Текст книги "Провоцирующие ландшафты. Городские периферии Урала и Зауралья"

Автор книги: Федор Корандей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Трейвиш 2014 – Трейвиш А. И. «Дачеведение» как наука о втором доме на Западе и в России // Известия РАН. Серия географическая. 2014. № 4. С. 22–32.

Шелудков 2017 – Шелудков А. В. Индустриальные деревни, спальные районы, внутренняя периферия: функциональная специализация пригородной зоны Тюмени // Что мы знаем о современных российских пригородах? / Под ред. А. С. Бреславского. Улан-Удэ, 2017. С. 135–145.

Cocola-Gant Gago 2021 – Cocola-Gant A., Gago A. Airbnb, buy-to-let investment and tourism-driven displacement: A case study in Lisbon // Environment and Planning A: Economy and Space. 2021. Vol. 53. № 7. P. 1671–1688.

Darling 2005 – Darling E. The city in the country: wilderness gentrification and the rent gap // Environment and Planning A. 2005. Vol. 37. № 6. P. 1015–1032.

Evans 2021 – Evans J. S. spatialEco. R package version 1.3–6. 2021. URL: https://github.com/jeffreyevans/spatialEco.

Frost Podkorytova 2018 – Frost I., Podkorytova M. Former Soviet cities in globalization: an intraregional perspective on interurban relations through networks of global service firms // Eurasian Geography and Economics. 2018. Vol. 59. № 1. P. 98–125.

Gerten et al. 2022 – Gerten C., Boyko D., Fina S. Patterns of Post-socialist Urban Development in Russia and Germany // Frontiers in Sustainable Cities. 2022. V. 4. Article 846956.

Golubchikov et al. 2014 – Golubchikov O., Badyina A., Makhrova A. The hybrid spatialities of transition: Capitalism, legacy and uneven urban economic restructuring // Urban Studies. 2014. Vol. 51. № 4. P. 617–633.

Gunko et al. 2022 – Gunko M., Zupan D., Riabova L., Zaika Y., Medvedev A. From policy mobility to top-down policy transfer: ‘Comfortization’ of Russian cities beyond neoliberal rationality // Environment and Planning C: Politics and Space. 2022. Vol. 40. № 6. P. 1382–1400.

Henderson et al. 2012 – Henderson J. V., Storeygard A., Weil D. N. Measuring economic growth from outer space // American Economic Review. 2012. Vol. 102. № 2. P. 994–1028.

Inizan Coudroy de Lille 2019 – Inizan G., Coudroy de Lille L. The last of the Soviets’ Home: Urban demolition in Moscow // Geographia Polonica. 2019. Vol. 92. № 1. P. 37–56.

Karachurina Mkrtchyan 2021 – Karachurina L. B., Mkrtchyan N. V. Intraregional population migration in Russia: suburbs outperform capitals // Regional Research of Russia. 2021. Vol. 11. № 1. P. 48–60.

Kurichev Kuricheva 2020 – Kurichev N., Kuricheva E. Interregional migration, the housing market, and a spatial shift in the metro area: Interrelationships in the case study of Moscow // Regional Science Policy & Practice. 2020. Vol. 12. № 4. P. 689–703.

Levin et al. 2020 – Levin N., Kyba C. C., Zhang Q., de Miguel A. S., Román M. O., Li X., … Elvidge C. D. Remote sensing of night lights: A review and an outlook for the future // Remote Sensing of Environment. 2020. Vol. 237, 111443.

Mamonova Sutherland 2015 – Mamonova N., Sutherland L. A. Rural gentrification in Russia: Renegotiating identity, alternative food production and social tensions in the countryside // Journal of Rural Studies. 2015. Vol. 42. P. 154–165.

Nefedova Pokrovsky 2018 – Nefedova T. G., Pokrovsky N. E. Terra incognita of the Russian near north: Counter-urbanization in today’s Russia and the formation of dacha communities // European Countryside. 2018. Vol. 10. № 4. P. 673–692.

