Текст книги "Черный козерог"
Автор книги: Франсуа Бальзан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Мы пересекли территорию, опустошенную слонами. Приходя пить и радуясь утолению жажды, они ломали мопани и мимозы, оставляя в покое только могучие баобабы.
На большой равнине мы попали в самую середину большого стада примерно из полутора сот черных водяных козлов, вожак которых, старый самец с бородкой, остановился разглядывая нас, но не давал приказа к бегству.
И вот наконец мы перед водопадом Виктория – торжествующим потоком воды, который заставил забыть недавние языки бушующего огня! Наши люди, никогда до этого не выходившие из сухой Калахари, были ошеломлены роскошными каскадами воды. Они без конца подставляли свои тела под мелкие струи и созерцали яркую радугу, зажженную солнцем в водяных брызгах.
Водопад Виктория (высота 130 метров) – одно из чудес света, открыт только век назад, в 1855 году, английским исследователем Ливингстоном. Приближаясь к обрыву, Замбези бьется о свои последние острова, особенно о наиболее выдвинутый к водопаду – тот, где знаменитый путешественник выгравировал свои инициалы Д. Л. Охваченная паникой рыба становится легкой добычей смелых рыбаков, рискнувших на пирогах войти в бурлящий поток. Потом река низвергается с высоты ста метров, и падающая вода уносится с пеной в лабиринт скал.
Большие тушканчики
В другой раз я отправился из Мауна в Серове.
По этой дороге издавна осуществлялась связь между двумя землями бечуана – Батавана и Бамангвато. Но дорогу забросили, как только провели прямое шоссе из Мауна в Франсистаун, которым теперь предпочитают пользоваться, чтобы выиграть время.
После Мауна русло болотного протока Тамалакане разделяется на два рукава: первый, Нгабе, впадает на юго-западе в озеро Игами, второй, Ботлеле, идет на юго-восток и, если по пути его не выпьют пески, достигает порой озера Дау, а потом солончаков высохшего озера Макарпкари.
Итак, я преодолел Ботлеле. Хотя был сухой сезон, вода в реке струилась. Поток был неглубоким, но широким. После этого мы поехали вдоль реки. Песчаная равнина была мягкой, как тальк. Река углубляла свое русло и становилась уже. Мы свернули от берега, чтобы срезать излучину.
Единственными хозяевами этой слегка холмистой местности были дрофы. Они то блуждали в рассеянности, то, поверяя ветру свою печаль, стояли так неподвижно, что казались статуями.
Мы расположились лагерем на открытой местности. Впечатление отверженности от мира живых не покидало нас. Мы не гасили фары – так ночь казалась менее мрачной. По вот, как по мановению волшебной палочки, одна, две, сотня рыжих мордочек показались в луче света. Зверьки падали, подпрыгивали, перебегали дорогу друг другу. Это был как бы непрерывно возобновлявшийся фейерверк, нет, скорее ошеломляющий балет. Приблизившись сбоку, мы наблюдали за сарабандой зверьков.
Они не были так меланхоличны, как дрофы! Необычный свет в пустыне привел их в восторг, и, не пытаясь узнать причину итого света, они вволю наслаждались фантастическими прыжками.
По виду зверьки напоминали маленьких кенгуру: короткие передние и длинные задние лапы позволили им совершать молниеносные прыжки. Голова же роднила их с зайцами, по по весу они были раза в три больше зайцев.
Чтобы рассмотреть их поподробнее, мы убили из револьвера одного зверька. Это был капский тушканчик, helamys или pedetes cafer – один из специфичных для пустынь и саванн Южной Африки грызунов. В течение сухого сезона они спят в глубине своих нор как сурки; если бы сухой период не подошел к концу, мы бы ни за что их не встретили. Кормиться травой тушканчики выходят только по ночам.
Мы снова выбрались к Ботлело. Она еще несла немного поды. На зеленеющих берегах строился пост Верблюжьего корпуса и стоили соломенные хижины аборигенов. Это был Ракопс.
