Текст книги "Провоцирующие ландшафты. Городские периферии Урала и Зауралья"

Автор книги: Федор Корандей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Любовь Яковлева
Послесловие. Картография возможного и забытого: взгляд назадад

Писать послесловие к «Провоцирующим ландшафтам» – задавать вопрос о месте собственного взгляда: откуда смотрит тот, кто наблюдает за авторами книги? Вопрос о месте наблюдателя не случайный – опасаешься всякий раз оказаться неуместным: что можно сказать тем, кто прожил, изъездил, обсудил, прочувствовал на собственном опыте небывалые места, неслыханные, незримые, ускользающие, труднопроходимые, изменчивые – одним словом, для тебя невиданные? Оставляя этот вопрос открытым, я буду отталкиваться от мысли, что перекрестья взглядов помогут приблизиться к общему месту встречи, возможного диалога, который предваряет текст, прокладывает к нему путь.

Первое, на что стоит обратить внимание, – это на расположение взгляда самих исследователей и лишь затем следует перейти к рассмотрению центрального понятия, собирающего многоразличие мест воедино, – аффордансам. Постановка вопроса о месте взгляда отчасти связана с самим термином «ландшафт», предполагающим, по словам авторов, сразу два значения: «местность» и «вид местности» [см. Введение, с. 21]. Отсюда – две перспективы: взгляд с высоты птичьего полета, или взгляд сверху, и взгляд, располагающийся в непосредственной близи от исследуемых мест: «работать с ландшафтом приходится не только непосредственно на земной поверхности, но и в привязанном к ней ландшафте навигационных карт, спутниковых снимков и баз данных» [см. Введение, с. 22].

Благодаря этим перспективам и траекториям взгляда путь читателя пролегает через постоянную смену, переключение расположения взгляда – с наблюдения за крупными планами городских пространств и прилегающих к ним территорий на наблюдение за местами и материальностью «под ногами». Предлагая говорить в первую очередь о месте взгляда читателя и автора, мы тем самым продолжаем линию мысли, восходящую к «Метафизике ландшафта» Валерия Подороги и методу топологической рефлексии Валерия Савчука. Так, рассуждая о соотношении мысли философа Мартина Хайдеггера и ландшафта, Подорога отмечает:

мысль со-рождается вместе с ландшафтом, ибо последний представляет собой не введенную в оптическую рамку природу, застывшую в перспективном образе, а пространство самой мысли: и ночная тьма, и крепость геологической породы, и сопротивление ели порывам бури, – все становится значимым, ничто не может быть отброшено… Мысль не может существовать вне своего места, ей небезразлично собственное местоположение в структуре бытия [Подорога 2013: 279].

В этом отношении и мысль философа, и наблюдения исследователя ландшафтов могут оказаться созвучны друг другу и сойтись в общем понимании переплетений между природой и мыслью. Вместе с тем, такой подход требует осмысления места читающего, который предпринимает путешествие наблюдения за местами им невиданными, но призывающими посредством текста к сочувствию и узнаванию, к упражнению в «топологической рефлексии»[27]27
  Топологическая рефлексия – концепция философа В. Савчука, представляющая особую форму рефлексии, «…которая постулирует исходить из центра событий, анализировать, опираясь на целостность мировосприятия, телесную рецепцию и внимание к самоощущению» [Савчук 2022: 11].


[Закрыть], «обращенной… к месту жизни, которое всегда несет опасность выживания» [Савчук 2012: 173].

Однако расположение взгляда исследователя не зафиксировано во внеположной точке, и в переходе от картографии к близости местности авторы раскрывают ее свойства в прокладывании пути, в диалоге с жителями, выступающими в роли проводников, сопровождающих вопрошающего. Путь и рассказ переплетаются друг с другом, становясь неразрывным целым, исследователь воплощает в себе фигуру homo viator, человека странствующего. Для пояснения данной оптики один из авторов монографии Федор Корандей отсылает читателя к исследованиям Тима Ингольда, ставящего вопрос о необходимости рефлексии движения, прокладывании пути этнографом и рождающемся в этом пути рассказе-наблюдении. Как отмечают Ингольд и Ферхюнст:

Подобно тому, как слово следует за словом в строке текста, след шага следует за следом на тропе. В обоих случаях именно последовательное «чтение» этих отметин, а не рассмотрение каждой по отдельности, позволяет развернуть повествовательную нить. Аналогия между письменным повествованием и ходьбой действительно завораживает. Мишель де Серто описывает письмо как «странствующую, поступательную и упорядоченную практику» или, кратко говоря, как «прогулку» [Ingold Vergunst 2008: 8].