Nelson Hines 2018 – Nelson P. B., Hines J. D. Rural gentrification and networks of capital accumulation – A case study of Jackson, Wyoming // Environment and Planning A: Economy and Space. 2018. Vol. 50. № 7. P. 1473–1495.

Phillips 2010 – Phillips M. Counterurbanisation and rural gentrification: an exploration of the terms // Population, Space and Place. 2010. Vol. 16. № 6. P. 539–558.

Polishchuk Sharygina 2016 – Polishchuk L., Sharygina Y. Gating in Russia: Exit into private communities, and implications for governance // Private Communities and Urban Governance: Theoretical and Comparative Perspectives. 2016. P. 27–49.

Román et al. 2018 – Román M. O., Wang Z., Sun Q., Kalb V., Miller S. D., Molthan A., Masuoka E. J. NASA’s Black Marble nighttime lights product suite // Remote Sensing of Environment. 2018. Vol. 210. P. 113–143.

Sheludkov Starikova 2022 – Sheludkov A., Starikova A. Nighttime-lights satellite imagery reveals hotspots of second home mobility in rural Russia (a case study of Yaroslavl Oblast) // Regional Science Policy & Practice. 2022. Vol. 14. № 4. P. 877–890.

Smith 1996 – Smith N. The New Urban Frontier. Gentrification and the Revanchist City. Abingdon: Routledge, 1996.

Sutton et al. 2001 – Sutton P., Roberts D., Elvidge C., Baugh K. Census from Heaven: An estimate of the global human population using night-time satellite imagery // International Journal of Remote Sensing. 2001. Vol. 22. № 16. P. 3061–3076.

Van Den Berg et al. 1982 – Van Den Berg L., Drewett R., Klaasen L. H., Rossi A., Vijverberg C. H. Urban Europe: A Study of Growth and Decline. Oxford, New York, Toronto, Sydney, Paris, Frankfurt: Pergamon Press, 1982.

Wade 1959 – Wade R. C. The Urban Frontier: the Rise of Western Cities, 1790–1830.Champaign: University of Illinois Press, 1959.

Zanaga et al. 2021 – Zanaga D., Van De Kerchove R., De Keersmaecker W., Souverijns N., Brockmann C., … Arino O. ESA WorldCover 10 m 2020 v100. 2021. URL: https://doi.org/10.5281/zenodo.5571936.

Zotova 2012 – Zotova M. Emergence of gated communities in Russia: Causes and consequences // L’ Espace Politique. Revue en ligne de géographie politique et de géopolitique. 2012. № 17.

Zupan et al. 2021 – Zupan D., Smirnova V., Zadorian A. Governing through stolichnaya praktika: Housing renovation from Moscow to the regions // Geoforum. 2021. Vol. 120. P. 155–164.

Константин Бугров
Глава 2. Заводское сафари: пространства на периметре промплощадок и их городская роль

Путешественник, въезжающий в промышленный Нижний Тагил из Екатеринбурга посредством какого-нибудь транспорта, преодолевает расстилающуюся на въезде обширную промзону, не обращая внимания на ландшафт. Вспомним ингольдовское различение между транспортом и путешествием, пассажиром, ориентированным на достижение определенного места и не замечающим проезжающего мира, и путешественником, постоянно находящимся в контакте с окружающей средой [Ingold 2007: 75–84]. Промзоны уральских городов – это пространство, которое пассажиры стремятся побыстрее оставить позади. Человек, входящий в город пешком, знакомится с ним иначе. А я именно что вхожу в город пешком. Этим жарким июльским днем я попросил высадить меня за несколько километров от центра, рядом с мегамоллом, расположенным на въезде в город. Я здесь единственный пешеход, все остальные – автомобилисты.