Река все больше и больше мелела. В межень она не доходит до озера Дау, расположенного в сорока километрах отсюда. Мы нашли это озеро высохшим.
Окружающий буш был территорией бушменов ма’хура, внимательно наблюдавших за близким к ним устьем Ботлеле – депрессией Макарикари. Они приметили, что антилопы любят растущую там молодую траву солончаков. Ма’хура знали наперечет места, где в изобилии мирно пасутся антилопы. Используя для маскировки малейшие белесые барханчики, применяя разнообразные обманные движения, бушмены устраивали смелые экспедиции к этим пастбищам.
Снег?
Макарикари я собрался посетить, отправившись из Франсистауна в Маун по новой дороге, которая проходит вдоль северной оконечности солончака.
Надвигалась ночь – самое благоприятное время для наслаждения бескрайним открытым пространством. Не было никакой преграды холодному ветру. Не возвышалось ни одного препятствия. Ковер из кристаллов соли скрипел под колесами. Мы не различали неровностей местности. Только ускоренный или замедленный ритм мотора сообщал, спускаемся мы или поднимаемся. В сгустившемся тумане я смутно различал очертания животных. Остановив машину, я вышел из кабины.
Очарование стало полнее. Мои бесшумные шаги не нарушали глубокой тишины. Легкость воздуха пьянила.
Пара канн и их оленята подняли головы и вновь принялись щипать траву, В другом мосте приплясывающие гну, такие раздражительные дном, равнодушно смотрели на меня. Один шакал в отдалении сопровождал нас. Чуть подальше шла гиена. Одни звери вышли из окрестных степей попастись, другие – съесть этих животных.
Мое движение по прямой линии без подозрительных остановок успокаивало животных. Я не беспокоил ни ориксов, смутно различавшихся на фоне холма цвета слоновой кости, ни самку бубала, кормившую молоком своего малыша. Зебры, которых я не раз вспугивал в буше, думали только о том, как бы наесться. А внезапное бегство далекой, неразличимой массы каких-то животных было, вероятно, вызвано очередным маневром льва.
Встала луна, оживившая Макарикари. Вся его поверхность искрилась. Этот пан в свадебном наряде был непостижимым феноменом в центре враждебного Калахари. В свое время в Финляндии меня заворожили бесконечные снежные пространства. Это впечатление повторилось под тропиком Козорога. Пейзаж был уже неземным, а словно какой-то девственной планеты. «Ночь – это обиталище…» – писал Сент-Экзюпери. Здесь, на соляных плитках, под кровом усыпанного звездами небесного свода, она была сказочным белым обиталищем.
У меня не было никакого ориентира. Да и как бы я его отыскал ночью?
Чтобы вернуться к машине, я попытался ввериться только инстинкту, этому шестому чувству, атрофировавшемуся у пас, по сохранившемуся у бушменов. Я свернул наугад, предполагая, что иду верно.
Туман сгущался. Я пересекал хаммам[12] посередине. Находившиеся неподалеку от меня стада антилоп стали возвращаться в пустыню. Придерживаясь избранного направления, вскоре я различил края пана. Там виднелось черное пятно. То были грузовик и банту, которому надоело ждать меня, он решил отправиться на поиски и сам заблудился!
Макарикари имеет около 100 километров в ширину при глубине 80–90 метров. Кроме пересыхающей Ботлеле на юге в него впадает еще одна река на севере – родезийская Ната с более регулярным стоком. Вся поступающая вода испаряется и отлагает соль.
В 1958 году по дороге в Маун я пролетал над большим паном днем на маленькой «Сессне», Это было еще в сухой сезон. Под самолетом, летевшим на бреющем полете, галопом, плечом к плечу шли гну. Одна из антилоп, уставшая от бега, остановилась и брыкалась на месте. Сотня ориксов, запрокинув назад свои длинные рога, свыше километра сохраняла аллюр атаки, потом все стадо остановилось и ориксы уставились на наш самолет,
КОРОЛЕВСТВО[13] БАМАНГВАТО
В числе бечуана, два или три века назад пришедших в Калахари, были и бамангвато, которые заняли восточный район с хорошими пастбищами. Но их двоюродные братья «зубастые» баквена («люди крокодила») выжили их оттуда, заставив уйти в северные болота, где они остались жить под новым именем – батавана.
