Текст книги "Черный козерог"
Автор книги: Франсуа Бальзан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Мои спутники, проснувшись, радовались его уходу: «Уф! что бы мы делали с ним?»
Отправившись по дороге в Мауи, мы оставили за собой зону между Ханзи и Гобабисом, разделяющую две группы бушменов (я имею в виду образ жизни, физическое строение, отчасти язык).
Красная степь еще раз сменила декорацию. Баобабы тянулись к небу своими высокими стволами и широко раскидывали изогнутые ветви. Меньше стало верблюжьих колючек, больше – деревьев мопани. Появилось «крокодилье» дерево, сплошь покрытое мелкими чешуйками. Вечнозеленые мопани выставляли напоказ свои толстенные бородавки. В подлеске виднелись гигантские термитники. Мы видели, как кишел их муравьиный народишко, тогда как королева-мать откладывала яйца в глубине термитника.
У этих животных бывают периоды любви, тогда они пускаются в брачные полеты. Элизабет Маршалл Тейлор рассказывает, что на севере, в Кунгфоресте она была почти ослеплена одной из муравьиных стай из-за того, что зажгла свою портативную лампу. А бушменки набрасываются на эту манну небесную и глотают ее, словно изысканное лакомство. Большие стаи птиц и летучих мышей вертятся с открытыми ртами в туче насекомых. А на земле соединяющихся влюбленных уносят огромные пауки…
Для тех, кто вышел из сухих бушменских маки, вода, неоглядная ширь болотистого рукава реки производили фантастическое впечатление.
Но у меня еще будет случай описать эту область, ведь я ее пересек четыре раза.
ПОГИБШИЙ ГОРОД ФАРИНИ И ГОРЫ ЦОДИЛЛО
Продолжая путешествие по Калахари, мы направимся теперь северное болот Окаванго, на узкую, длинную полосу территории Юго-Западной Африки, расположенную между Ботсваной и Анголой и носящую название Каприви.
В этом районе проводил свои исследования американский этнограф Маршалл. Он и его сотрудники прожили целый год среди большого клана бушменов ма’кунг. Он изучил язык ма’кунгов, свободно разговаривал с ними.
Сам я встречал в этих районах бушменов ма’тепнкво и ма’гокве, но только одни раз встретился в Каприви с ма’кунг.
Преувеличения и неточности Фарини
В 1885 году Фарини – американец итальянского происхождения – направился в Калахари с одним южноафриканским метисом, которому не повезло в Соединенных Штатах и который сулил Фарини найти здесь множество алмазов… Они отправились сначала вдвоем, на границе пустыни наняли еще одного метиса, Ява Абрахама, и двинулись дальше на бычьей упряжке.
Фарини много охотился, но алмазов не находил. Впоследствии один издатель предложил ему написать бестселлер. Возможно, Фарини захотел приукрасить свои странствия. Поэтому он утверждал, например, что открыл «огромные руины, которые можно было принять за китайскую степу после землетрясения».
Он писал, что развалины достигали в длину более 1600 метров. Стена развертывалась в дугу, внутри которой с интервалом в дюжину метров видны были овальные бассейны или округленные эллипсы полуфутовой глубины; одни высечены прямо в скале, другие – в прилегающей каменной кладке.
Огромные камни были обтесаны в прямоугольники. Между их основаниями можно было различить цемент, исключительно хорошо сохранившийся. Блоки, занимавшие вершину обвалов, приняли (вследствие эрозии, объяснял он) самые странные формы: некоторые имели вид каменных грибов.
Настилы из плит, раскрытые посредине площадки под песком, были украшены «мальтийским крестом». Цоколи имели «желобки». Короче, эта изысканная точность заставляла верить в увиденное, тем более что рассказ сопровождался яркими рисунками.
Прошло почти полвека; никто не сомневался в словах Фарини и не хотел их проверять. Ученые увлекались различными интерпретациями. Может быть, Фарина (ей дали такое название) была «золотым городом», когда-то отдаленно связанным с городами родезийского царства Мопомотана?