Данное замечание очень точно раскрывает подход авторов «Провоцирующих ландшафтов», описывающих места, которые они проходят пешком, в то время как сам текст также становится прокладыванием пути, путе-водителем. Следуя за мыслью Гибсона и Ингольда, авторы обращаются к понятию аффордансов, которые являются возможностями среды, раскрывающимися во взаимодействии человека и природы. Встроенная в текст рефлексия переплетения собственного нарратива и пути является наиболее адекватной формой изучения аффордансов мест, поскольку письмо и путь соответствуют друг другу путем сонастройки взгляда, тела, места, а не посредством наложения воображаемой конструкции или плана на изучаемую местность. Так задается контекст критики статистического взгляда, экономического учета ресурсов, административных программ как взгляда не соучаствующего, но скорее дистанцированного, подчиняющего местность и лишающего ее разнообразия возможностей, раскрывающихся во внимательном прохождении территории, вслушивании в истории жителей, в прошлое этих мест.

Карты света. Мы «входим» в текст через знакомство с картографией освещенности городов Тюмени и Екатеринбурга. Карты, проанализированные Александром Шелудковым, позволяют проследить «географические векторы роста города» [см. Глава 1, с. 48], тенденции в освоении различных территорий вокруг городов, разветвленную сеть «малоэтажной застройки в окружении Тюмени и Екатеринбурга» [см. Глава 1, с. 50]. Тем самым мы уже затронули второй срез нашего введения: то или иное «расположение» взгляда раскрывает перед нами серию возможностей, «аффордансов». Аффордансы исследуемых карт – видеть дальше принятых стандартной картографией точек городов: видеть, как «городской фронтир стирает грань между городом и сельской местностью» [см. Глава 1, с. 51].

Машины-звери. Следующий шаг: с высоты карт наш взгляд спускается вниз, и мы буквально следуем за автором – Константином Бугровым, проходящим всю территорию пешком: мы посреди промплощадок Нижнего Тагила [см. Глава 2]. Запах кокса, рельсы, жара – мы погружаемся в интенсивность чувственности, собранную в избранной автором метафоре «заводского сафари»: речь не о «статистических подсчетах», но о том, «как живут» заводы и их территории. При этом исторические сведения о заводских постройках раскрывают проходимые места во временной перспективе: как «жили» заводы раньше и какими мы можем наблюдать их сейчас. В поле авторского видения попадают места рядом с заводами, их неожиданные аффордансы: что располагается на 50 метрах полосы между берегом пруда и забором [см. Глава 2, с. 67] Верх-Исетского завода? что происходило в пространствах заводских периферий в СССР? что из себя представляет карьер в Асбесте, если двигаться «через многочисленные отвалы, заброшенные остатки зданий»?

Какой аффорданс предполагается данным расположением взгляда «изнутри» проходимой местности и ее истории? Сам автор так отвечает на этот вопрос: нужно посмотреть со стороны на то, что для обычного обитателя данных мест может оказаться обыденностью. Так выстраивается важная для авторов оптика – отказ от естественной установки, сближающий принципы феноменологии и русского формализма – эпохе и остранения. Напомним, что, несмотря на серьезные расхождения данных принципов [Ямпольская 2020: 76], оба они сходятся в общем для них действии – «смене установки»:

Переключение в другую установку означает, что […] мир может рассматриваться по-разному, с разных точек зрения и с разными целями… Аффективная окраска остранения включает в себя и элемент отказа от пред-данных смысловых образований и установление новых смыслов и соответствующих им чувств [Ямпольская 2020: 79].