Второй волне бамангвато, более мощной, а может быть более счастливой, удалось устроиться рядом с баквена. Отсюда они больше никуда не уходили. Эти люди сохранили свое изначальное племенное имя. Именно у них, в Серове, разместилась столица освобожденной Ботсваны[14].
Один из королей бамангвато, Кхама III, прославился тем, что пресек вольность нравов, составил кодекс законов о собственности и стал поощрять христианство. Его королевство посещали миссионеры, прежде всего из близкого Трансвааля. Он умер в 1923 году в патриархальном возрасте девяноста трех лет. Принц Уэльский приезжал на открытие памятника Кхаме, так как он чистосердечно сотрудничал с британской администрацией. Его сын, Сегкома II, правил только два года, до 1925 года. Затем на престол вступил четырехлетий сын Сегкомы, но ему пришлось под опекой регента подождать немало лет, пока он смог стать Кхамой IV.
Когда молодой принц учился в Лондоне, то познакомился с британской девушкой Рут Вильямс, которую затем привез к себе в страну и в 1948 году пожелал на ней жениться…
Британская корона забеспокоилась. По многим причинам англичане считали более предпочтительным, чтобы королевой была чистокровная бамангвато, а не белая женщина.
Вспыльчивого Кхаму вызвали на переговоры в Великобританию, которые продолжались довольно долго. Власть тем временем передали регенту Чокеди. Но регент был недалеким правителем. В стране начались народные волнения, и британский комиссар округа взял правление в свои руки.
Время всегда все улаживает. В конце концов Кхама смог вступить в законный брак с избранницей своего сердца. А когда Англия под давлением населения Бочуаналенда вынуждена была предоставить независимость этой стране, Кхама был назначен главой государства… Вместо того чтобы быть королем Кхамой IV одного племени бамангвато, он теперь президент республики… но гораздо более обширной республики[15].
Я жил в Серове. Окружающие Серове невысокие горы заставили меня вспомнить об Аддис-Абебе. Местность очень напоминала Эфиопию. Три или четыре тысячи хижин с коническими соломенными крышами, дымящими как абиссинские тукули. Улочки, заполненные медлительными людьми, козами, собаками, курами. Приятные и неприятные запахи пропитывали теплый воздух. Страна тогда еще была политически нестабильной: то здесь, то там белое пятно военной палатки вызывающе светлело среди соломенных хижин.
Где бы я ни бывал, завербовав бечуанов в свои отряд, я всегда обнаруживал у них прекрасные качества. Это честные, добродушные люди. Земледельцы и скотоводы, они не презирают охоту, но у них почти нет охотничьих способностей, за исключенном племен бакалахари и байейе.
Люди они смелые, но страх перед львом у них врожденный. Когда я на Юге отправился от моста аварии в Лехутуту, ни один «бой» из бечуанов не решился сопровождать меня. Нужно прибегнуть к сильным средствам, чтобы заставить бечуана пойти ночью в буш!
Правда, они объявляют войну льву, истребляющему стадо, по в борьбе пользуются исключительно ловушками, столь же сложными, сколь и неэффективными: часть антилопьей туши помещают в круг, образованный кустами колючек. В круг нет другого входа, кроме узкого горла, где в песке прячут клапанный механизм. Обычно попавший в западню лев уносит ловушку на себе, бросая антилопу, и становится опаснее прежнего.
На севере Калахари я вынужден был убить такого льва, в актине которого было девять принадлежавших африканцам коров. Мы его настигли в нескольких километрах от западни, и «хомут» не помешал ему еще довольно хорошо прыгнуть!