В 1933 году дна южноафриканца – Борхердс и Паверс, сначала принявшие на веру сведения путевых заметок Фарини, вскоре были вынуждены отказаться от этого документа, вдохновленного чистейшей фантазией. Фарини не был географом, и у него нет ни единого намека на географические координаты. Однако в его тексте были слова: «Погибший Город находится в трех переходах от места, называемого Каи-Каи». Это место в излучине Носопа хороню известно туземным охотникам. Борхердс и Паверс очень долго искали развалины в этих краях – напрасный труд.
Однако в 1943 году Борхердс получил от готтентотов указанно о «каменном карьере» на Носопе, но он неожиданно умер в 1948 году, когда готовился отправиться туда. Это случилось за два месяца до моего рейда в «Сахару» Юго-Запада, открывшего проход именно в эти районы. Я тоже не обнаружил ни малейших признаков Погибшего Города! Более того, я увидел знаменитый карьер: он был круглым, но маленьким и нисколько не напоминал развалины.
В 1951 году экспедиция Тайнтопа-Рейца бесполезно бороздила Каи-Каи. Я сам в том году произвел два рекогносцировочных полета в часы низкого стояния солнца. Тщетно. Итак, Погибший Город оказался призраком?
Не совсем… Фарини не только приукрасил, но и запутал свои воспоминания. Прежде чем спуститься от Носопа к Каи-Каи, он нашел в буше, в шестистах километрах севернее, еще одно Каи-Каи. И его изумительный мираж относится именно к тому месту. Он спутал две географические точки!
Старейший фермер этих мест Ханзи Дроцки, которому я рассказал об этой истории в 1958 году, затянувшись из своей трубки, уставился на меня бледно-голубыми глазами и сказал:
– Для меня тайны здесь нет! Я прибыл в эту страну в 1898 году с отцом. У меня было время поскитаться. В сотне миль севернее Ханзи, у подножия горы Аха, в холмах Каи-Каи, находится исток древней реки. Ее называют Каи-Каи-Дум, Я отправился туда в 1933 году, когда там еще кочевали ма’каукау, с того времени продвинувшиеся к югу, и видел пещеру, заваленную огромным камнем (непонятно, как бушмены смогли сдвинуть такой камень?), и древнюю плотину подковообразной формы, воздвигнутую, возможно, их предками. А Фарини охотился в этих местах. Судите сами.
Это было так убедительно, что я сразу же решил поехать туда. Но в 1963 или 1964 году этот район посетил родезийский чиновник Джек Лич. Он обнаружил «стену длиной в полмили, подковообразной формы, состоящую из конгломератов. Стена казалась обработанной человеческой рукой. Местами попадались отшлифованные камни на подточенных эрозией ветра подставках («каменные грибы» Фарини?). Теперешний вид руин – результат многочисленных обвалов. Многие участки провалились под неоднократным воздействием ног крупных животных. Они вполне могли произвести впечатление вымощенных площадок». И Лич отверг гипотезу о том, что это обработанные человеком камни.
Мне норой кажется, что, должно быть, Фарини здорово смеется на небе (если он там), подсчитывая, скольких людей он отправил но своему туманному следу…
Священные горы с наскальными рисунками
Калахари – обширное, сложенное красным песком плато высотой около 900 метров. В южной части этою плато скальных пород пет, кроме нескольких выходов известняков и гранитов в предгорьях Трансвааля. По севернее линии Ханзи – Маун вновь появляются скалы. Самые северные из них – Цодилло. Они находятся в ста двадцати километрах северо-северо-западнее горы Аха и холмов Каи-Каи.
По прямой они расположены всего в пятидесяти километрах от Окаванго, поэтому я направился к ним именно с этой стороны. Две вершины из слюдистых сланцев сходятся под прямым углом друг к другу. Одна из них, Самец, срезана, как крепостная стена. Другая вершина, Самка, куполообразная. Вершины кажутся какими-то нереальными посреди окружающего их леса.
Многочисленные антилопы, стада зебр, даже жирафы охотно пасутся у этих скал, хотя обстановка здесь (высокоствольные леса) непривычна для них… Бушмены же, восхищенные этим чудом природы, устроили здесь святилище.
