Текст книги "Разлом (ЛП)"

Автор книги: Франк Тилье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

7

Шарко спустился по ступенькам по две ступеньки за раз, сжав горло, и быстро вернулся в мастерскую. В кухне зажегся свет, тень скользила по полу у края комнаты. Когда он подошел ближе к дверному проему, полицейский наконец разглядел безобидную фигуру пожилой женщины, которая ходила с лейкой. Сглотнув слюну и сдерживая нервы, он решил пойти ва-банк: он вытащил свой трехцветный значок, который всегда носил с собой, и выскочил из-за спины незнакомой женщины с короткими седыми волосами.

– Полиция. Кто вы?

Женщина обернулась и закричала. В этом движении ее лейка упала на пол. Она прижала руку к сердцу, увидев суровое лицо своего соседа, и едва успела разглядеть карточку, которую Шарко уже прятал.

– Боже мой, вы меня напугали! Как вы вошли?

Что... Что происходит? С Эммой что-то случилось, да?

– Кто вы?

– Клелия Жуйяр, соседка напротив... Я...

Маленькой старушке было около 80 лет, и Франк не хотел быть виновным в ее смерти от сердечного приступа. Он дал ей возможность прийти в себя, что заняло несколько минут.

– Я забираю почту и поливаю цветы, когда Эммы нет, – пояснила она.

Шарко объяснил, что ему нужно поговорить с миссис Доти в рамках полицейского расследования, о котором он не стал вдаваться в подробности. Женщина наклонилась, взяла лейку и поставила ее на кухонный стол. Он начинал завоевывать ее доверие.

– Я не знаю, где она. Эмма регулярно уезжает надолго. Она много путешествует. Думаю, она занимается исследованиями и пишет статьи, но я никогда не знала, в какой именно области. В любом случае, это что-то сложное и связанное с медициной.

– Вы можете с ней связаться?

– У меня есть ее номер мобильного. Она уехала уже три месяца назад. Я поняла, что ее нет, потому что были закрыты ставни, и поступила как обычно – занялась ее делами. Я даже позвонила, чтобы узнать, все ли в порядке и не собирается ли она скоро вернуться, потому что через неделю я еду навестить своих детей и внуков.

Они живут в Квебеке, и я не видела их больше полутора лет из-за вируса. Но она не берет трубку, включается автоответчик. Честно говоря, я начинаю волноваться.

Шарко записал номер телефона.

– Она часто уезжает, не предупреждая?

– Да, особенно в последнее время. Но она всегда присылала мне SMS на следующий день и сообщала, когда планирует вернуться. А сейчас ничего.

Франк провел его к бюстам в соседней комнате.

– Все эти вещи... Что это?

– Ее работа. Эмма – церопластик...

– То есть?

– Она воспроизводит анатомию человека из воска, в лучших традициях, для медицинских школ, специализированных музеев, таких учреждений. Вы наверняка видели, как она талантлива. А еще послушайте, как она об этом рассказывает, она так увлечена! Не скрою, что для меня эти фигуры столь же пугающи, сколь и впечатляющи.

Шарко задал еще несколько обычных вопросов. Клелия поискала в галерее своего мобильного телефона и показала ему фотографию Эммы. Брюнетка, стройная, как пальмовый лист, с волосами, завязанными в хвост. Он сразу узнал обнаженную женщину, висящую в окружении демонов в мини-театре.

– Вы знаете, что означают коробки в мастерской?

– Нет, но она этим занималась в последнее время. Это... очень мрачно.

Она с дрожью скрестила руки, явно встревоженная. Шарко попросил ее переслать ему портрет соседки, что она и сделала без промедления. Затем он перевел разговор на шейку бедра, но тщетно. Клелия не знала, перенесла ли художница какую-либо операцию на бедре.

– Еще одно. Вы считали, что ей угрожает опасность? Или она была обеспокоена?

– Вы меня пугаете, – прошептала старушка, морщины на ее лице еще больше углубились.

Вы спрашиваете меня о здоровье Эммы, а теперь говорите о опасности. Что это за расследование, точнее? Это серьезно, да?

Почувствовав, что из этого разговора ничего не вытянет, Шарко поблагодарил женщину и вышел, на этот раз не оставив визитку.

