Текст книги "Черный козерог"

Автор книги: Франсуа Бальзан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Это было уже тогда, когда Южно-Африканский Союз решил установить первую веху протектората: в 1917 году майор Мэннинг, комиссар по делам туземцев, обосновался в Опдангве. Именно он спровоцировал Мандуме, нарушив недавние обещания бескорыстной дружбы. Мэннинг же срочно вызвал военные подкрепления. Мандуме сначала только смеялся над комиссаром. Но не тут-то было: прибывшие вскоре солдаты разбили его отряд, а сам Мандуме был убит в бою.

Кем были овамбо?

Немецкие ученые Бауманн и Вестсрмани причислили овамбо к замбезийскому кругу матриархальных земледельцев, в то время как герреро, почти одновременно с ними пришедшие в Южную Африку, родственны земледельцам пило-хамитского патриархата. Овамбо более или меньше перемешались с охотниками буша – в итоге в них сочетаются врожденные черты оседлых жителей и приобретенные черты динамизма, свойственные непоседливым охотникам. Те же немецкие этнографы, долго жившие среди овамбо, считают, что у них много признаков древней эфиопской крови.

После этою краткого научного вступления я вновь открываю свои записные книжки на страницах, которые наскоро исписывал, вернувшись из охотничьего бара в Виндхуке.

Охотники, посещавшие этот бар, были грубыми, неотесанными людьми, не слишком-то обходительными. Они не потерпели бы моего присутствия за соседним столом, если бы я вмешивался в их беседы, Я был до некоторой степени анонимным посетителем, пришедшим откуда-то со стороны, который не мешал им обмениваться своими маленькими тайнами и вообще не слишком напоминал о своем присутствии. Я старался воспроизвести в своей записной книжке все, что слышал, все их отрывочные рассказы.

Главным действующим лицом этих застольных бесед был самый старший из охотников со шрамом на правой щеке. Обращался он преимущественно к рыжему, самому младшему из трио, который считался метким стрелком.

– Где ты сработал свою пару львов? – спрашивал он у молодого, – Сразу самца и самку… Это редко случается. Тебе повезло.

– В двух днях пути юго-западнее Ондангвы. Знаешь? Немного севернее Этоша-пана. Антилопы там водятся в изобилии, следовательно, есть и хищники. У львицы не было маленьких; должно быть поэтому она охотилась со споим супругом. Удачный выстрел, ей-богу. Мой черный слуга и я притаились в кустах, выжидая, пока к нам приблизятся пасшиеся невдалеке ориксы. Но парочка львов тоже хотела полакомиться ориксами. Мы увидели, как львы ползут метрах в пятидесяти от нас. Пожертвовав ориксом, я убил льва со львицей – двумя пулями.

– Известное дело, ты не рохля! Я сам убил льва в тех краях… лет тридцать назад. По чего вы, молодые, больше не увидите, так это того, что ожидало нас по возвращении с охоты в деревне наших загонщиков…

– Ну да! Мой слуга приводил меня к своим хижинам.

– Та-ра-та-та! Никакого сравнения. В «мое время» по было дураков искать их жилье. Так мастерски овамбо маскировались! Выпало, продираешься сквозь густой кустарник – и вдруг налетаешь на загородку: входишь в лабиринт, скрывающий соломенную хижину вожди. Многочисленные коридоры оканчивались маленькими площадками – для молотьбы, для хлебных амбаров, для пивных погребов. Удобные домики: низкие, с соломенными куполами крыш и глиняными стенками. Снаружи бывало сорок градусов жары, а внутри – всего градусов двадцать пять.

Его рыжий товарищ, у которого побелели лишь одни виски, несмотря на преклонные годы, всегда брал слово после человека со шрамом. Он сказал:

– Хорошие были времена… И когда мы приносили мясо, то нас принимали по-княжески. Индуба упаивал нас пивом. У него было одиннадцать или двенадцать жен, голых до пояса, со склеенными глиной волосами, куда вставляли кусочки коры, вырезанные в форме рогов. Может быть, потому в форме рогов, что старый вождь, несомненно, был рогоносцем! Его супруги были кокетливы, но не очень красивы.