Зато у бечуанов есть добрые качества оседлых народов. Они заботятся о своих хижинах, о своих приподнятых над землей хлебных амбарах, о своем скоте; они хорошие кузнецы и корзинщики. Я также видел, как ловко вырезают они статуэтки животных из твердого дерева или из легкой, как пушинка, бальзы. Довольно тонкие черты, умеренной толщины губы и часто очень светлая кожа резко отличают их от внешнего облика представителей народов бассейна реки Конго.
По сравнению с многочисленными племенами Юго-Западной Африки население Калахари представляет собой однородную расу.
На территории Калахари в 1967 году открыли алмазы (близ озера Дау), богатейшее медно-никелевое месторождение (на востоке, на границе с Южной Родезией). Руды цветных металлов активно ищут также западнее озера Нгами. Все это создает предпосылки для будущего экономического развития страны.
Обозрев южные, западные и восточные районы Красной степи, мы теперь поговорим о северных территориях, наиболее контрастных. Там, в покрытой тем же самым песком степи, появляются высокие деревья, обильная фауна; здесь больше воды, значительная часть площади занята болотами Окаванго. Это владения батавана.
Я предлагаю читателю пойти на север по диагонали, но которой когда-то в Окве я поклялся пройти на лучшей машине, чем наш бедный поврежденный джип.
БОЛЬШАЯ ДИАГОНАЛЬ
В этот район направилась экспедиция Маршалла. В ее составе было пятнадцать человек, включая проницательную наблюдательницу Элизабет Маршалл Тейлор, южноафриканского ботаника, представителя властей протектората, двух пассажиров-американцев, механиков и обслуживающий персонал.
Объектом их исследований были поросшие кустарником равнины, вытянувшиеся вдоль сухого русла реки Окна, и более южный участок, где маленькие группы бушменов ма’гикве живут собирательством и охотой на мелких животных. Работа, которую Элизабет Тейлор выполнила там и описала в книге «The Harmless People», несравненна.
По у меня был совсем другой план: пересечь девственный буш по прямой линии Молепололе – Ханзи. Рейд предстоял серьезный. Расстояние по прямой линии составляло 500 километров, но на местности неизбежные серпантины увеличивали дистанцию по крайней мере на 30 процентов.
Я купил в Йоханнесбурге новый «Виллис Оверлэнд», специально сконструированный как вездеход. Машине нужен был первоклассный техник. Мой 24-летний друг Лоррейн Потгитер, сотрудник фирмы «Лейлэнд Альбион», с энтузиазмом принял мое предложение. Он любил свою профессию и обожал приключения. Лоррейн обкатал джип и установил на нем запасные баки вместимостью 300 литров горючего и 80 литров воды.
В противоположность Маршаллом, работавшим в сухой сезон, мы отправились в путь в марте, в самый разгар сезона дождей. Следовательно, машине предстояло продвигаться через густую растительность – высокую траву. Мы рассчитывали, что нам удастся пополнять в пути запас воды, поэтому не надо было везти лишний груз – машина и так была сильно перегружена. Все было высчитано верно, даже слишком верно. Но не старик ли Паскаль говорил: (Надо жить с риском»?
Система ориентации была простой и точной: черные гуттаперчивые солнечные часы, приклеенные к капоту под вертикальным штырьком. Каждый час я должен был указывать Поту сектор, в котором ему надо удерживать тень стрелки. Мы не должны были уклоняться от линии юго-восток – северо-запад.
7 марта 1958 года мы выехали из Молепололе – столицы царька баквена. Назавтра мы достигли деревушки Кудумалаишве, где надеялись нанять кого-либо из местных жителей. В буше он бы оказался весьма полезным. Но ни один местный банту, ни одни бушмен из вырождавшейся деревушки Салатве не захотел поехать. Они слишком боялись хищников.
В ту ночь мы разбили лагерь под гнусным, пронизывающим дождичком. Перед нами возвышалась зеленая стена, которую предстояло наутро атаковать всего двум белым. Но эта перспектива нас не беспокоила. Она только подстегивала наш пыл. Если нам суждено победить, мы сделаем это без чьей-либо помощи.