Я иду, и передо мной постепенно вырастают во всей своей необъятности громадные конструкции Нижнетагильского металлургического комбината. По мере приближения к городу вид скрывается от меня, его заслоняют заборы, склады, вспомогательные транспортные сооружения и, главное, деревья, стена тополей. Кругом пыльно и зелено. Зато я начинаю чувствовать его запах; у меня же нет кондиционера. Запах коксохимического производства трудно описать: смесь сероводорода и окалины. У проходной коксохима я поворачиваю на запад, иду вдоль забора; не вижу, что за ним, но запах кокса сменяется ароматами бензина – топливный склад, не иначе. Километр спустя выхожу на пешеходный мостик, перекинутый над железной дорогой: с него наконец открывается, поверх бесчисленных заборов, складов и вспомогательных цехов, панорамный вид на комбинат.

Миную центр, через который проходит так называемая «малахитовая линия» – туристические места, расположенные близ знаменитого завода-музея. Прохожу через Выю – старый заводской поселок Высокогорского поселка. По мере приближения к руднику опрятные позднесоветские районы сменяются невысокими сталинками с агонизирующим былым благоустройством. Разбитые когда-то здесь пышные скверы и старательно озеленявшиеся дворы пахнут экскрементами, под ногами хрустит битое стекло. В последних кварталах поселка царит тишина, они фактически заброшены. По улице Быкова проложены рельсы, но мой смартфон подсказывает, что следующий трамвай придет сюда примерно часов через двадцать, ранним утром, забрать кого-то со смены. Поселок остается позади, и передо мной расстилаются зеленые луга на склонах высокой горы, позади которой торчит копр шахты «Магнетитовая».

Пейзаж красивый, но обманчивый. Листочек, наклеенный на хлипкую ограду, предупреждает: ни в коем случае не ступайте на зеленый луг, начинается зона обрушения. Поднимаясь в гору, я пару километров иду по ничейной земле; остатки железнодорожной и складской инфраструктуры рудника, застывшие на рельсах проржавевшие составы, груды щебня. У меня нет крыльев, чтобы взлететь, я не могу увидеть рудник и обогатительную фабрику целиком. С земли видны только несколько громадных галерей, протянувшихся из глубины промзоны; по ним, очевидно, подают руду. Рудник издает глуховатое жужжание, характерный индустриальный звук, возникающий, когда где-то одновременно работает большое количество механизмов.

Двадцать километров пути и тридцатиградусная жара делают свое дело. Вместо того, чтобы завершить свое пешее сафари на горе Лебяжке, у агломерационного цеха и затопленной шахты «Эксплуатационная», я поворачиваю обратно к центру города, туда, где есть еда, кофе и общественный транспорт.

…С Лисьей горы Нижний Тагил виден целиком; видно, что в этом городе живут люди, но не только они. В окрестностях людского жилья залегли три колоссальных зверя – что твои буйволы, львы, крокодилы. Я могу сделать эффектные фотографии. Я бы справился еще лучше, будь у меня квадрокоптер или крылья. Фотографии, однако, лукавят, подменяют заводское сафари индустриальной эстетикой. Что же такое сафари? Поиски огромных животных. Даже не видя льва или буйвола, вы слышите их рев, натыкаетесь на их следы, различаете места, где они лежали или останавливались на водопой, духом и телом погружаетесь в ту среду, где они обитают и над которой властвуют. Чтобы получить полноценное впечатление о львах и буйволах индустриальной зоны, вам нужно увидеть, услышать, почуять их без технических ухищрений – с земли, от забора, от кромки отвала или ограды шламохранилища. Увидеть не глазами работника завода, для которого открыты все двери и для которого завод давно стал рутиной, профессиональным естественным отношением, – но глазами остановившегося в изумлении прохожего пешехода.

* * *

Индустриальный город можно определить, кроме прочего, и как поселение, значительную роль в социально-географической композиции которого играют промышленные площадки: производственные цеха, места добычи ресурсов, узлы транспортной инфраструктуры.