Охотник со шрамом кашлянул:

– Хм! Свободны они были потому, что при женитьбе овамбо не платят за невесту и поэтому девушка чувствует себя менее связанной обещанием.

…Современный Овамболенд не похож больше на образ, представший перед нами в рассказах двух старых, опьяненных черным пивом охотников, когда в назидание молодым они вспоминали свою юность…

Невероятное богатство открытых здесь месторождений полезных ископаемых, ввод в эксплуатацию крупных медных и свинцовых рудников, где добывают также серебро, кадмий, германий, обеспечили работой десятки тысяч бывших скотоводов-овамбо.

Первобытнообщинный строй постепенно начинает уходить в прошлое…

К главе 1

Рис. 1

Гнездо «птиц-республиканцев» на юго-западе Калахари

Рис. 2

Военный танец шангани

Рис. 3

Дюны прибрежной пустыни Намиб

Рис. 4

Южная Африка

Рис. 5

Деревня овамбо

Глава вторая

КАЛАХАРИ, КРАСНАЯ СТЕПЬ

«Сахара» Юго-Западной. Африки. Встреча с ма’сарва. Бакалахари. Дальше на север. Погибший Город Фарини и горы Цодилло. Возвращение в пограничную зону Ханзи. Огонь, вода, снег. Королевство бамангвато. Большая диагональ. Королева батавана. В поисках бушменов ма’букакуэ. Болота: африканская Полинезия. Прощание с бушменами

В 1948–1958 годах я объехал всю Красную степь. В этой главе я излагаю то, что видел своими глазами, то есть только факты, пойдет ли речь о людях, растениях или фауне Калахари. Закапчивается глава описанием жителей пустыни – бушменов.

«САХАРА» ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АФРИКИ

Калахари почти повсюду покрыта кустарником, а по соседству с озером Игами и теряющимся в известняках руслом Окаванго – даже высокоствольным лесом. Но на юго-западе Красной степи есть абсолютно безводный «мешок» между сухими руслами Молопо и Носон. Когда я впервые приехал в Южную Африку, мне описали этот «мешок» как точную копию Сахары.

Никто никогда не пересекал этот уголок Калахари; ни одно человеческое существо, даже бушмены, но рискнуло туда забраться. Там нет ничего, кроме носков, столь же опасных, как в Намибе. Выло бы безумном пытаться проникнуть туда.

Другой рекомендации мне и не надо было, чтобы решиться на путешествие. Да и можно ли делать столь категорическое утверждение, если никто там не был? Беспокоили, однако, вопросы техники. В то время еще не существовало автомобильных камер с регулируемым давлением, необходимых для движения автомашин по песчаной пустыне. Кроме того, выяснилось, что очень трудно достать вездеход с двумя ведущими осями; впрочем, и для него упомянутая проблема оставалась бы в силе. Наконец, казалось на первый взгляд невозможным набрать верблюдов и проводников в район, совершенно лишенный воды.

Без особых надежд я добрался до Цабонга. Я знал, что в Цабонге есть несколько верблюдов и маленький отряд Верблюжьего корпуса^[9]. Я рассчитывал на его помощь. По из импортных дромадеров, собственности Британской короны, один ободрал себе ноги, а четверо остальных оказались больны. Для регулярного сообщения они еще годились, но не для путешествия в пустыню.

Зато мне рассказали про двух охотников-готтентотов, изъездивших округу на своих южноафриканских осликах, которые способны по три-четыре дня выдерживать жажду.

Одни из охотников, Адам Купер, отсутствовал. Он носил фамилию доблестного вождя Симона Купера, который в начале нашего века прорвался через немецкие пограничные посты и увел своих соплеменников в южные районы Калахари, Возможно, он был потомком этого вождя?

Не без труда я уговорил второго, Карци, «не такого хорошего» (так говорили в Цабонге; а в действительности он оказался заме-нательным человеком), рискнуть вместе со мной и моим «боем» Кгобуацеле (банту из племени батлахаро) проникнуть на запад, одолжив мне своих ослов.