Пауки и шакалы
9 и 10 марта с рассвета до сумерек шла битва с. непроходимым лесом, Мы объезжали крупные деревья и крушили мелкие. То и дело попадали в замаскированные травой шакальи норы. Одна из этих ловушек стала роковой: мы вытащили из нее джип только с помощью рычага, каким стал ствол дерева. Я как противовес балансировал на одном конце, Лоррейн Пот возился у другого, вставлял клинья и командовал.
На нас сыпались сломанные ветки, а с них – насекомые. Огромные, круглые желто-черные пауки, протянувшие от дерева к дереву крупную паутину, похожую на пластмассовую сеть, дюжинами падали на нас, обдавая сладковатой слизью. Порой у меня на коленях обалдевший богомол вращал маленькой головкой со сферическими глазами. Дукеры, куду и другие антилопы прыгали менее чем в двадцати метрах от капота.
Разгружая машину, чтобы вытащить ее из ямы, в которую она попала, мы не заметили, как под колючки закатился бидон с водой. Там он и остался! Когда пропажа обнаружилась, мы отъехали уже далеко, и было невозможно вернуться, потому что джунгли опять смыкались на нами.
Потеря была серьезной, но мы не падали духом, а уверенно продвигались вперед, ориентируясь по своим солнечным часам. И я рассчитывал обнаружить на первых же полянах ростки дынь.
Мы были отданы на милость буша, объятия которого сжимались вокруг нас, вместо того чтобы раскрыться. И жестокий страх наполнил наши души, хотя мы не хотели в этом признаваться друг другу, когда вечером глушили мотор. Я думаю, что, если бы какое-нибудь человеческое жилье оказалось поблизости, мы бы помчались к нему со всех сил. Так же однажды близ Оквы раненый ма’каукау искал убежища у моего огня…
Трубка – лучшее средство, отвлекающее от черных мыслей. Мы закурили, поглядывая на свой маленький костер и обменивались короткими репликами.
Вдруг я услышал голос, много голосов… Потрескивал сухой кашель. Может быть, нас учуяли бушмены и от волнения напрягают свой речевой аппарат, издавая свои щелкающие звуки. Нами овладела надежда встретить людей. Но шум, сопровождавший эти шепоты, быстро прояснил дело. Этот шум издавало стадо горных прыгунов, продиравшееся сквозь кусты.
Их заинтересовал костер. Прыгуны бродили минут пять вокруг него и затем ускакали.
Дыни, убежавшие люди, жирафы
Но вот 11 марта мы вышли из леса в огромную степь, усеянную дынями, которые бушмены окрестили «к’ан». Ощетинившиеся маленькими рожками, желтые, размером с грейпфрут, они значительно лучше, чем саммы. Мы наполнили соком несколько пустых бидонов. А в трех-четырех километрах от этой плантации открыли другую, гораздо лучшую. В окрестностях встречались к’ан и кучо – трюфели песков.
Здесь стояли четыре хижины. Их только что оставили обитатели. Пепел костров был еще теплым. Вероятно, нас выдал шум машины, обратив бушменов в бегство. Именно поэтому там, где можно, я предпочитаю передвигаться пешком!
Попятно, почему бушмены устроили здесь временное жилище: повсюду в окрестностях бродят чующие дыни ориксы. Бесподобное охотничье хозяйство! И дичь, и собаки питаются одними и теми же дынями.
Продвинувшись еще на несколько километров вперед, мы скрылись под высокой красной травой пана, над которой возвышались живые «Эйфелевы башни» – жирафы. На 23-м градусе широты! Это казалось абсолютно невероятным: жирафов не встречали в Калахари южнее 19 градусов. Все послеобеденное время мы видели на песке их следы. А под группой деревьев нашли даже следы столики жирафов.
…12 марта мы продолжали ехать по травяной равнине. Она причиняла джипу еще больше неприятностей, чем буш. Его мы ломали, прорывали, проходили. А травы хотя и были врагом податливым, их пучки гнулись, не разрываясь, но они сдерживали нас, набиваясь за решетку радиатора, доводя воду в нем до кипения. Поросший лесом участок вырисовывался на горизонте почти как убежище.