Не оглядываясь. Он свернул в переулок и скрылся, как вор, в лабиринте парижских улиц, хорошо понимая, что такое вторжение в дом Эммы Дотти могло принести ему серьезные неприятности. Когда он снова оказался в потоке прохожих, он почувствовал себя более спокойно, но все еще не мог избавиться от тяжелого чувства, вызванного этим странным визитом. Мрачная атмосфера лофта, анатомические слепки, коробка, полная демонов, в которой изобразила себя скульптор... Он вернулся к своей машине, охваченный странным чувством, что его расследование больше не касается личности жертвы Фермона, а исчезновения Эммы Дотти.

8

Memento mori. – Помни о смерти. – Глядя на экран компьютера, глаза Шарко блестели в полумраке его гостиной.

Латинская фраза, написанная на визитной карточке, найденной у Дотти, давала представление о человеческом существовании, призванное напомнить, что слава, успех, молодость и все наши поступки рано или поздно сталкиваются с жестоким топором, который всегда в конце концов опускается: смерть.В ходе своих исследований Франк узнал, что эта мысль послужила источником вдохновения для многих произведений искусства. Переходя с сайта на сайт, он рассматривал ванитас, многочисленные изображения Смерти с косой, танцы мертвых, натюрморты, погребальные архитектурные сооружения... Это было своего рода параллельное, мрачное искусство, свидетельствовавшее о том, что человек стремится разгадать эту вечную тайну.

Что происходит после последнего вздоха? Что становится с душой, когда сердце перестает биться? Существуют ли ад и рай?

Шарко замер, сосредоточившись на двух пустых глазницах черепа, которые, казалось, читали его мысли, обрамленных цветком в вазе и песочными часами. Картина Филиппа де Шампань называлась «Ванитас. – Еще одно размышление о хрупкости и бренности жизни. Этот мощный, леденящий душу образ вернула его к печальной реальности и к Одре. Начался ли отсчет песочных часов для его напарницы? Победит ли большой белый скелет, когда высыплется последний песчинка? Кто это решает? – спросил он себя.

Он откинулся на спинку кресла и потер уголок глаза. Вытер слезу – драгоценную и редкую жемчужину, которую никто, кроме него, никогда не увидит. Одра могла бы быть его дочерью. Расцветший цветок, целеустремленный, блестящий, готовый дать жизнь. И, черт возьми, слишком молодой, чтобы уйти из жизни.

С тяжелым сердцем он подошел к своим близнецам, которые спали мирным сном. Уже девять лет. Франк пытался оградить их от жестокости мира, защитить их с горячей силой отца. Но кто защищал его? Что станет с его сыновьями, если однажды они обнаружат своего отца или мать подключенными к аппаратам на больничной койке? Он еще мгновение наблюдал за их невинностью, затем вышел из комнаты и закрыл дверь.

Эта мысль, черная как смоль, делала его несчастным.

Когда позже пришла Люси, он увидел, как она бросила куртку на стул и устало протянула руку к собаке, которая подошла за лаской. Он сразу понял, что ответов сегодня не будет. Прошло всего два дня после трагедии, а они уже были морально раздавлены.

– Ничего? – спросил он.

– Ничего...

Близилась полночь. Она пошла выпить стакан воды, которая показалась ей безвкусной, несколько секунд стояла неподвижно у окна, глядя на беззвездный небо, и вернулась к нему. Там она обняла его и прижалась к нему сзади, уткнувшись носом в его крепкое и успокаивающее плечо.

– Это так тяжело.

– Я знаю... Не забывай, что Одра – боец, она никогда ничего не бросала. Она не бросит Николя и ребенка.

Люси хотела бы в это верить, но даже те, кто боролся как черти, в конце концов уходили. И молитвы, и добрые слова всех и каждого ничего не меняли. Мы просто пытались убедить себя, что все будет лучше.

– Тебя допрашивала IGPN? – спросил он, беря ее за руки.

– Да, и я рассказала только чистую правду.

Они стояли вместе, не двигаясь, атакованные образами той роковой ночи, когда все изменилось. Затем Люси, заметив изображение на экране компьютера, тоже посмотрела на выразительную картину французского художника. Она излучала зловещую красоту. Глазницы черепа были как бездны, втягивающие взгляд и заставляющие задуматься о том, что ждет нас после смерти: ничто.