Современных авторов промплощадки интересуют чаще всего в контексте

мероприятий по выведению (ликвидации) промышленных предприятий за черту города с… застройкой образовавшихся лакун объектами жилого или общественного назначения… [Мавлютов и др. 2014: 70]

В то время как крупнейшие советские города 1970–1980-х годов, несомненно, готовились к частичной деиндустриализации (с этим были связаны интенсивные дискуссии о выносе производства из города), индустриальные центры «второго эшелона» и в условиях планового хозяйства, и в условиях сменившей его рыночной экономики деиндустриализоваться не могли и продолжают опираться на крупную промышленность. Такие тяжеловесы, как Нижний Тагил, Миасс или Орск, были бенефициарами советской индустриализации, поэтому кризис индустриальной экономики в 1990-х годах оказался для них вопросом жизни и смерти.

Илл. 2.1. Заводское сафари в Нижнем Тагиле. Здесь и далее все картосхемы, кроме оговоренных особо, выполнены Ф. С. Корандеем

В 1970-х индустриальные производства начали терять характерную для них ранее жесткую территориальную привязанность к месторождениям. М. Кастельс, описывая последовавшие за этим децентрализацию, рассредоточение и мобильность постмодерной индустрии, замечал:

Существуют регионы, которые географически более удобны для индустриальной деятельности и наоборот. Но сущность различий (между ними) вытекает из более раннего исторического развития, из давления прошлого, из городской и промышленной среды, сложившейся в конкретных местах [Castells 1977: 133; перевод наш. — К. Б.].

Интересующая нас группа городов промышленного Урала объединяется характеристиками, вытекающими именно из «давления прошлого». Это старейшие индустриальные города региона (XVIII–XIX века), города волны капиталистического роста (рубеж XIX–XX веков), соцгорода, основанные в ходе сталинской индустриализации [Бугров 2018b], и, наконец, послевоенные поселения промышленного профиля – несколько десятков крупнейших промплощадок (рудников, горно-обогатительных комбинатов, металлургических, химических, машиностроительных заводов), окруженных жилыми кварталами. В числе этих городов – мегаполисы с населением больше миллиона человек (Екатеринбург, Челябинск), тяжеловесы «второго эшелона» и города поменьше с ярко выраженной индустриальной составляющей.

На языке советской науки о градостроении проблема пространства, формировавшегося на периферии промплощадок, именовалась проблемой рационального использования территории. В трактатах по вопросу, как правило, обсуждались критерии эффективности развертывания предприятий в промышленных узлах – блокирование зданий, размещение на территории, централизация и кооперирование вспомогательных производств [Баранов Лесовиченко 1970: 128–130], неиспользованная территория предприятий [Метляева 1980: 15], проблемы взаимодействия промышленных территорий и селитьбы [Бочаров Фильваров 1987]. Важным вопросом оказывалась проблема «нерационального использования» «бесплатной» земли:

При существующей в нашей стране практике проектирования не учитывается стоимость земельного участка, занимаемого под застройку… «Бесплатность земли» порождает неверное представление об экономической эффективности тех или иных вариантов капитальных вложений… В капиталистических странах, где цены на землю очень высоки, проектировщики вынуждены использовать под застройку «бросовые» земли. Дефицит свободных земель обязывает проектировщиков повышать плотность городской и промышленной застройки [Баранов Лесовиченко 1970: 17; Кабакова 1973: 7].

Иногда эти авторы размышляли и о тех, кто, как мы, захочет полюбоваться предприятиями со стороны:

Если промышленный район, формируемый крупными производственными зданиями и сооружениями металлургического предприятия, хорошо обозревается с большого расстояния, то и участки соприкосновения селитебной и промышленной зон, рассматриваемые с близкого расстояния, необходимо застраивать зданиями, характерными для данной отрасли, а не случайными сооружениями, и тем более не гражданскими зданиями, закрывающими панораму для обзора [Френкель Федосихин 1979: 12–13].