Лес манил не только нас: там мы застали пять жирафов. Они были ближе чем в тридцати метрах, но мы увидели только тела: головы были где-то вверху над верблюжьими колючками, хорошо прозванными на африкаансе «жирафий терновник». Увидя нас, жирафы с большим шумом пустились наутек.
Так далеко на юг жирафы, я думаю, заходят крайне редко, они неизвестны большинству жителей этих краев. Жирафы – охраняемые животные, но их легко убить: они наивны, и охотникам легко обмануть животных. Браконьеры-бушмены не любят хвастаться своими охотничьими успехами…
Потоп в Калахари
13 марта погода испортилась. Мои солнечные часы погасли. Я вынужден был каждые полчаса смотреть сквозь черные очки на небо, отыскивая солнце в наиболее светлой части облаков и рукой указывая курс.
Переутомление убило аппетит, и мы выбросили подстреленных накануне куропаток. Дыни больше не попадались, а наш запас дынного сока испортился. Мучила жажда.
В довершение несчастий проклятый куст морротуа, из которого бушмены делают луки, наносил повреждения нашим плотным покрышкам. Счетчик больше не внушал доверия. Пройденный километраж намного превышал расстояние по прямой. Не сбился ли я с пути?
Пошел мелкий дождик. Поспешно выставленные стаканы, тарелки и резиновый матрац собрали два литра воды.
День 14 марта также занимался пасмурный. Характерная для района Ханзи растительность все не показывалась. Я понял, что сбился с пути, и решил повернуть машину на запад. Мы проехали 40 километров. Пейзаж не менялся. Но что случилось? Ориксы, саблерогие антилопы и каппы спешно перебирались на юго-запад. Степь пустела. На рассвете 15 марта небо стало чернильным, Ориентир по солнцу мы взяли только при выезде. Потом солнце скрылось за черной завесой облаков. Мы катили наугад.
Все еще была полутьма. Мы чувствовали, как приближается гроза, толкнувшая антилоп к переселению. С фантастическим буйством гремел гром, полыхали молнии. Потом начался потоп. Нескольких минут было достаточно, чтобы степь превратилась в озеро.
Уровень вскоре поднялся до подножки нашего стального островка. Мы, сняв рубашки, шорты, приняли душ, а затем напились досыта. Отведя душу, мы подумали о следующих днях и наполнило водой бочонок.
Потом вернулись на свои места под откидным тентом и стали созерцать спектакль. Он длился пять часов под монотонное тиканье «дворника». Мы больше не узнавали Пустыни Жажды. Не голубь с оливковой ветвью[16] объявил нам о наступающем затишье, а грифы, искавшие утонувших зайцев и крыс, как в других местах они летают над пожарищами.
К счастью, пересохшая земля быстро впитывает воду. Не прошло и часа после дождя, и мы вновь двинулись в путь. Но позднее, остановившись на ночевку, мы долго не могли разжечь костер. К тому же комарье в тот вечер просто взбесилось.
16 марта я инстинктивно выбрал курс прямо на север. Менее чем через 15 километров мы наткнулись на следы коров и грузовика. А вскоре мы ужо входили в ранчо Дроцкого – пионера Ханзи.
Лицо пионера
Разрядка была слишком резкой для Пота и для меня. Мы сразу перешли от непрерывной девятидневной борьбы к беспечной жизни. От голода – к столу, на котором дымился в настоящих чашках настоящий кофе… Мы были сбиты с толку такой переменой и некоторое время мимикой изображали, что по можем поверить в реальность этой простой, по чистой комнаты, в молчаливую услужливость миссис Дроцки, в присутствие самого старика. Он остался крепким, несмотря на совсем седые волосы и бороду. У него были голубые глаза и взгляд ребенка, сохранившийся нетронутым даже после богатой приключениями жизни.