– Мне понадобится твоя помощь, Люси.

– В чем?

– Во-первых, как дела с Мортье?

– Нормально. Думаю, это всего на несколько дней. Но я точно не смогу работать с таким типом в долгосрочной перспективе. Он не злой, но... в нем есть что-то не так.

– Ты покормила моих рыбок?

Она кивнула. Шарко и его причуды...

– Как продвигается расследование? – наконец спросил он.

Спаниель вернулся к своей затее. Люси присела на корточки и дала ему ожидаемые ласки. Иногда она завидовала этим животным, у которых не было другой цели, кроме как дарить любовь.

– Приоритет у нас Фермонт. Жеко хочет, чтобы мы доказали его вину на сто процентов, а поскольку он мертв, заставить его заговорить довольно сложно... Блокировка мобильного, ДНК, компьютерная активность, мы все тщательно проверяем. Судебный следователь сосредоточился на его грузовике и комнате пыток. Мы также должны убедиться, что не было других жертв. Между этим и больницей... дни будут длинными.

В ответ на это резюме Франк протянул ей листы с профилем ДНК, которые до сих пор хранил в кармане куртки. Люси нахмурилась, когда увидела их содержимое. Эта история с шейкой бедра полностью вылетела у нее из головы.

– Да, совпадение есть, – подтвердил он, видя ее удивление. Донорша носит имя Эмма Дотти. Я раздобыл ее адрес и сегодня зашел к ней...

– Ты шутишь?

Не теряя самообладания и размахивая фотографиями, сделанными на мобильный, он рассказал ей о своем вторжении – без повреждений – в дом Эммы Дотти. О мрачной атмосфере, царившей в квартире. О встрече с соседкой. Люси не верила своим ушам.

– Ты должна помочь мне найти эту женщину.

– Только это? И как, по-твоему?

– Завтра ты позвонишь технику FNAEG и спросишь, получил ли он ответ по профилю шейки бедренной кости.

Он ответит, что уже прислал результаты, ты скажешь, что не смогла их прочитать из-за сложившейся ситуации и что он должен прислать их тебе еще раз. Затем ты перешлешь их Мортье и будешь настаивать, чтобы он занялся Доти. Поскольку это дело его не интересует, Мортье не должен будет тебе мешать.Люси не хватило сил вступать в конфликт с мужем. В любом случае, она не питала иллюзий: пока он ждал возвращения в 36-й, он точно не будет сидеть на диване и разгадывать кроссворды.

Даже если он и успокоился после рождения их близнецов, Шарко всегда нарушал правила, так или иначе. И переход в шестой десяток ничего не изменил.

– Эмма Дотти ушла без предупреждения и не выходила на связь уже три месяца, – продолжил он. – Есть некоторые признаки, которые заставляют меня... не хорошее предчувствие.

– Ты думаешь, с ней что-то случилось?

– Все, что я знаю, это то, что одна из ее костей была найдена в теле другой женщины, и мы должны пойти по этому следу. Завтра, как только Мортье будет проинформирован о FNAEG, ты запустишь запросы. Мобильный телефон, банковские счета, Интернет. Найди ее лечащего врача и узнай подробности об этой истории с шейкой бедра. Если вы отправитесь туда несколько человек, ты займись соседкой: она позволит вам зайти к Доти. Ты должна поговорить с ней первой и расспросить, чтобы прикрыть мое появление. Еще одно: Доти числится в FNAEG за кражу или попытку кражи, но в TAJ нет подробностей. Я хочу точно знать, что произошло.

Люси казалось, что она находится в офисе, на брифинге команды, только на этот раз Франк давал ей работу на четверых. Он хотел все контролировать, как никогда раньше.

– Если я сделаю половину того, что ты просишь, считай, что тебе повезло. А ты что будешь делать?

Он показал ей фотографию с визитной карточки.

– Я буду на шаг впереди.

9

Прошла еще одна ночь, болезненный туннель, конца которому Николя не видел. Накануне двое парней из IGPN пришли к нему, чтобы задать вопросы об их вмешательстве в тот вечер, когда его жизнь перевернулась. Импровизированный допрос в углу больницы. На этот раз они были понимающими и проявили сострадание.