Активнейшая роль советского производства, до сих пор формирующего ландшафт множества уральских городов, – повод отправиться в очередное заводское сафари.

Путешествие вдоль границ промышленных зон отличается от похода через жилые районы – так же, как визит в кишащую огромными млекопитающими африканскую саванну отличается от пешего туризма по средней полосе. Жилые районы всегда проницаемы. Внутри закрытой от посторонних промышленной площадки тоже бурлит интенсивная жизнь. Но предмет нашего интереса – полоса, которая отделяет промышленную жизнь от городской. Здесь, у забора, формируется «ничья земля», прогуливаясь по которой мы и совершаем наше сафари, пытаясь разглядеть скрытых за забором предприятия его гигантских «обитателей». Индустриальные предприятия могут быть описаны как огромные социальные «организмы». Путешественник, следующий вдоль промышленного забора, может почувствовать себя крадущимся близ логова невиданного, гигантского зверя.

Ниже я пытаюсь проследить историю формирования промышленных площадок на Среднем и Южном Урале с учетом их технологической специализации. Если уподобить индустриальное пространство пространству сафари, то технологические различия производств окажутся подобны межвидовым различиям животного мира. Поэтому, с одной стороны, речь пойдет об общих аффордансах промплощадок, с другой стороны – о специфических «повадках» отдельных обитателей этой индустриальной саванны, поскольку, разумеется, здесь есть свои «слоны», «носороги» и «бегемоты». Металлургический комбинат ведет себя вовсе не так, как рудник, и оба отличаются от, например, угольного разреза. Меж тем нам на глаза эти монстры чаще всего попадают сведенными до сухих строчек обобщающих статистических обзоров. Нарратив о животном мире, напротив, по большей части конкретен; речь ведь обычно идет не о том, сколько в саванне обитателей, а о том, как они живут. Сафари представляет собой противоположность статистике; мы предлагаем увидеть крупную индустрию не сквозь статистические очки, но из ландшафта, во всей ее конкретности. В конце концов, металлургические комбинаты полного цикла не менее редки, чем львы. А раз так, то и путешествие вдоль мест обитания этих удивительных существ может быть не менее интересным.

Пожиратели пространства: рост промышленных площадок и формирование периферии

Уральские горные заводы XVIII–XIX веков формировались по стандартной схеме: реку перегораживали плотиной, по берегам близ запруды располагали цеха и склады, по обе стороны от завода разрасталась селитебная зона. Старые горные заводы, будучи относительно небольшими по современным меркам сооружениями, не были градостроительными доминантами, особой предзаводской зоны не существовало; в силу небольших объемов производства завод почти не был отделен от селитьбы [Пономаренко 2005, 2008]. Центром социальной и коммерческой жизни была предзаводская площадь, на которой, как правило, располагались церковные здания, игравшие роль градостроительных доминант.

С конца XIX века промплощадки вырастают в размерах, усложняется их транспортная инфраструктура, структура взаимоотношений между производственной и жилой зонами (важную роль в этом играло появление железных дорог, формирующих полосы отчуждения), предзаводская площадь испытывает конкуренцию со стороны других торговых и социальных центров. Начинает меняться и схема размещения заводов. Некоторые мощные предприятия (Чусовской, Аша-Балашовский, Надеждинский заводы и др., рубеж XIX–XX веков) уже не имели заводских прудов и не были «привязаны» к реке, другие, такие как поселок Надеждинского завода (Серов), приобретали жесткую социальную структуру, делились на престижную часть, расположенную рядом с заводом (в Серове она называлась Загородка), и удаленные от него места обитания неквалифицированной рабочей силы. Жилье и промплощадки начали отмежевываться друг от друга. Если раньше жилые районы охватывали завод со всех сторон, то теперь они соприкасались одной стороной по воображаемой линии, но росли от этой линии в разные стороны.