Согласился он только с тем условием, что сможет отказаться, если «к исходу двух дней» я ничего «не найду», Я принял его условие, почувствовав в Карци пылкое, преданное, неспособное к малодушию сердце. Я был уверен, что, «если к исходу двух дней я ничего по панду», по почую кое-что дальше, он продолжит путь…

После ожесточенных споров мне удалось собрать только пять ослов. На двух самых сильных я приказал навьючить симметрично полотняные мешки с 16-литровыми бидонами, полными воды. Трех остальных пришлось оставить под седло. Итак, мы везли только сто двадцать восемь литров – это на переход как минимум в двести километров; во время перехода мы будем вынуждены пить очень мало, а поить животных придется только один раз в день…

Пустыня

Уже у последних деревьев за постом ветры обнажили корпи, которые в поисках воды уходили вертикально вниз. Затем в течение целых двух дней мы не видели ничего, кроме пожелтевших трав, колыхавшихся от легкого ветерка. Желтый сыпучий песок принял эстафету от красного песка Цабонга. Ни антилопы, ни даже птицы. Несколько карликовых термитников, крошечных муравейников… и безумная жара.

Но к вечеру второго дня появились ящерицы и птицы-секретари, которые поедают этих ящериц и вообще рептилий. Две первые увиденные нами птицы сильно удивили меня, потому что издалека я принял их за людей… У них была человеческая походка. Они напоминали гуляющих. Птицы спокойно позволили нам приблизиться, рассчитывая на свои длинные ноги, чтобы при желании «оторваться» от нас. Между тем перья за головой (откуда их имя) вызывающе выпрямились. Но они еще продолжали выискивать ящериц, а затем, утомленные нашим преследованием, побежали, сделали несколько скачков и поднялись в воздух. Они летели, вытянув ноги и шею, словно журавли, время от времени взмахивая крыльями, чтобы удержаться в этом планирующем полете.

Птицы, находившиеся подальше, неизменно парами, были единственными нашими попутчиками в течение многих часов. Одна из птиц отдыхала, усевшись на спои длинные плюсны, так что живот касался песка. Последняя попавшаяся нам пара птиц-секретарей преследовала змею-напильник (mehelya capcnsis), извивавшуюся под самыми копытами моего «скакуна».

Потом прошли царстве иным галопом серо-жемчужные ориксы. Они словно летели над травяным ковром, откинув шеи и склоняя на спины свои острые, как шпаги, рога длиной более метра. Наконец, грузно прошествовал черный гну, усердно работая ногами, стуча копытами и рыча, – топорная подделка апокалиптического чудовища. Никаких сомнений – это возвращалась жизнь.

Глаза Карци сверкали, ноздри его раздувались. Он никогда не заходил по пустыне так далеко, и в нем пробуждался инстинкт охотника. О возвращении он уже не говорил…

Третий день одновременно и порадовал, и испугал. Буш действительно возродился: появились деревья, чаще попадались животные: бубалы, антилопы-прыгуны, ориксы; к несчастью, появились также и львы. Один из них дремал под колючим кустарником acacia giraffa. Желая сфотографировать его в упор, я заставил своего ослика броситься на землю перед самым носом хищника, но ослик тут же галопом вернулся к своим собратьям, а лев… убежал в другую сторону!

Мы встретили гепарда, преследовавшего страусов. Чувствуя себя побежденными этим не знающим соперников бегуном, страусы безнадежно удлиняли гротескные шаги и, вероятно, спрашивали себя, кто же из них падет жертвой.