Они были далеки от образа падальщиков, который у него сложился о них. Николя рассказал правду, объяснил, что Одра хотела спрятаться у него, несмотря на его нежелание, и что он отвез ее к Фермону. Что вся эта история была лишь несчастным и ужасным происшествием. Что единственный, кого можно винить, – это он сам.

Его товарищи по команде по возможности сменяли друг друга у ее постели, и их присутствие приносило ей немного утешения. Они также принесли ему сменную одежду. Медсестры и санитарки дали ему все необходимое для умывания в комнате, где он убивал время. С тех пор, как он оказался здесь, он закрывал глаза лишь на мгновения, постоянно просыпаясь от скрипов на линолеуме или хлопков двери. Последние слова Одры крутились в его голове. – Тебе лучше вернуться целым и невредимым, а то я тебе задницу надеру. Да, это он ей задницу надерёт! И они будут смеяться, когда всё будет хорошо. Уютно устроившись в своей шхуне в порту Ван Гога, они закончат жизнь, закутавшись в простыни, обсуждая будущее с ребенком.

Николя застал себя за разговором с глухой стеной напротив и в то утро внезапно осознал свою одиночество, хрупкость жизни. Всех жизней.

Однажды можно было иметь все. А на следующий день оказаться ни с чем. Великая лотерея существования... Часы показывали 6 часов, но могло быть полдень или полночь, это не имело значения: свет здесь был повсюду искусственным и агрессивным. Внешний мир, новости, погода – ничего не существовало. Больницы были пространственно-временными разломами, безднами, которые забирали и выплевывали тела по воле колеса судьбы.

Собравшись с силами, чтобы встать, Николя медленно направился к кофемашине. Родители Одры, приехавшие из Ниццы, ждали на пластиковых стульях, тоже потерянные между двумя мирами. Выглянув из-под маски, мать бросила на него каменный взгляд. В строгом костюме, с короткой стрижкой, она гордилась своими седыми волосами. В ней было что-то от Кристин Лагард. Та же клиническая холодность, та же осанка. Отец не шелохнулся, но, в отличие от нее, пристально уставился на того, кого никогда не считал своим зятем. Это был высокий мужчина с высокими скулами, сделавший состояние на недвижимости – речь шла о состоянии в десятки миллионов евро.

Встреча накануне, когда они приехали в больницу, прошла плохо: никаких рукопожатий, никаких слов поддержки, только упреки в адрес Николя, который, очевидно, был виновен в их несчастье. Да, все это было его виной. Их виной, всех, и они не уйдут так просто. Никто не смог рассказать им точные обстоятельства трагедии, приведшей к госпитализации их дочери. Удар по голове? Падение после столкновения с преступником? Они, вероятно, никогда не узнают ответов на эти вопросы. Пока что полицейский ограничился тем, что взял свой напиток и вернулся на свое место. Он не принадлежал к тому же кругу, что и эти люди, и ощутимая напряженность между ними ранила его до глубины души.

– Иногда мы чувствуем вещи прямо перед тем, как они происходят, особенно когда речь идет о вещах, которые необратимо изменят ход нашей жизни, – объяснил ему однажды отец. Как едва уловимый ветерок, предвещающий грозу. – Николя почувствовал этот ветер за несколько секунд до того, как врач-реаниматолог, который занимался Одрой, наконец появился после трех ночей. Он сразу понял, что это был ледяной и зловещий ветер.

Проходите, пожалуйста.

Мужчина – доктор Мартин Корнель – придержал дверь, пока Николя надевал маску и выходил. Затем они присоединились к Кристиану и Жозее Спик, которые стояли рядом. Доктор был мужчиной лет пятидесяти с лицом цвета рисовой бумаги под светом неоновых ламп. Несомненно, он был измотан, как и все медицинские работники, бесконечными волнами бушующей пандемии.

– Я знаю, что вам пришлось долго ждать, но я хотел вернуться к вам с четкими ответами...

Он вдохнул так глубоко, как будто готовился к задержке дыхания, и то, как он выдохнул, окончательно сломило сердце Николя.

– Несмотря на все наши усилия, нам не удалось сдержать отек мозга.