С началом первых пятилеток (1928–1937) увеличение масштабов производственных зданий приводит к усилению контраста между заводом и жилыми районами [Яковлев 2007: 16]. При этом рост производственных площадей сопровождался парадоксальным тяготением селитьбы к промплощадке: перманентная стройка, испытывавшая дефицит ресурсов и техники, притягивала к себе рабочие руки, работники селились на строительных площадках, возводя цеха, которые должны были стереть с лица земли временные поселки собственных строителей. Вокруг заводов, как правило, в зоне пешей доступности (вплоть до 1950-х годов основной массе работников приходилось не ездить, а ходить на завод) формировались временные поселки, в которых обитали эти живые экскаваторы и подъемные краны социалистического строительства. Эти поселки, как правило, дублировали «официальный» городок предприятия, именовавшийся соцгородом [Бугров 2018b] и располагавшийся на большем удалении от строительной площадки. Более того, часто поселки строителей оказывались по другую сторону стройплощадки от соцгорода; по этой причине мы называем их также поселками другой стороны.

Несколько примеров. Еще в начале 1960-х годов на месте многоэтажек, застроивших в наше время так называемый северный промышленный район в Екатеринбурге, располагался ряд поселков, зажатых между промзоной и электростанцией Уралмаша (Уральского завода тяжелого машиностроения, УЗТМ), несколькими эвакуированными предприятиями и множеством складов, автоколонн и ремонтных предприятий. Топонимика этих поселков, располагавшихся в основном к западу от проспекта Космонавтов, была характерной для эпохи индустриализации – Красная Нива, Первый и Второй Крестьянские поселки, Старый Экскаваторный, Рабочий поселок УЗТМ, «дома Трансстроя», Станкопоселок и Новый поселок. К концу 1960-х годов эти поселки, за исключением бывшего Горнозаводского, были стерты с лица земли базами и заводами. В 2010-х годах жилая застройка нанесла ответный удар: когда производство на опустелых площадках было свернуто, их одну за другой начали сносить девелоперы, принявшиеся возводить новое, многоквартирное и многоэтажное, жилье. Бывшая промышленная периферия превратилась в жилые массивы, расположенные в непосредственной близости от городского центра.

Илл. 2.2. Уралмаш в Екатеринбурге: временные поселки 1930-х годов

Илл. 2.3. Уралмаш в Екатеринбурге: рост территории завода, жилая застройка, 1930–1970-е годы

Илл. 2.4. Магнитогорский металлургический комбинат: поселки 1930-х годов и рост территории

В Первоуральске похожая ситуация сложилась вокруг Новотрубного завода (1931). Временные поселки, окружившие завод во время строительства, были поглощены заводом только в 1960-х годах. Свои поселки другой стороны сложились в годы первых пятилеток вокруг Среднеуральского медеплавильного завода в Ревде (поселок Комбинатский [Новиков Новикова 2018: 253], Уральского вагоностроительного завода в Нижнем Тагиле (поселок ТЭЦ), Челябинского тракторного и станкостроительного заводов.

Лидером Урала по числу поглощенных жилплощадок следует считать Магнитогорский металлургический комбинат (1932). Хорошо известный магнитогорский соцгород – капитально застроенный район к югу от комбината, связанный с центральной проходной (Заводской площадью) и окруженной парком улицей Пушкина, был лишь небольшой частью огромной селитьбы, вытянувшейся вдоль границ промплощадки. В 1930-х годах служившие для приема строителей комбината временные кварталы, обозначавшиеся номерами строительных участков – от 1-го участка до 14-го, поселки Блюхера, Каширина, Горького, Коммунальный, Первомайский, Казахский, Брусковый, Новгорняцкий, Старо– и Ново-Туковый и другие, – сформировали пояс, протянувшийся на 10 километров с юга на север между промзонами комбината и его железного рудника.