Львы

Ночлег наш был очень драматичным. Назревал бунт: почтительный до некоторой степени у готтентота, агрессивный у банту. Мы расположились на холме, и мои спутники разожгли костер из нескольких деревьев. Львы буквально окружили пас. Их бешеный концерт не прекращался всю ночь, конечно, они не атаковали, запуганные огнем, но они деморализовали и Карци, который, как всякий добрый готтентот, боялся львов столько же, сколько уважал. Почти вся вода была израсходована, чтобы напоить ослов, топтавшихся перед полотняным ведром. Сами люди выпили остаток: один или два литра. Они все время твердили лишь одно: «Мы должны вернуться обратно». Но мне удалось на четвертый день уговорить их двинуться в дальнейший путь. Я просто сказал:

– Нет, наши животные, возможно, могли бы прийти к цели, но не мы, потому что мы опустошили ведра с водой. За нами, мы знаем, смерть! Впереди, может быть, спасение. Буш и антилопы возвещают о бахчах, о воде. Пошли вперед! – закончил я, и они последовали за мной…

Крысы

Вскоре мы нашли одну единственную дыню самма. Увы! Все другие вокруг были съедены. Несмотря на это, находка была хорошим предзнаменованием. Нам грезились целые фруктовые сады. И мы сохранили свои порыв. Но вскоре заросли поредели, потом кончились. Их сменила голая, шишковатая от песчаных барашков равнина, С первых же шагов наши ослики стали проваливаться по грудь. Выпрыгнув из седла, чтобы освободить их от липшего груза, мы сами зарылись в песок до середины бедер. II началось изнурительное шествие. Мы подталкивали своих верховых животных. мучили их, били, падали вместо с ними и вырывали у них куски шерсти при попытке поднять их. Долгие часы физической и моральной муки постепенно погасили надежду.

Мы пересекали область проклятых крыс квание (так их зовут по-готтентотски), которые своими галереями подкапывают пустыню в местах, где водоупорный горизонт приближается к поверхности; вода питала бахчу, сейчас она предлагала свою свежесть крысам. Укрытые почвой, эти отвратительные животные по подвергались ярости солнца.

Мы никого не встретили, кроме трех насмешливых бубалов, легко скакавших по этой убийственной для нас равнине. Одни из них остановился метрах в трех от меня, мгновение смотрел на мои смешные в сравнении с его непринужденностью движения и, пресыщенный, удалился прочь.

Несколько затерянных в песках деревьев сгибались под тяжестью огромных гнезд малюсеньких, объединенных в сообщества птичек-республиканцев. Эти philoleriis socius вылетали из своих жилищ, носились, испуская резкие крики, и снова стремительно скрывались в гнезде.

В неумолимой пустыне мы достигли предела истощения и уже смотрели в лицо смерти. Скоро нас не станет! Наши взгляды туманились, сухие глотки мешали говорить, поддерживать бодрость духа звуками голоса. Мы были жалкими, еле ковылявшими автоматами.

А солнце между тем село. В течение последнего часа одно только оно поддерживало нашу активность, уставив в нас с запада свой красный шар как проводник и магнит… «Что произойдет, – говорил я себе, – когда и оно исчезнет?» И в этот самый момент ноги мои почувствовали, что песок больше не обрушивается. Изрытая крысами зона кончилась. Мы повалились под первое попавшееся дерево рядом с ослами.

Дыни

Рассвет пятого дня застал нас распростертыми там же… Ночь достаточно подкрепила нас, чтобы мы могли лучше осознать опасность. Абсолютно обезвоженные, мы не имели никаких шансов выбраться отсюда. Но, не желая отступать, мы заковыляли дальше на запад. Солнце отправилось за вами: нам достаточно было плестись за своими ползущими тенями.

Мы шли пешком между ослами, столь же ослабевшими, как и мы сами. Каково же было наше удивление, когда вскоре они навострили уши, раздули ноздри и ринулись вперед.

– Они почуяли саммы! – воскликнул Карци.

Через какой-нибудь километр началась фантастическая, нетронутая бахча. Под солнцем блестели миллионы ярко-зеленых дынь. Они сотнями цеплялись за длинные стелющиеся стебли, звездообразно расходившиеся от мощного центрального корня, уходившего в глубину на двадцать – тридцать метров. По примеру наших животных мы ели мякоть. Обильный пресный сок утолил нашу жажду, потом мы заполнили им бидоны.

Этим вот обилием самм в различных местах пустыни и объясняется большое количество антилоп в калахарской Сахаре.

Нам понадобилось еще два тяжелых дня, чтобы прибыть к руслу пересохшей реки Носон. Еще не веря в успех, остановились мы над узкой зияющей впадиной. Итак, несмотря ни на что, мы окончили путь!

