнее тех, женщины – слабее. Обилие стоящих у степ хижин копии выдавало постоянную необходимость защищаться от хищников и любовь к охоте. Женщины удовлетворялись естественной короткой шевелюрой и ничего не знали о тщательно выделанных париках своих западных сестер. На шее – никаких безделушек.
Бумбо признался нам, что он мамбукуш. Он переводил пашу беседу. Эти бедные люди предложили нам все, что у них было: сорго, цыплят, козье молоко.
За их деревней шли одна за другой другие мамбукушские деревни, составлявшие область Бетсаа. Итак, вот она, коночная точка пути мамбукушей, ушедших в Калахари свыше ста пятидесяти лет назад при первом натиске бароце. Уютные, светлые леса, близость грунтовых вод, миролюбие устроившихся здесь раньше макалахари («Ты увидишь их за Бетсаа!» – сказал мне вождь) соблазнили мамбукушей, и дальше они по пошли.
Между тем лес был опасен. В глубине его слышна была вся гамма голосов хищников. Жалобно причитал («улу! улу!») земляной волк – protelos cristalus. И внезапно раздался сухой лай гиеновых собак, которые охотятся, собравшись в стаю по восемь – десять животных. В таком числе они по-настоящему опасны.
Окруженные высокоствольным лесом, полным ночных опасностей, мы лучше прочувствовали благополучие нашего очага у обездоленного племени, по у настоящих друзей. И мы отлично поспали часа два-три.
Обряд вырезания
Проснувшись, я обнаружил отсутствие женщин. При этом мое внимание привлекли какие-то ритмичные женские выкрики, раздававшиеся и зарослях. Роту, Бумбо и я пошли в этом направлении, несмотря на внезапную сдержанность Бумбо.
Впрочем, когда последний занавес из зеленых веток раскрыл нам происходящее, он схватил нас за руки:
– Не приближайтесь. Делают операцию маленькой девочке.
Мы видели только сбившиеся в круг голые спины, склоненные к таинственному центру, и возбужденно хлопающие руки. Старая кума, сидевшая в нескольких метрах от всех, казалось, руководила церемонией.
– Она-то и оперирует, – прошептал нам Бумбо.
– Чего она ждет?
– Чтобы шум к полудню усыпил ребенка.
– Я все еще не вижу девочку.
– Ты и не можешь ее увидеть. Она лежит под кожами, в центре образованного женщинами круга.
Я представил себе, что, отупевшая от шума, полузадохнувшаяся, она на исходе пяти-шести часов, пожалуй, почти не будет страдать и даже не отдаст себе отчета в том, что с ной сделают. Это было обезболивание… песней!
Будучи мамбукушем, Бумбо знал, где положить предел нашему любопытству, и не хотел, чтобы мы оставались до конца. «Такие церемонии, – объявил он, – требуют тайны. Операцию проредят в отдаленном месте. Мы и так слишком далеко зашли, приблизившись к женщинам; было бы неприлично упорствовать: они могут рассердиться и прервать обряд».
Мамбукушский обряд вырезания помимо своей исключительности навел меня на интересную мысль. Ведь подобного обычая нет у мамбукушей ни в Шакаве, ни в Анголе. Может быть, здесь они подражают макалахари? Что же, это еще одно приспособление к новым условиям жизни или необходимость детской гигиены? Бочуана, а возможно, и родственные им по крови макалахари, проводит инициацию именно таким образом.
Не обращая на себя внимания, мы покинули поляну. Возвратясь в деревню, мы поблагодарили вождя за прием и простились.
Следующие деревни мамбукушей в отличие от первой были обнесены изгородью. Насаженные на колья черепа убитых на охоте зверей составляли их единственное «украшение». Безобразная голова буйвола, высовывающая огромный черный язык, испугала даже моего ослика.
У меня была новейшая карта страны пятисоттысячного масштаба. Этот район был девственным, «белым пятном». Я сам отмечал на карте названия населенных пунктов. Последней в зоне Бетсаа была деревня Садибан.
У макалахари
Начался высокоствольный лес, искалеченный слонами. Ехать верхом было мучительно, так как нашим осликам приходилось обходить лежащие деревья или перепрыгивать через них. Антилопа куду с благородно закрученными рогами застыла по стопке «смирно», а потом побежала почти рядом с нами.
Мое ружье оставалось висеть на ремне. Я не хотел объявлять ружейным выстрелом о своем приходе в страну, не знавшую белого человека. И успокоенная куду составляла нам компанию до первой деревни макалахари – Сангоко.
Не теряя из вида основной своей цели – бушменов, я останавливался как можно меньше в этих деревушках. Чтобы не дробить рассказ, я дам здесь общую картину.
Четыре деревни макалахари подчиняются авторитетным, сильным вождям. Женщины возделывают землю и ухаживают за козами, мужчины охотятся в тесном союзе с бушменами. Эти желтокожие, «ма’букакуэ», показывают макалахари следы буйволов и слонов, приносят в их деревин кожи.