Жена его была именно той женщиной, которая подходила ему: внимательная, скромная, его эхо и его подруга. Как все те женщины, что знавали в молодые годы героические времена Южной Африки. Волнения и прогресс современной эпохи ее даже не коснулись! Ее мысли были о прошлом и о человеке, который и сегодня еще напоминал ее это прошлое…
Ранчо называлось «Купца» (от «ца» – вода на языке ма’наро и «кун» – сокращенно от «кунг», то есть бушмен, – бушменская вода).
– Вода, – сказал мне Дроцки, покусывая трубку, – здесь только в шестидесяти футах от поверхности, в известняках. А вы ведь знаете, на какой глубине она находится в других местах Калахари?
– Да, в 300 футов. Я думаю, что ма’наро удалось здесь добраться до воды, как это позволяет предположить название вашего ранчо? Вы их выселили?
– Что вы! Земля у них осталась. Я даю работу тем, кто хочет ее получить. И многие хотят! Весь мой персонал – ма’наро. Мы хорошо ладим друг с другом. Я говорю на их языке и понимаю буш так же, как и они. Моя жена зовет меня белым бушменом.
Могли ли мы не остаться подольше у человека, который мог оценить проделанный памп путь и поделиться своим чрезвычайно богатым опытом? Но меньшей мере два кофейника уже исчезли в наших желудках. Постепенно Дроцки вернулся к нашему путешествию. Он расспрашивал, какие растения и каких зверей мы встретили. Любое паше сообщение пробуждало в нем воспоминания. Но с наибольшим удовольствием он, казалось, говорил… о солнечных часах.
– С таким прибором вы всегда можете быть уверены, что доберетесь куда вам нужно. Когда я иду далеко в буш, то не беру других приборов для ориентировки. В больших переходах я всегда пользовался куском картона с воткнутой иглой!
Мы попросили своего гостеприимного хозяина рассказать о своих странствованиях.
– Мне придется слишком далеко возвращаться в прошлое.
– Старые истории могут быть интереснее новых.
Он набил трубку. Вечно молчаливая миссис Дроцки в пятый или шестой раз наполнила чашки. В окне показалась голова ма’наро, и добрая женщина сделала ему знак не беспокоить хозяина.
А у того глаза блуждали… Он готовился рассказать любопытную историю!
Молодой человек и его быки
«Надо вам сказать, что я прибыл в Ханзи вместе со своим отцом в числе самых первых поселенцев. В 1898 году… Его родители остались в Польше и, должно быть, умерли, потому что он уже долгое время не получал известий от них. Отец основал это ранчо, чтобы иметь возможность позднее оставить мне средства на жизнь.
Мы вырыли колодец, построили маленький дом для себя и большой крааль для быков. Однако у нас их было сначала немного. Прежде надо было убить хищников, которые орудовали здесь, а затем установить контакт с бушменами, отучить их нападать на наших животных, привлечь их себе на помощь.
Фортуна нам улыбнулась. У нас была по меньшой мере тысяча голов скота на 10 тысяч моргенов (11700 гектаров), когда не свирепствовал ящур.
Отец предоставил мне распоряжаться стадом. Он знал, что я любил скот и верховую езду. И когда в 1913 году он решил продать 260 голов в Южно-Африканский Союз, он поручил мне сопровождать стадо.
Покупатели были в Лутле; от нас это 250 миль (400 километров) по прямой линии. Немалое расстояние! Не думайте, что в те времена мы могли рассчитывать на ма’наро. Они никогда не соглашались уходить далеко от своего племени. Итак, я отправился один. Одни человек и двести шестьдесят голов скота… Я пошел почти без припасов, если не считать маленького мешка с мукой. Буш должен был кормить меня. Я знал все его секреты. Ведь я воспитывался вместо с бушменами… Отец не сомневался в успехе, и на прощание он мне бросил только: «Иди, мальчик, удачи тебе!»
В первый день самое трудное было заставить быков попять, что я веду их не на пастбище, а в путешествие. В конце концов они повяли, что их вывели не пастись, что они должны идти, и они пошли удивительно кучно, не отставая.