Верблюжьи колючки отмечали сотнями вех тальвег – линию подземных вод; удивительная лепта зелени протянулась в сухом, жарком песчаном ложе. На склонах виднелись черные пасти шакальих нор.

Через три года, вернувшись сюда с мыслью вновь увидеть конечный пункт нашего рейда, я созерцал в сумерках удивительную живую фреску. Пятьсот антилоп-прыгунов шли плотной массой, сжатые обрывистыми берегами. Из самой гущи некоторые прыгуны взмывали дикими прыжками, планировали в четырех-пяти метрах над стадом и падали, пускаясь в новые прыжки. Закат золотил этот копошащийся поток в русле пересохшей реки.

Карци, Кгобуацеле и я еще два дня спускались по Носону. Однажды утром параллельно нам по краю высокого западного берега прошла львица. Она преследовала орикса, который вырисовывался на фоне неба в ста метрах перед ней с подветренной стороны. Ни хищница, ни ее добыча не обращали на нас ни малейшего внимания. Расстояние между ними таяло. Мы должны были присутствовать при смертельном прыжке, может быть, при обоюдной смерти, потому что порой кинжалы рогов орикса пронзают льва, прыгающего антилопе на спину. Но когда мы приблизились, вмешалась собака Карци, и схватка не состоялась.

Только на посту Тие-Рифирен («две реки» на языке африкаанс) мы почувствовали себя вновь ожившими. Это первое пересечение юго-западного «мешка» показало, что большой центральный буш Красной степи продолжается к югу, между Мололо и Носоном, и там, в безопасности, вне пределов досягаемости человека, даже самых отважных готтентотских охотников, процветала самая многочисленная в разнообразная фауна, равной которой я нигде не видел в Африке.

Подобного сборища антилоп нет даже в Кении. Что же касается хищников, то они буквально избороздили пустыню своими следами.

ВСТРЕЧА С МА’САРВА

У меня были хорошие отношения с Альбертом О’Рейлли, ирландцем по происхождению, в машине которого я совершил свою первую поездку в отдаленный Цабонг. Его отец, крепкий старик с живым умом, много ездил по Красной степи. Он знал торговца-африканера, который время от времени отправлялся на запад Калахари, следуя вдоль центрального буша на юг, в Лехутуту, к царьку бакалахари. Там жил еще одни торговец – индиец. Эти двое были единственными неафриканцам, жившими – первый наездами, второй постоянно – в «столице хижин», затерянной в саваннах, отделяющих Юго-Западную Африку от лесов Калахари.

Лес на этой широте считался наименее благоприятным для жизни, но зато он изобиловал дичью. Здесь раскинулась охотничья территория бушменов ма’сарва – знаменитых псовых охотников.

Было решено, что О’Рейлли отвезут меня в Лехутуту, а там уж я сам увижу, как мне попасть в западный буш. Они привели в порядок грузовик, который должен был нам подойти, потому что здешние пески не были такими предательскими, как на «сахарском» Юго-Западе… Нам к тому же надо было только следовать по колеям, выбитым шинами автомобиля африканера или индийца.

Все шло великолепно до Капье, селения бангвакеце, одного из главных племен банту, сравнительно недавно пришедших в Калахари. Капье лежит еще на плато, окаймляющем гранитные предгорья Трансвааля. Горные породы образовали скопления крупных блоков – такую поверхность африканеры называют «копьес».

Капье состоит из симпатичных хижин с элегантными остроконечными соломенными крышами и тщательно обнесенными забором загонами. Контакты с резиденцией властей британского протектората, расположившейся в Мафекинге, были довольно частыми. И дорога сначала была великолепной. Мы не задержались у бангвакеце: о них, как и о батлахаро из Цабонга, как и обо всех банту, у меня еще будет время рассказать основательнее. Пока же достаточно только сказать, что бангвакеце, просачиваясь и Калахари, не удаляются от линии тальвегов, которые собирают влагу за три месяца дождливого сезона; эти линии отмечены панами – впадинами – и великолепно подходят для копания колодцев. Как раз по одной из таких полос, ведших от селения бангвакаце к селению баролонгов– Куконгу, а потом к местообитанию бакалахари – Лехутуту, мы и следовали.