Я видел, как одни бушменский мумка оперировал пятку у мужчины-макалахари. Он достал из плетеного нитчатого футляра длинный шип, прозондировал рану наискосок и удалил крупную занозу. Другой ма’букакуэ был специалистом опиливать доостра зубы. Бушмены поставляют своим собратьям также сочные оранжевые ягоды мокаммапауа (гревия из семейства липовых).
При каждой встрече бушмены и макалахари сообща курят бушменскую «дебс» – водяную трубку, сделанную из рога саблерогой антилопы, – самый древний кальян в мире. Макалахари называют эту трубку «бонголо», а мамбукуши – «тхеко».
…Подгоняемые надвигающейся бурей, мы опять устроили гонку. Мои осел перепрыгивал кучи ветвей, как лошадь на конкуре. В конце концов мы вынуждены были спрятаться в первой же попавшейся нам пустой лачуге посреди заливаемой потопом деревни.
Когда погода прояснилась, я увидел, что к нам приближается женщина, закутанная в плащ из шкуры куду, обшитый у шеи головами каракалов. Цвет ее кожи, как у готтентотов, должно быть, произошел от скрещивания черной и желтой расы. Вслед за ней пришел ее муж. Он очень нежно относился к ней (явление нечастое) и даже потрудился нам ее представить через посредство Роту:
– Ее мать была бушменкой… в Майембо, в Гойе мои братья-макалахари часто женятся на ма’букакуэ!
Потом он привел нас в восхищение своей коллекцией львиных шкур и слоновых бивней (это свидетельствовало, что мужчина был смел).
Как он нам и предсказывал, в Майембо мы увидели около хижин столько же желтокожих женщин, сколько и черных. Дети первых, тощие на вид, были гораздо выносливее, чем их упитанные кузены.
Деревня краем своим зашла на соседние поляны на опушке могучего леса. Муха цеце отступила отсюда, и быки вернулись. Каждое утро они отправляются к пруду на водопой.
Кроме дичи, кукурузы, сорго местные жители едят орехи арахиса, который здесь зовут манного, хрустящий миндаль дерева манного, кормящего всю Тропическую Африку, и, наконец, красные плоды мосаори.
Цеди, здешний вождь, отличался крепким телосложением и, вероятно, бьющим через край темпераментом; он взял себе четырех жен, три из них – ма’букакуэ. Следовательно, у меня был хороший повод поговорить с ним о бушменах, просочившихся в общину макалахари.
Он ответил покровительственным тоном, что убедил одну группу бушменов поселиться рядом с Майембо, по соседству с границей леса. Потом, посасывая мой подарок – трубку с никелированной крышкой, он заявил, что велит провести меня к ним.
Ма’букакуэ
Мы дали отдохнуть своим до смерти уставшим осликам. И поутру гуськом углубились в травы, хотя и замедленным шагом. За людьми Цеди шли Бумбо, Роту и, наконец, я. Ямбо остался в Майембо с какой-то искусительницей. У меня осталось впечатление, что тесный союз макалахари с бушменами допускает внебрачные связи.
Сначала в отряде переговаривались, курили. Потом жара вызвала какое-то давящее оцепенение. Мы медленно двигались в кишащей цесарками траве.
Не знаю, сколько прошло времени, когда мы уперлись в квадратное кукурузное поле, откуда выпорхнуло очаровательное создание, точно на наших глазах вдруг родился цветок.
Девочка лет четырнадцати, по уже хорошо сформировавшаяся, манила своим диким телом, своими белыми ожерельями. Весь ее костюм состоял из короткой юбки из шкуры антилопы, разрезанной узким ремешком и усыпанной бисеринками. Эта маленькая лесная фея стала случайной посланницей деревни, притаившейся за рощей.
Хижины в деревне, хотя и менее опрятные, чем соломенные жилища Майембо, ни в какое сравнение не шли с конурами ма’сарва, построенными из ветвей и коры Здесь жилье было капитальным. Ствол дерева, поваленный между хижинами, служил скамейкой.
Отбившись от собак, мы с удовольствием приветствовали удивленных женщин, одетых столь же скудно, как и сильфида из буша.
Смешанные браки макалахари и ма’букакуэ, вероятно, взаимны, потому что в семьях этих бушменов мы отметили многочисленные негроидные признаки. Примесь негритянской крови, жизнь в достатке, вода без ограничений отяжелили девушек по сравнению с дианами Центральной Калахари. У них нет и следов аскетизма, часто утончающего бушменский тип.
Оседлав ствол дерева, мои храбрецы и я под табачный дым завязали беседу. Женщины с наслаждением затягивались сигаретами, обильно пересыпая свою речь щелкающими звуками. Живший с ними сморщенный старик всякий раз запаздывал, пытаясь взять слово.