Животные сопровождали меня, как собаки своего хозяина. Мой размеренный шаг увлекал их за собой. И руководимый маленькими картонными солнечными часами, я не отклонялся в сторону. А ведь ваш рейд длился двадцать восемь дней…
Дни были так похожи друг на друга, что я перестал их считать, просверливая только каждый вечер еще одну дырку в своей картонке; так отмечают на прикладе карабина каждую убитую антилопу.
Переходы были разделены на два этапа: утренний, с рассвета до 11 часов, самый длинный; вечерний, короткий, с 13 до 17 часов. Я останавливал стадо в самые жаркие для марша часы, чтобы оно паслось, потому что ночью я не мог следить за скотом, а темнота наступала вскоре после того, как я устраивал ночлег.
По пути я не пропускал ни одной к’ан. Я выкапывал мясистые корни, луковицы и даже несколько раз крупные трюфели к’аука, чему меня научили в свое время ма’наро. Так я заботился об обеде! Дыни же давали мне питье. Время от времени мне удавалось подстрелить дрофу или маленького козленка.
В полдень, как я уже говорил, скот завтракал. Трапеза двухсот шестидесяти животных стоила мне забот: ведь животные не желали пастись друг подле друга из страха, что соседи съедят их дыни или траву. Они бы разбрелись по степи, если бы не собаки, которые кусались, как черти, и я мог спокойно вздремнуть. К тому же в эти часы не надо было бояться хищников.
Но в сумерках все было по-другому. Я торопился разжечь костер, запасшись большущей кучей сухих деревьев. Эти часы были самыми прекрасными в моем долгом путешествии. Они и сейчас еще мне дороги. Собакам не было нужды лезть из кожи. Скот сам сосредоточивался вокруг меня. Они чуяли опасность. Инстинктивная потребность в защитнике толкала стадо к человеку, к жаркому пламени нашего общего очага.
Окружив меня величественными шеренгами, коровы, стоя или лежа, пристально смотрели мне в глаза. Они, казалось, говорили, что рассчитывают на меня. Они меня любили, и я их любил. Они хорошо знали мой голос. И разве не сказано в Евангелии, что пастырь узнает свое стадо, и оно узнает его. Это как раз про пас. Моим коровкам не хватало только слов…
Собаки вытягивались подле меня и отдыхали от своих сторожевых обязанностей. Я делился с ними кукурузной кашей и соком к’ап. И костями, если у меня была дичь.
Помимо основного костра поодаль от него я разжигал еще несколько и три-четыре раза за ночь вынужден был подниматься, чтобы поддерживать их. Это было нетрудно: я просыпался автоматически. Я так привык к этой обязанности, что, мне кажется, выполнял ее во сне.
Если раздавался крик хищника, стадо инстинктивно жалось ко мне, к пламени моего костра. Вспоминаю большие рога, устремленные на меня взгляды, тепло, исходившее от животных, запах стойла… Я никогда не мерз. Я никогда не чувствовал себя одиноким.
Но то, что казалось хорошо мне, было мучительно для животных. Они испытывали танталовы муки. Им докучали гиены – эти трусы, на лету выхватывающие добычу и немедленно отступающие.
Чем больше мы продвигались вперед, тем больше я привязывался к бушу и к своим коровкам. Я не мог и подумать о близком дне, когда все это кончится.
…Между тем я прибыл в Лутле. Здесь стояло всего несколько бедных хижин, среди которых заведение торговцев выделялось своим шумом. Со всех сторон шли стада, их оценивали оптом, платили наличными. Мое стадо затерялось в этом разношерстном потоке. А я, продав его, вроде бы совершил святотатство. Во взглядах моих коров я питал упрек, когда их смешали в краале с другими. Их ждал последний переход – на бойню. Я был подавлен.
Свистнув собак и отказавшись от предложенного пива, пустился в обратный путь. Скорбь по товарищам в трудной дороге душила меня…
Тогда я был молод! Впоследствии я много раз продавал скот, по расстраивался меньше. Очерствел, что ли? Но о продаже в Лутле всегда вспоминаю с болью!»