Илл. 2.5. Территория Верх-Исетского завода в 1958 и 2023 годах

Впоследствии поселки были расселены: на месте северных были возведены новые прокатные цеха и Магнитогорский калибровочный завод, территорию восточных, лежавших между заводом и горой Атач (знаменитой горой Магнитной), заняло то, что ниже мы называем заводскими предпольями. Завод «съел» поселки. Топонимика эры социалистического строительства сохранилась в названиях улиц (Среднеуральская), трамвайных остановок («14-й участок», «Поселок Брусковый»), а также в географии трамвайной системы. Трамвай, запущенный в 1930–1940-х годах, чтобы соединять комбинат с временными поселками, сегодня совершает свое сафари через сплошную промзону.

В случаях, когда новые заводы возводились на старых дореволюционных площадках, приходилось действовать в условиях ограничений, которые накладывала близость рек и заводских прудов. Характерен случай металлургического Верх-Исетского завода, занимавшего западную часть Свердловска и обладавшего классической горнозаводской планировкой – огромный пруд, основные сооружения, расположенные на южном берегу Исети, расположенная там же предзаводская площадь, одноэтажная застройка вокруг, в которой когда-то жили заводские рабочие. В 1960-х годах, когда предприятие, сбрасывавшее в Исеть отходы травильного производства, стало осознаваться как проблема, было принято решение расширить промышленную площадку для внедрения новой технологии холодного проката [Подчивалов 1989: 148–149, 152–153]. Возводя на северном берегу Исети гигантский цех холодной прокатки (ЦХП), строители не только снесли большую часть располагавшегося там старого заводского поселка, но и отрезали от Верх-Исетского пруда жилые районы. Между берегом пруда и заводским забором сохранилось примерно 50 метров водоохранной полосы с асфальтированной дорогой. Теперь это место секретного досуга местных жителей – отличный вид на Верх-Исетский пруд и поднимающиеся за ним Уральские горы. Однако более известен песчаный пляж, организованный на противоположном берегу пруда, близ старой площадки, и получивший прозвище «Беверли-ВИЗ». Летом здесь занимаются яхтингом и сапсерфингом. Это одно из лучших мест для заводского сафари: наряду с зеркалом пруда и кряжем гор отсюда во всей красе виден ЦХП, вытянувшийся вдоль берега, словно гигантский удав.

Таким образом, на протяжении большей части последнего столетия промышленные площадки уральских городов пожирали жилую застройку – прежде всего поселки, в которых когда-то жили их строители, однако иногда и досоветские слободы, и попавшие под руку окрестные села. Порой недоеденные остатки поселков еще доживают свой век под боком у гигантов, затаившись в промзоне или вблизи железных дорог. Самые поздние уральские промплощадки (такие, как Уральский завод прецизионных сплавов в Берёзовском, Буланашский машиностроительный завод, Верхнепышминский завод строительных металлоконструкций) строились уже без расчета на близкую селитьбу, с ориентацией на автомобильный транспорт. Однако подобных строек немного: большинство уральских промплощадок – наследники старых заводов, работники которых ходили на завод пешком. Рост индустрии приводил к тому, что промплощадки теряли видимость: они окутывали себя слоями буферных зон, создавая пространство для наших сафари.

Заводские предполья: санитарные зоны, гаражи и дачи

В 1930-х годах, по мере появления новых, крупных промплощадок начинают формироваться характерные советские предзаводские зоны. Сначала под предзаводской зоной понимали только один узел социальной инфраструктуры между центральной проходной и селитебной зоной – аналог старой заводской площади с церковью. На это место возлагались парадные функции: вокруг размещались административные здания. Знаменитые примеры таких пространств – площадь Первой Пятилетки на Уралмаше или Комсомольская площадь в Магнитогорске.