От окраины селения Канье на запад шла только одна утоптанная дорога: тропа кочевых аборигенов, перерезанная то тут, то там следами белых торговцев. Грузовик страшно трясло, по очарование местности скрашивало нам путь. Стоил сентябрь – южноафриканская весна. Колючие растения цвели шариками белого, желтого, розового пуха – словно неуловимый ветер веял в жарком воздухе, осыпая нас пушинками. Под сапфирово-голубым небом и огненно-красным солнцем пела целая гамма пастельных тонов.

Перед огромным, сверкавшим кристаллами соли паном Какиа мы повстречали стадо размеренно шествующих черных быков, принадлежащих людям из племен бангвакаце.

Второй лагерь мы разбили близ хижин селения баролонгов– Куконг. Здесь уготован нам был сюрприз.

Делегация из буша

На исходе дня очень сильный для этого сезона холод вынудил меня поставить палатку, тогда как О’Рейлли спали снаружи, у костра, поочередно то поджариваясь, то замерзая, смотря по тому, подбрасывали ли они топливо или забывали поддерживать огонь костра. Проснувшись первым, я вышел из своего алькова, чтобы увидеть необычное зрел виде.

На песке друг против друга сидели на корточках две группы люден, разделенные кучей кожаных ремешков, к которым они то и дело протягивали руки. Четверо баролонгов, меняя железо на эти прочные кожи, упрямо торговались с бушменами, вышедшими ранним утром из зарослей: мужчиной и двумя женщинами, у каждой из которых был привязан младенец.

Случай неожиданно опередил мои планы: отправиться из Лехутуту на поиски желтокожих охотников. Буш сам прислал ко мне в Куконг делегацию от них… Я вмешался в торг, помогая нашим «боям», плохо говорившим по-бушменски.

Невозмутимость байту, уже знакомых с белыми, остановила первый порыв ма’сарва – отойти. К тому же я сразу стал раздавать табак. Мужчина по имени Меккиль был уже в летах. Из-под прищуренных век он внимательно разглядывал мое лицо, мою одежду. Его жены (одна немножко, другая значительно моложе его) в сравнении с ним казались изысканными. Очень короткая, редкая шевелюра делала их похожими на наших стриженых модниц.

Костер угасал, и поэтому бушмены оставались в своих мешковатых широких плащах из сырой кожи – кароссах. Но вот брызнули первые лучи солнца. Шершавые панцири упали с плеч женщин, и показались атласная бледно-желтая кожа, тонкие запястья, длинные руки, а также и груди: у старшей, Накки Сааны, обвисшие от неоднократных кормлений, у младшей – остроконечные.

Младенцы, заметно испугавшись меня, прижались к материнским грудям. Один забыл меня, потягивая сосок, увы, скуповатый после продолжительного перехода. Другой продолжил кричать.

Я расстроил торговлю, но никто не протестовал, потому что к маленьким порциям табака я добавил сигарет. Невероятна привлекательность пахучего дыма для людей, не знающих никакого другого курева, кроме дикой конопли или гашиша из сухих листьев! Меккиль так сильно затягивался своей сигаретой, что сильно-сильно кашлял, чуть ли не разрывая легкие. Его супруги также кашляли. Крик младенца и кашель взрослых составляли невообразимую какофонию.

Я спросил Меккиля, часто ли он курит.

– Да, это заглушает голод и жажду, – ответил он.

Начатый таким образом разговор продолжался легко.

Меккиль сказал, что его род охотился в ближних кустарниках. С незапамятных времен у них была своя собственная территория, и они зияли ее границы без всяких межевых знаков! Любое нарушение границ вызывало суровые репрессии соседей – тогда летели в людей стрелы и дротики, предназначенные для антилоп.

Вдоль пути своих годовых кочевий жители буша строили из коры хижины и занимали их тогда, когда охотничьи перипетии приводили их к одной из этих хижин.