Многочисленные обследования показали, что весь мозг на ранней стадии получил необратимые повреждения. Кроме того, отек сдавливал часть ствола мозга, пучок нервных тканей, расположенный в основании головного мозга и отвечающий за вегетативные функции, такие как дыхание, сердцебиение, железой, пищеварением... Учитывая все эти факторы, наш прогноз для г-жи Спик очень неблагоприятный.

Жозе Спик, обычно очень сдержанная и скромная, заговорила, а ее глаза наполнились слезами.

– Что это значит, доктор, пожалуйста?

– Мадам... Мне очень жаль, ее мозг не функционирует. Нет ни вербальных, ни моторных реакций. Реакции на внешние раздражители, в том числе болезненные, отсутствуют. Фотомоторный рефлекс, который обычно вызывается стволом мозга, также отсутствует. Другими словами, ее зрачки больше не сужаются под воздействием яркого света. Томографическое исследование, которое позволяет нам как бы заглянуть в мозг, показывает полное отсутствие сигналов в зонах, связанных с сознательными проявлениями. Ваша дочь больше не осознает окружающий мир. Вы, наверное, слышали о Винсенте Ламбере...

Она едва кивнула. Врач продолжил:

– Он открывал глаза, мы наблюдали движения глаз, он сжимал мышцы лица. Он находился в так называемом хроническом вегетативном состоянии. В случае вашей дочери мы находимся на еще более поздней стадии. Судя по результатам, нашим знаниям и опыту, к сожалению, нет никаких шансов, что ваша дочь когда-нибудь вернет свои способности. Ее жизненные функции поддерживаются только аппаратом.

Когда мать схватила руку мужа и сжала ее до белизны, ребенок, выходя из лифта неподалеку, громко рассмеялся. Медсестры ходили по коридору, болтая, не обращая внимания на трагедию, которая разворачивалась перед ними. Николя воспринимал каждое звуковое колебание, как будто звуки распадались на бесконечные части. Он был уже не там. Глубоко внутри него огонь не давал ему сразу погрузиться в отчаяние. Рефлекс выживания. Но он знал, что это лишь вопрос времени. Что он скоро упадет и не сможет подняться.

– Она умерла, да? – сумел он произнести.

– Я понимаю, что это нелегко принять. Она, по сути, находится на грани смерти, в самой глубокой коме по шкале Глазго, без шансов на выживание, к сожалению.

– Но... она же не совсем умерла, верно?

Даже если... вы говорите, что ее мозг мертв. Она жива. Сейчас, в этот момент, пока вы со мной разговариваете, она жива.

– Ее тело живо в биологическом смысле этого слова, просто потому что его поддерживают технологии. Но если мы отключим аппараты сегодня, завтра, через неделю, она перестанет дышать, и через несколько минут ее сердце остановится.

Жозе Спик издала стон раненого животного. Ее муж обнял ее за плечи. Он сжал губы, чтобы не заплакать. Николя не мог поверить, что все это правда. Он был в кошмаре наяву...

– А ребенок...?

Николя собрал последние силы, чтобы уцепиться за малейший луч надежды. Врач тихо кивнул. Он внимательно посмотрел на лица, обращенные к нему, словно взвешивая каждое свое слово.

– Я как раз собирался сказать...

Мы столкнулись с очень сложной ситуацией, и чуть позже, если вы хотите, психолог больницы уделит вам время, чтобы ответить на все ваши вопросы. Вопросы, которые вполне нормальны на данном этапе. А пока я постараюсь быть максимально откровенным.

Он особенно пристально посмотрел на отца Одры.

– Обычно в случае пациентов с черепно-мозговой травмой, состояние которых аналогично состоянию мисс Спик, мы бы обсудили с вами, родителями, возможность донорства органов. Мы...

– Ни в коем случае, – резко прервал его Кристиан Спик. Вам не стыдно говорить с нами о ее разделке, когда... она даже не умерла?

Черт возьми, может, для вас она уже ничто, но она...

– Позвольте мне закончить, – прервал его врач. Пожалуйста.

В его голосе не было агрессии. Кристиан Спик наконец-то успокоился и кивнул.

– Сегодня мы больше не поддерживаем жизнь любой ценой человека, у которого нет никаких надежд на выживание в долгосрочной перспективе. Даже в случае отказа от донорства я бы, по согласованию с коллегой, как того требует закон, инициировал то, что мы называем LAT, – ограничение или прекращение лечения. – Чтобы быть предельно ясным, мы отключаем аппараты. Но есть проблема с плодом...