Они окрестили одну из скал Цодилло Самцом, потому что он выставляет напоказ только суровые обрывы. Другую же назвали Самкой, потому что на вершине, сколь бы удивительно это ни показалось, находится источник Материнский. Ежегодно в сезон дождей соседние бушменские общины располагаются лагерем у подножия Самки и поднимаются пить воду из источника. Там же проводятся религиозные церемонии.
Мой проводник Кехоре Хилли, байту из обитающего на болотах племени байейе, успел рассказать мне все это, пока мы устраивали лагерь. Атлетически сложенный Кехоре был заядлым охотником. Он завоевал симпатии бушменов и часто участвовал-в псовой охоте.
До нас Цодилло видели из европейцев лишь Пассарге в 1907 году и Манне в 1913 году, но они осмотрели массив слишком бегло. Они сняли несколько копий с монохромных, ровных по колориту рисунков, украшавших только (это их мнение!) западный склон Самки.
Утром на плоской площадке на вершине я увидел только пепел костров, обглоданные кости, сухие дынные корки, заброшенные бревенчатые корытца для собак. Был сухой сезон, и бушмены занимались охотой. Зато на ребристых поверхностях слюдистых сланцев, а также по сторонам крутой тропинки я увидел множество рисунков. Здесь были изображены оранжевым лимонитом носороги, жирафы, антилопы-ориксы, обезьяны, гиеновые собаки и так далее. Количество рисунков явно преобладало над их качеством. Это была прекрасная работа воображения, но не большое искусство.
Следуя за фресками, мы поднимались от уступа к уступу по головокружительной тропинке. Я назвал ее Дорогой Жажды. Эта лестница из естественных блоков, привалившихся к отвесной стене, привела нас на площадку, на которой бушмены обнаружили воду.
Но сейчас вода иссякла даже в глубокой воронке, на краях которой были видны следы животных. Наши люди спрыгнули в яму, пробили твердую корку и, не привередничая, напились тошнотворной черной жидкости, собранной ими в дыре.
Кехоре Хилли показал мне скалу, на которой священнодействовали служители культа – мумки. В скале было высечено углубление в форме колена, разумеется, чтобы помочь какому-то ритуалу. Здесь, наверху, жрецы призывали верховного бога и духов, выпущенных им в мир – Xисе, Исеба, Ксюэ. Бушмены просили благословения, отправляясь на охоту, или здоровья. Вид, открывшийся с утеса, отличался величавостью. Воздух был одновременно и пронизан светом, и затуманен маревом. Лес простирался до самого горизонта, сливаясь с небом. Несколько грифов парило в воздухе, выискивая добычу, обнаружив ее, грифы стремительно пикировали вниз. Над макушками деревьев блуждали головы жирафов.
Мы то карабкались вверх, то осторожно протискивались вниз под шатающиеся скалы. Порой завал из глыб, похожих на доисторических чудовищ, преграждал нам путь.
Мое внимание привлекла маленькая, поразительно зеленая пропасть. Укоренившийся внизу баобаб дотягивал свою крону почти до нас. Может быть, там есть источник, неизвестный Кехоре Хилли? Спуск произошел неожиданно быстро; мы скатились по тридцатиметровому откосу, тщетно пытаясь ухватиться за выступающие корни. Я шлепнулся на землю, на меня упал почти стокилограммовый Кехоре. Я оказался в настоящем нокауте.
Открыв глаза, я действительно увидел пересохший источник не больше ключа. И рядом – пещеру, пепел костра, кости животных… Значит, бушмены сюда приходят. Но откуда?
Вероятно, узкий проход из пещеры ведет куда-то к подножию Самки. Мы вошли в проход. И метров через пятьдесят Кехоре Хилли оглушительно закричал.
Ценнейшая фреска занимала выступ оранжевого камня, защищенный от непогоды. Ее стиль, ее композиция не допускали никакого сравнения с. набросками на западном склоне.
Два внушительных носорога были рельефно нарисованы гематитом. Пурпурная краснота контура постепенно исчезала внутри фигуры. Объем передавали светлые пятна каолина.