– Сколько вас?

На этот вопрос бушмену бывает трудно ответить, так как представители этого народа считают только до трех: ино, тса, пони… Мои готтентот Карци считал по-готтентотски до четырех; гуй, гаме, гобе, хаца. Меккиль, впрочем, ответил:

– Три семьи.

Точно так же это могло означать четыре или пять семей… но не шесть, потому что тогда бы он сказал дважды три.

– А кто у вас вождь?

– Лучший охотник…

И он рассказал о последнем его подвиге: засаде, которая позволила ранить трех бубалов, приконченных потом один за другим после погони по свежему следу. Ремни, которые бушмены принесли баролонгам, были вырезаны из шкуры этих антилоп – самой крепкой шкуры, какая только может быть.

Здесь Моккиль возобновил прерванную торговлю. Солнце встало ужо высоко, мы свернули лагерь и запустили мотор грузовика.

Когда случай ведет к цели

Достопримечательностью Куконга был неглубокий ров – вмятина в известняке, где блестело маленькое чистое озеро. Пастух баролонг сказал нам, что ров этот когда-то очень давно сделали слоны. В самом деле, слоны устраивают иногда странные сборища, во время которых какое-то коллективное безумие заставляет их танцевать, топтать землю, в результате чего она продавливается. Мой старый друг Жан д’Эм, ныне покойный, как раз написал по этому поводу в книге «Львы Африки» (иллюстрированной фотографиями Уолта Диснея) столь же захватывающие, сколь поучительные строки:

«На одной своей охоте, в ночь полнолуния, Рана открыл слоновий «танцевальный зал». Это была яма в форме огромного прямоугольника глубиной около метра (как и в Куконге), в которую попадали по широкому наклонному спуску на одной из сторон прямоугольника. Дно и внутренние стенки ямы были твердыми и полированными, словно они были сделаны из мрамора. По всей длине этих стенок были выдолблены закоулки, что-то вроде гигантских ниш. Здесь в пору любви, в ночи полнолуния, казалось, мастодонты отплясывали чудовищную кадриль…»

Во всяком случае на широте Калахари слонов уже давно пет, и я не стану уточнять, они ли выдолбили в Куконге углубление.

Дорога, еще вчера бывшая отвратительной, сегодня ужо совсем перестала походить на проезжий путь. Мы тряслись, делали зигзаги в поисках менее скверного проезда. А жара еще усиливала распыленность песка.

Мы продвигались в оранжерейной духоте, среди облака пыльцы и пронзительного пения бесчисленных птиц: капских скворцов с большими топазовыми глазами, птиц-вдов с черными шлейфами, розовых сизоворонок, калао с клювами, нескладно согнутыми в форме колена, песчаных куропаток, бегавших перед самым капотом нашей машины, соразмеряя свою рысцу с черепашьей скоростью автомобиля.

На ровной поверхности спешно-белого пана мы получили непродолжительную передышку. Антилопы-прыгуны и бубалы щипали уродившуюся на солончаке травку, похожую на пух. Но компания серых страусов во главе с черно-белым самцом испугалась нашего грузовика и с шумом умчалась.

На подъеме по западному склону пана, хотя Альберт выпустил на двадцать процентов воздух из камер, бедный грузовик пыхтел изо всех своих сил, сползал и жалобно вибрировал, упираясь в клубки твердых корней, запрятанных в песке.

Временами казалось, что грузовик окончательно пригвожден к месту. Мы подкладывали под задние колеса кучу сцементированных песком корней, пытаясь мобилизовать врага себе на пользу. Но однажды эти комки остановили нас окончательно: мы сломали ось.

Непоправимое несчастье! У О’Рейлли не было запасных частей. Мы уже видели себя парализованными в сердце пустыни, довольно далеко от Куконга (где бы мы, впрочем, не нашли никакой помощи) и недостаточно близко от Лехутуту и друга-торговца. Регулярного сообщения вдоль нашего пути не было; мы встречали только антилоп и птиц… До каких же пор мы останемся здесь?