– «Проблема»?!

– Акушер установил, что, несмотря на шок, перенесенный матерью, кровообращение в матке не нарушено. Плод выглядит вполне жизнеспособным. Однако с физиологической точки зрения смерть мозга матери не влияет на развитие плода.

Николя был в растерянности, он ничего не понимал. Когда он вытер влажные глаза, врач попросил его сесть, так как его пальцы дрожали.

Родители Одры последовали его примеру, тоже взволнованные, оставив пустое место между собой и полицейским. – Невозможно извлечь плод сразу, – продолжил их собеседник, – он не жизнеспособен. Большой недоношенный ребенок рождается между 28-й и 32-й неделей беременности.

И даже на этом сроке риск осложнений у новорожденных очень высок. Плод, о котором мы говорим, находится всего на двадцать четвертой неделе. Если мы хотим дать ему шанс, нам придется искусственно поддерживать жизнь матери в течение почти двух месяцев, чтобы пережить период крайней недоношенности.

Все происходило слишком быстро для Николя. Речь шла о родах, о недоношенности, в то время как Одра была где-то там, подключенная к аппаратам...

– Ежегодно в мире бывают очень редкие случаи, когда при определенных условиях и в соответствии с законодательством соответствующих стран принимаются такие меры. Но это очень сложный процесс, требующий значительных технических ресурсов и очень тяжелый для медицинского персонала, который должен быть на месте круглосуточно. Не говоря уже о том, что попытка выносить ребенка, который никогда не увидит свою мать, психологически очень тяжела. Нужно также иметь в виду, что в любой момент состояние г-жи Спик может ухудшиться, сердце может остановиться без предупреждения, плод может пострадать, каждый день – это новая борьба...

Николя не мог представить себе, что происходит. Ребенок, выходящий из утробы матери, которая с медицинской точки зрения считается мертвой. Сцена, которая бросает вызов здравому смыслу, как и законам природы. Сцена, которая бросает вызов самой смерти.

– Вот почему я созову комитет по этике больницы.

Мне нужно организовать коллегиальную процедуру, чтобы справиться с этой нетипичной ситуацией, с которой мы здесь никогда не сталкивались. Я знаю, что это сложно, очень сложно для вас, родителей, для вас, партнера и будущего отца, но мне нужно принять решение. Решение, которое будет основано на мнении указанного комитета и также учтет вашу позицию по этому вопросу.

– О каком решении вы говорите? – спросил Кристиан Спик, вставая.

– Речь идет о выборе между двумя вариантами: прекратить лечение, как нам позволяет закон, или попытаться всеми силами довести беременность до конца, с учетом, повторяю, всех технических и психологических сложностей, которые это влечет за собой.

Нам нужно будет очень точно оценить преимущества и риски для каждого конкретного случая.

Преимущество. Риск. Вот чем теперь сводилась жизнь Одры. Лицо ее отца выражало неизмеримую тревогу. Он сделал три шага, затем вернулся к врачу.

– Я хочу увидеть свою дочь.

– Я тоже хочу ее увидеть, – потребовал Николя, тоже выпрямляясь.

Доктор Корнель спрятал руки в карманах халата.

– Хорошо, но, пожалуйста, по одному. Необходимо соблюдать санитарные ограничения.

– Мы ее родители, черт возьми!

– Я знаю, и мне очень жаль. Но я не могу нарушить правила в отделении интенсивной терапии, где борются за жизнь пациентов, находящихся между жизнью и смертью.

Все эти процедуры были крайне негуманными. Этот проклятый Covid создавал ситуации, когда больные умирали в одиночестве, когда люди не могли даже похоронить своих близких в достойных условиях. А теперь Одра... Кристиан Спик знаком показал жене, что он пойдет первым. Николя не стал мешаться, у него не было на это сил, но он окликнул врача, прежде чем тот отошел:

– Доктор... Ребенок... Вы знаете, девочка это или мальчик?

– Да. Мальчик.

Когда оба мужчины исчезли за распахнутой дверью, Николя уединился в нише возле лифта. Мальчик. Это был мальчик. Это должен был быть самый счастливый день в его жизни.

Он разрыдался.