Другие рисунки добавлены позднее. Корова была, вероятно, изображена две-три сотни лет тому назад: именно в ту эпоху банту привели свои стада в Калахари, а для бушменов их стада стали поначалу очередной мишенью! Неловкие наброски жирными каолиновыми линиями представляли змею, собаку, капкан. Впрочем, я часто отмечал, что фрески первых художников дразнили плохих подражателей. Уточним, что сейчас во всяком случае бушмены уже не рисуют.
Я показал цветные фотографии этой фрески аббату Брею. Изучив их, он заявил, что фреска очень древняя, может быть, даже древнейшая в Южной Африке, произведение одновременно и дикое, и утонченное. Фреске не меньше семи – девяти тысяч лет. Изображенные там носороги вида Simus уже давно полностью исчезли из Калахари. Simus неправильно зовут белым носорогом: он такого же цвета, что и его черный брат, но отличается от собрата огромными размерами и квадратными губами (Simus – широкоротый).
Возраст сокровища, спрятанного в каменном ларце в недрах Самки, доказывает, как рано люди заселили Цодилло.
Я принялся думать об источнике, который бушмены пробили на вершине, об экстазе, который охватывал охотников на этом каменном балконе, об их молитвах. Тот, кто живет и охотится на равнине, должен быть околдован этим резким возвышением, приближающим к небу! Откуда же ближе взывать к богам? Именно так, по-моему, и возникли связанные с Самкой суеверия.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОГРАНИЧНУЮ ЗОНУ ХАНЗИ
Счастье мое, что один год моим спутником был молодой доктор П. В. Тобиас из Витватерсрандского университета в Иоганнесбурге, ученик известного профессора Дарта. Простой в отношениях, идеальным друг, Тобиас – теперь профессор с мировым именем, признанным одним из лучших специалистов-бушменоводов.
Бушменами он увлекся в первый свой полевой сезон в Калахари, в зоне Гобабис – Ханзи, где мы с ним и познакомились. Эта зона разграничивает северных и центральных бушменов. Первые представлены кланом ма’каукау, вторые – ма’наро. Бушмены обеих групп все больше и больше смешиваются между собой.
Слепок с лица
Продвигаясь с запада на восток, мы обходили Олифант Клоф («слоновья пропасть») – маленький сторожевой пост Верблюжьего корпуса вроде Цане. Ма’паро бродили в южном буше. Один из них, Даби, привел нас к кочевым приютам своих соплеменников – это были просто пучки кустарника, перевязанные сверху веревками. Прочные веревки ма’наро делают из сухожилий бубалов.
Даби позволил доктору Тобиасу снять слепок со своего липа. Это было нелегко! Когда пария положили на доски, он вообразил, что ему хотят вскрыть живот… Пришлось сделать подарок, чтобы успокоить его. Даби снова улегся.
Его лицо намазали вазелином. Он скорчил недовольную гримасу. Я держал Даби за руку, пока Тобиас засовывал ему в нос дыхательные трубки, словно две огромных макаронины Даби еще ерзал. Мы наложили жидкий гипс. Это успокоило Даби, и он покорно лежал те двадцать минут, необходимых для того, чтобы маска высохла на солнце.
Наступил деликатный момент – отклеивание маски. Сверкнули кривые ножницы, которые доктор просунул между маской и лбом, чтобы срезать приклеившиеся к маске волосы. Даби вздрогнул: не хочет ли белый мумка поранить его? Но его быстро успокоили по-женски проворные пальцы антрополога. Ножницы не коснулись кожи. Резким движением он отделил маску и показал ее пациенту…
Тот сначала тупо смотрел, потом узнал свое лицо в вывороченном наизнанку виде и звонко рассмеялся. Тобиас ликовал не меньше: маску он снимал впервые в жизни.
Знахарь Т’омако
Из Олифант Клоф мы переехали к метису Каму – владельцу скота и посевов в пустоши К’апункас, которую по-бушменски называют также Кс’анаруса. Метис оказался нам полезным при изучении жизни и быта ма’гонов.