Илл. 2.6. Предполье завода Эльмаш в Свердловске. В центре – проходная завода, выше – парк, отделяющий завод от жилых кварталов

В 1950-х годах, когда в ходе очередной транспортной революции железнодорожное сообщение стало дополняться автомобильным, начался период экстенсивного роста промплощадок. Формировалось то, что мы называем заводским предпольем – обширные заводские периферии, пограничные зоны, посредством которых промышленная зона окончательно размежевывалась с селитьбой. Это были своего рода «ничьи земли», наполненные необходимой заводу инфраструктурой, посредством которых завод поставлял и одновременно потреблял услуги, – вспомогательные строительные и транспортные предприятия, линии электропередач и подстанции, гаражи, склады, автобазы.

Яркий пример – инфраструктурное предполье района Эльмаш, сформировавшегося в Свердловске при строительстве завода-гиганта «Уралэлектромашина» (1932–1934). Завод делился на два предприятия – Уральский турбомоторный завод и «Уралэлектротяжмаш», которые фактически использовали единую инфраструктуру. Жилой массив, вытянутый вдоль параллельных линий-улиц, соединяющих проходные с селитьбой, отделяла от производственной зоны улица Фронтовых Бригад (до 1970-х годов – Предзаводская). В буферной зоне к северу от нее в конце 1930-х разбили парк, в котором разместились также стадион и спорткомплекс, однако на них пришлось менее пятой части предполья, вытянувшегося на полтора километра вдоль заводских цехов. Пространство шириной в полкилометра, отделявшее проходные от первых жилых линий района, заняли строительные предприятия, склады, автобазы, электроподстанция; между этими мощностями вклинились несколько коллективных садов (дачных кооперативов) и капитальных гаражных массивов.

Илл. 2.7. Предполье Уралвагонзавода в Нижнем Тагиле. В центре – проходная завода, в правой нижней части – стадион, дворец культуры и жилые кварталы, слева внизу – коллективные сады

Увидеть гигантов с улицы Фронтовых Бригад нелегко: строго говоря, путешественник, подкравшийся к логову этих больших зверей, видел уходящий вдоль проезжей части забор и высаженные вдоль него деревья, играющие роль завесы: защищая внешнее пространство от заводских флюидов и миазмов, она одновременно экранировала заводское «логово» от взгляда извне. Трубы и здания проходных, конечно, указывают на индустриальный характер пространства, но по-настоящему его можно увидеть лишь на восточном фланге промзоны, где взгляду путешественника открывается гидрокорпус «Уралэлектротяжмаша» (1950-е годы) – один из последних на Урале примеров кирпичной архитектуры большепролетных цехов (в последующий период такие крупные сооружения возводили уже только из бетона).

В случае с Эльмашем предполье не дало сформироваться предзаводской площади. В других случаях оно вступало с предзаводской площадью или сквером в более сложные отношения. Так, Уральскому вагоностроительному заводу в Нижнем Тагиле (1936) удалось благоустроить парадную часть перед проходными, создав здесь парк и построив дворец культуры. Однако протяженность этой благоустроенной зоны составляла всего около полукилометра. Остальные пять километров предполья, вытянувшегося вдоль Восточного шоссе, были обрамлены коллективными садами, комплексом трамвайного депо, продовольственными базами. Несмотря на то что в результате реконструкции 1970-х годов Первоуральский новотрубный завод (1934) обзавелся парадной улицей Ильича, ведущей к «новой» проходной, окруженной сквером, к северу и югу от нее он тоже оказался окружен обширным предпольем, где разместились хлебозавод, мясокомбинат, молочный завод, пожарная станция, склады «Уралтяжтрубстроя», автотранспортные предприятия (включая городской автовокзал), вспомогательные организации и капитальные гаражи. Жителям Каменска-Уральского, желавшим добраться до парадных проходных и административных корпусов литейного завода (1936) или радиозавода «Октябрь» (1949), нужно было преодолеть полтора километра пути через промзону из складов и гаражей, чтобы выйти к парадному скверу и через него – на основные заводские коридоры.