Имея на борту запас продуктов на три недели и хороший охотничий карабин, О’Рейлли решили ждать. Я подумал о другом выходе:

– Мы, вероятно, находимся не дальше чем в сорока милях от Лехутуту.

– Нет, семьдесят самое меньшее! – отрезал О’Рейлли-старший.

– А как вы полагаете, ваш товарищ из Лехутуту одолжит нам ось?

– У него такой же грузовик, как у меня.

– Тогда я пойду и попрошу у него эту ось.

– Вы с ума сошли? Вы никогда не дойдете.

Альберт гарантировал мне смерть от жажды, «бои» кричали про львов… Но я знал, что делаю, или, скорее, что я сделаю. Тогда мне было сорок шесть лет – возраст расцвета физических сил, кроме того, я тренировался в кроссах на сверхдлинные дистанции и был весьма уверен, может быть слишком уверен, что успешно приду к финишу дистанции. Глухой к крикам моих товарищей, я натянул шерстяную фуфайку, шорты, жадно проглотил два литра черного кофе, съел заднюю ногу маленькой каменной антилопы, убитой накануне Альбертом, и в сумерках отправился.

…К полуночи, чередуя равные по времени отрезки бега (со скоростью 200 метров в минуту) и ходьбы, я одолел пятьдесят километров. Но потом свет луны перестал помогать мне. Я не различал больше сплетении корней и после нескольких падений вынужден был перейти на шаг.

В 2 часа 30 минут утра нашел две саммы и сделал небольшую передышку, чтобы выпить их сок. В этот момент я услышал возле себя хруст ветки. Вспомнив про львов, которыми меня стращали слуги, я прикрепил к ветке электрический фонарик и… спокойно засопел в своем укрытии из колючего кустарника. Холод рано поднял меня на ноги. Я снова двинулся в путь, полагая, что он будет последним рывком перед финишем.

Приходилось то и дело подсвечивать себе, чтобы обходить препятствия, и и упрекал себя за расходование батарейки, но, погасив фонарик, я оказался бы, может быть, в большей опасности… Однако не будем забегать вперед.

Преградивший дорогу пан озадачил меня. Он был буквально заполнен пасущимися антилопами, расплывчатые очертания которых я различил сквозь туман, сгустившийся над впадиной. Я слышал даже ворчание гну. Большого желания быть опрокинутым стадом при пересечении без предосторожностей этого цирка у меня но было. И вот я двинулся вперед, помахивая своим «факелом». Это вызвало шумное беспорядочное бегство стада; феерические призраки возникали передо мной в пелене тумана.

После этого пана я поклялся ни разу не останавливаться до восхода солнца. Однако, когда солнечные лучи ласковым светом залили буш, я все еще продолжал идти, боясь, что не смогу подняться после отдыха.

Постепенно усиливавшаяся жара, когти колючек, цеплявшихся за одежду, жгучая жажда и чрезмерная усталость поддерживали меня в состоянии отупения. К счастью… потому что я но замечал, сколько прошло времени! Только в пятнадцать часов я все-таки свалился в тени мопапи.

Маленькая ящерица решилась составить мне компанию. Считая меня неопасным – и справедливо, – она уставилась на меня своими зрачками размером с булавочную головку, остановившись сантиметрах в пятидесяти от моего лица. Скромный зверек вселил в меля умиротворенность.

Дав себе часовую отсрочку, я решился продолжить свой путь.

Не прохромал я и тысячи метров, как показались стадо коров и пастушка в тюрбане.

Я кричал, размахивал своим никелированным фонарем. Тщетно! Животные и девочка умчались прочь от окровавленного и оборванного призрака белого человека.

Бешенство придало мне сил, Я погнался за ними и по их следам вышел к хижинам бакалахари.

Эти люди сразу же поняли мое состояние – они протянули мне глиняный кувшин с простоквашей. Я проглотил не меньше литра. Придя в себя, произнес слово «Лехутуту». Они указали на север. Одни из них, сблизив свои ладони, дал мне понять, что я недалек от цели. Сунув две белых шиллинговых монеты самому молодому бакалахари, я показал ему на резвящихся внутри крааля осликов и повторил: «Лехутуту».