Прежде всего благодаря ему мы составили словарь. Слоги было уловить легче, чем щелкающие звуки, предшествующие слову или дробящие его.
Кам свел нас с мумкой Т’омако. Тот показал нам, как куют наконечники стрел и как их затачивают на камнях, кропотливо полируя места сочленения. Для стрел тростник подбирают по калибру и прочности. Он показал нам манки для дичи.
Мы увидели и кожаные ремни, которыми стягивают грудь, облегчая страдания при болезнях бронхов, столь частых у тех, кто спит под открытым небом, и растертый в порошок дикий миндаль, которым мумка натирает опухоли, содержащееся в миндале масло заменяет мази, и какой-то ценный корень, употребляемый в молотом виде для лечения открытых ран. Мумка рассказал о маленькой ящерице, которую сушат, толкут, а потом употребляют как противоядие от болезней, вызванных отравленным оружием. Яд для оружия извлекают из какого-то зеленого жесткокрылого насекомого.
Шаг за шагом мумка вводил нас в самую суть основной своей функции – врачевания. Происшествие с Камом послужило ему предлогом продемонстрировать свою науку.
Наш метис, упав с лошади, вывихнул, а может быть сломал, руку. Он посоветовался с Доком, как он называл доктора Тобиаса, который попытался вправить поврежденную кисть. Но страдания не прекращались, и Кам решил обратиться к Т’омако; тот согласился вмешаться, по обязательно ночью.
В сумерках, следуя за слугой, несшим фонарь, мы отправились на свидание с мумкой, которое тот назначил где-то среди колючего кустарника. Наша процессия напоминала шествие куклуксклановцев… Мы остановились на поляне, где у тлеющего костра нас ожидало человек тридцать ма’гонов.
Как только мы прибыли, они раздули пламя. Костер озарил навес из ветвей. Резкими голосами запели женщины. Когда хор на короткое время замолкал, одна старуха пела соло. А потом опять вступал хор.
Наконец пришел черед мужчинам начать выступление. Они топали ногами, двигаясь по кругу и постепенно сжимая его вокруг нас. Мешочки с шариками или кремнем, подвязанные на голени, вторили их шагам, словно кастаньеты. На лицах появилось исступление. Сам Т’омако тоже танцевал, чтобы достигнуть той степени возбуждения, которая была необходима для сеанса магии.
Кам, как-никак центральная фигура этой бешеной пляски, оставался бесстрастным. Его метисская кровь внушила ему доверие к мумке. Т’омако покинул наконец хоровод. Бушмены сразу же после этого остановились. Мумка подошел к Каму.
Он щупал, гладил, вытягивал поврежденную руку. Сквозь сжатые зубы он цедил хриплым голосом какие-то слова. До нас доносились также жалобные вздохи – свидетельство того, что мумка излечивает, вырывая зло, чтобы взять его себе и растворить в своем теле. Кам, знавший это, признавался потом: «Если мумке сопутствует удача, то мои страдания по крайней мере на один день переходят к нему!»
Временами массаж прекращался, и мумка пел несколько тактов гимна темным силам. Изнуренный, мокрый от пота, он поднялся и жестами выразил недовольство танцем и хоралом. Он не смотрел на Кама, так как знал, что потерпел неудачу.
– Другой пробовал вылечить раньше меня… – зло прошептал он.
Но то, что он инстинктивно обнаружил вмешательство Дока, искупило в наших глазах его неудачу.
Его сила, когда ему не мешают, должно быть, эффективно воздействует на душевнобольных. (Бушмены часто подвержены психическим заболеваниям.) Шансы мумки увеличивает слепая вера этих простаков в его могущество. Ведь даже в Европе говорят, что оптимистически настроенный больной наполовину выздоравливает еще до врачебного вмешательства.
Тобиас как-то увидел одного сумасшедшего ма’каукау. Вскоре мы обнаружили второго, когда в Маунской больнице проводили прививку против мухи цеце. Нас поразило рычание, доносившееся из одного корпуса:
– Вы и львов лечите? – спросил я у проходящей медсестры.
– Пока нет… Это старый ма’дагга. На него бросился лев. Копья его товарищей спасли несчастного, но старик вообразил, что душа льва вошла в его тело. Он катается по земле и подражает львиному рыку. Племя бросило его в буше. Верблюжий патруль подобрал его и привез к нам. Мы пытаемся… приручить его.
В подобных случаях мумка имел бы больший успех, чем европейская медицина, даже с учетом очарования хорошенькой медсестры. Впрочем, вскоре мы увидели, как действует колдун.
* * *
Док, желая поподробнее исследовать ма’наро и ма’каукау, провел пятнадцать дней у фермера М. Т. Хардбаттля. Благодаря своему такту Док делал с бушменами все что хотел: подвергал их допросам, измерениям, медицинским испытаниям и сиял еще семь масок с лица. Тобиас провел исследования на пятидесяти пяти индивидуумах. Его работы вызвали живейший интерес в научных кругах.
Разграничение северных ма’каукау и южных ма’наро нечеткое, потому что первые постепенно продвигаются на юг.
– С одной стороны, – сказал мне Тобиас, – это хорошо: постоянный обмен женщинами идет на пользу обоим племенам. Но есть и неудобство: на одной территории происходит смешение некогда враждебных племен. Втайне они еще враждуют. Географическое сближение увеличило опасность конфликтов, которые прежде смягчало расстояние.
Я пытался разобраться в причинах этой закоренелой вражды. Она разгорелась постепенно от вещей, столь маловажных для нас, но имеющих первостепенное значение для бушменов!
Ма’каукау всегда соприкасались с северными группами, главным образом с ма’кунгами; и диалект ма’каукау похож на язык ма’кунгов, одинаковы и яды, и охотничье вооружение. Ма’наро, наоборот, сталкивались с южной группой – ма’сарва, гораздо меньшей, но имевшей свой собственный язык. Несмотря на наличие общих слов, ма’наро и ма’каукау с трудом понимают друг друга. В Европе это затруднение устраняют переводчики! А в буше люди, которые не могут поговорить между собой, обычно косо смотрят друг на друга.
Лечение плевками
Нс успели мы снова собраться в Хапзи, как произошла маленькая драма. Где-то, по направлению к Оква, вспыхнула ссора между ма’наро и ма’каукау – обычный охотничий конфликт! Среди ма’каукау были даже убитые. Эхо этой ссоры достигло Ханзи и вынудило начальника поста действовать.
На место происшествия спешно отправился отряд верблюжьей кавалерии. Отряд вернулся с ма’гонами из Оква, которых нашли близ поля битвы и взяли как свидетелей.
Они шли три дня без воды и почти без еды, ели только то, что сами находили в буше. Я сразу же узнал их стройные силуэты и типичные для них кожаные колпаки. Ма’каукау, первыми отважившиеся прийти отстаивать свои прана, тепло встретили их. Они дали ма’гонам пить и есть, а встречу отметили танцами.
Присутствие на вечере комиссара округа, начальника и солдат поста, наконец, наше присутствие располагало людей так танцевать, чтобы склонить завтра правосудие в свою пользу.
Танец орикса танцевали, прогнувшись, украсив голову обращенными назад рогами, изображая антилопу, пронзающую прыгнувшего ей на спину хищника. Танец животной любви бушмены сопровождали яркой мимикой. Бешеные скачки прижатых друг к другу тел раскрывали нам заключенную в этом танце символику.
Девушки, подкрашенные гематитом, освободились от своих плащей каросс и не оставили никакой другой одежды, кроме короткого, покрытого бисеринками передника. Они пели во все горло, исступленно хлопали в ладоши, содрогаясь от собственного пыла.
Массовые сцены следовали одна за другой. Приближался главный номер – лечение одержимых.
После короткой паузы на середину круга вышли, пошатываясь, два ма’гона. Они теряли равновесие, поднимались и слова падали. Из тени дерева мимозы вышел, отбивая такт, мумка племени ма’каукау. Сухо бряцали его ножные подвески – кастаньеты. Когда он приблизился, одержимые рухнули на песок и не подавали признаков жизни, тогда как танцоры вдруг снова пустились в пляс.
Мумка тем временем отправился в буш. Он сорвал между длинными иголками мутно листья, набил ими рот, добросовестно прожевал их и вернулся на «сцену».
Встав над лежащими, он оплевал их своей жвачкой. Потом мумка начал массировать одержимым животы, их распростертые тела в конвульсиях содрогались. Они попытались подняться. Мужчины им помогали, взяв их под мышки. Встав, одержимые пошли зигзагами на дрожащих логах. Но их походка мало-помалу выправлялась, пока не стала опять нормальной. Глаза их потеряли галлюцинирующий блеск, они вновь обрели дар речи. Сеанс лечения был окончен.
* * *
Мы не узнали решения, принятого англичанами по поводу потасовки ма’наро и ма’каукау, так как уехали раньше разбирательства конфликта. Лично я не беспокоился! Я помнил историю, услышанную мной в первый свой приезд в Маун, в 1948 году. Комиссар округа узнал по радио, что два офицера британских ВВС, вылетевших из Леопольдвиля, не прибыли в Иоганнесбург. Маршрут полета пересекал Калахари, и все посты были подняты по тревоге. Новости распространяются и в лесу. Батавапа рассказывали в Мауне, что англичан на востоке Калахари якобы убили бушмены.
Эго было странно. Наоборот, в историях, которые обычно рассказывали, утверждалось, что больше всего на свете бушмены боятся белых. Осведомителей засыпали вопросами. Они сообщили кое-какие подробности. Дело было так: ма’церекве преследовали раненых жирафов, на которых формально администрация протектората запрещала охотиться. Вдруг в небе появился самолет. Он стремительно снижался, покачиваясь и дымя. Самолет приземлился в буше, поблизости от охотников. Помочь экипажу – значит потерять добычу. К тому же, возможно, спасенные выдадут бушменов властям.
– Теперь, – спросил я комиссара округа, – вы пошлете к ним патруль?
– Зачем? Наказание не вернет жизнь двум мертвецам. Наконец, я сомневаюсь, что они позволят отряду настичь себя!
ОГОНЬ, ВОДА, СНЕГ
В принципе дорога от Ханзи до Мауна продолжалась на северо-восток, до Ливингстона, но там она была практически непроходимой, и на юго-восток, к Серове и Франсистауну. Последний участок был лучше.
Однажды я решил отправиться в Ливингстон. В Мауне подвернулся удобный случай. Самбок, метис довольно приятной внешности, собирался с помощью нескольких парней перевезти партию кож на старом, разбитом грузовике, несмотря ни на что еще находившемся в приличном состоянии. Путь лежал вдоль южного края болот, пересекал огромный Мабабе-пан, окаймляя леса, ставшие роковыми для двух летчиков, потом шел на север, вдоль чрезвычайно мало изученной реки Чобе.
Огонь
Мы двинулись вечером, когда песок бывает крепче. В Мауне перед хижинами беседовали, покуривая, батавапа. Парни Самбока, должно быть, пользовались здесь успехом: то и дело они кивали с машины встречным девушкам.
В лесу уже стемнело. Дорога кончилась. Парни перестал и шутить. Водитель включил фары, а его лицо стало сосредоточенным. К полуночи мы остановились у восточной оконечности болот.
Между тростниками, за уродливыми стволами деревьев и лианами блестела под луной вода. Трескотня лягушек разрывала нам барабанные перепонки. Безжалостно атаковали тучи комаров. Мы быстро вынуждены были возобновить путь.
На рассвете машина уже тряслась по Мабабе-пану. После болотного моря нас окружило песчаное. Дороги больше не было. Теперь достаточно было ехать напрямик, придерживаясь северо-восточного азимута.
Лопнувшая покрышка стала причиной смешной сценки. Наши парии подставили клинья и копали яму, чтобы снять колесо. В это время в сотне метров от нас из-за кустов появилась львица в сопровождении маленького львенка. Звери не видели нас. Самбок схватил свой старый обрез, ствол которого был прикручен к ложу стальной проволокой, а вместо мушки служил крысиный зуб, и, желая удивить нас, трижды выстрелил. Однако пули прошли мимо, и львица спокойно ушла. На неловкого стрелка посыпались насмешки. Выстрелы потревожили два стада гну, голов по триста каждое. Антилопы умчались галопом, и облако пыли долго висело в воздухе.
…Мало-помалу нас снова окружили высокие деревья. Мы опять стали пленниками леса. На стволах, словно соломенные юбки, висели прилипшие сухие травы четырех-, пятиметровой длины – следы наводнений Мабабе-пана.
Целый птичник цесарок зигзагами бежал пород самой машиной. Мы часто вспугивали бородавочников, бубалов и грациозных импал. Из маленького грязного пруда выскочили, ломая ветки, два жирафа. Несколько минут мы видели, как удалились над зарослями их головы.
Камеры Самбока, столь же дрянные, как и ружьишко, все время спускали. А единственный насос работал плохо. Я сообщаю об этом, чтобы подчеркнуть печальное состояние нашей машины перед началом опасного участка.
Сигнал тревоги прозвучал неожиданно: мы заметили беспорядочное бегство антилоп. В общем стаде перемешались все виды. Антилопы бежали на большой скорости, не сворачивая. Вглядевшись, мы увидели вдали огонь. Прошла еще раненая каппа. Больше животных не было. Один только мертвый лес.
На поляне мы столкнулись с бушующим пламенем. Огонь шел прямо на нас. Мы быстро сближались, и вскоре тысячеметровый фронт огня подошел к нам. Ничуть не обеспокоенный, Самбок повернул налево.
Оставив тропинку, грузовик запрыгал на корнях и остановился. Перед нами сплошным потоком ползли змеи. Над нами низко кружились грифы, получающие немалую выгоду от лесных пожаров. По временам грифы резко кричали.
Вернувшись под высокоствольные деревья, мы считали, что обманули огонь, но ошиблись. Он тоже маневрировал! Внезапный поворот ветра погнал его вперед, рассыпая снопы искр.
Мы были вынуждены постоянно подкачивать камеры и вскоре были окружены более или менее тесным кольцом пламени. Машине едва удавалось вырываться из огненных тисков. Если мы по хотели поджариться, то должны были подчиниться Самбоку.
Единственным нашим шансом была лобовая атака. Мгновенно родилась солидарность. Один работал с насосом, остальные лопатами забрасывали песком подступающие языки огня. Самоок, сущий дьявол в этом подлинном аду, разбрасывал горящие угли и змеи.
Мы прорвали стену огня, бензин не загорелся, и мы считали, что выпутались. Увы! То же самое повторялось, не помню уж сколько раз. Только инстинкт самосохранения вел вас, словно роботов, в битву. Мы больше не думали ни о надежде, ни о безнадежности.
Наконец очередное освобождение привело нас в зону, где пожар угасал. Мы выискивали глазами новый очаг, но не находили его. Тишина, не слышно больше треска горящих веток, к которому уже стали привыкать уши. Ночной холод погасил пожар.
Мы проехали еще несколько сот метров, потом Самбок заглушил мотор. Все спрыгнули на землю и повалились навзничь, побежденные усталостью.
Объем бедствия, спущенного с цепи ма’церекве, мог бы, кажется, навлечь на них обвинение в бессовестном уничтожении своего кормильца. Но это было бы клеветой. Несмотря на жаркие перипетии дня, я установил: огонь шел слишком быстро, чтобы повредить высокие и средние деревья. Пламя пожирало только траву, в результате чего на пепелище появятся молодые кустарники. Бушмены произвели всего лишь ежегодную чистку, после которой потучнеют пастбища для антилоп, станет лучше добыча. Сами же охотники, зная о капризах ветра, спокойно держались в сторонке!
Вода
На следующий день мы вышли к берегам Чобе. В Анголе, у истоков, ее зовут Квандо, в низовьях, на последнем отрезке перед Замбези, – Липьяпти. Другого берега реки мы не видели. В ее водах бушмены ма’хукве ловят рыбу, а в прибрежных рощах охотятся.