Процедуре остранения подвергается как повседневный опыт рабочего, не замечающего заводской территории, так и подход существующих исследований данных мест: речь не идет о «рациональном использовании территории», но о возможном отношении, которое складывается во взаимодействии с местом. Вместе с тем, говоря о жизни заводов, невозможно не вспомнить «жизнь машин» Андрея Платонова, создающего образ живой машины, машины-зверя:

человек, преобразуя свое машинное чувство в мимесис звериного (животно-природного), тем самым одомашнивает машину. Не становится машиной, а, скорее, делает машину одним из природных явлений [Подорога 2017: 69].

Тело человека в текстах Платонова переплетается с природностью механизмов, вступает в близкие отношения, становясь плоть от плоти самих машин. Двигаясь вслед за Константином Бугровым по периферии заводов, мы оказываемся тем самым не только близки экологическому взгляду Гибсона, но и заходим на территорию «пролеткультовского тотемизма» [Подорога 2017: 67] с его магией машинной природы.

Аффордансы выживания. При дальнейшем прокладывании пути-наблюдения мы оказываемся в одном из наиболее загадочных, захватывающих, немыслимых и едва ли поддающихся пониманию ландшафтов – ландшафтов тобольского Заболотья [см. Глава 4, с. ХХХ]. Непонимание, с которым может столкнуться читатель при знакомстве с исследованием Ильи Абрамова и Федора Корандея, продиктовано не только отдаленностью этих мест, сколько образом непроходимости, инаковости жизни населяющих эти территории людей, невозможностью до конца представить и осознать, каким образом аффордансы данных мест преломляются в столь чуждых обычному городскому жителю местах.

Дорога к селу Лайтамак – путь по рекам и особым каналам-резкам. Путь воды раскрывает непростые отношения человека между возможностями и их границами, между усилием и экспериментом. Возможно, именно в этом повествовании наиболее отчетливо проступает проблема аффордансов как отношений – отношений колебания/напряжения между податливостью и сопротивлением водоемов, земли, рыбы, дающих человеку возможность поддерживать собственное существование, находить в себе силы и дальше выстраивать непростой диалог между природой и собственным образом жизни. Речь идет, таким образом, об аффордансах выживания.

Аффордансы выживания собирают в себе одновременно несколько срезов: проблему отношения, феномен телесности и значимость социокультурного способа взаимодействия с аффордансами среды. Вслед за интерпретацией Г. Хефта гибсоновских аффордансов можно сказать: «аффордансы […] это – экологические факты […] они реляционны по природе» [Heft 2007: 4], при этом, как подчеркивает Хефт: «реляционная природа возможностей указывает на характеристики индивида, и в частности на характеристики, связанные с масштабом тела индивида» [Heft 2007: 10]. Тем не менее, затрагивая проблему телесности, необходимо учитывать специфику его понимания – телесность в экологии восприятия является телесностью, обладающей определенными направлениями-интенциями. Именно поэтому Хефт в различных работах указывает на близость феноменологического и экологического видения телесности человека: нас интересует не тело как физический факт, но именно феномен телесности, неразрывно связанной с ее целенаправленной, осмысленной деятельностью. Данная мысль Хефта восходит к позиции М. Мерло-Понти, который подчеркивал, что нам следует понимать

[…] двигательную функцию как особого рода интенциональность. Сознание в его истоке – это не «я мыслю», но «я могу» […] В жесте руки, устремляющейся к объекту, заключено отношение к нему не как к объекту представления, но как к той строго определенной вещи, к которой мы себя переносим, рядом с которой мы уже находимся в предвосхищении, которую преследуем. Сознание есть бытие в отношении вещи при посредстве тела. Движение усваивается, если тело его постигло, то есть включило в свой «мир», и совершать движения своим телом – значит устремляться через него к вещам, позволять ему отвечать на их призыв, который доходит до него без всякого представления [Мерло-Понти 1999: 185–186].

Такое понимание телесности наиболее адекватно при описании аффордансов среды, в особенности когда мы обращаемся к рассмотрению территории Заболотья: «этот равнинный ландшафт, который можно модифицировать вручную, провоцирует людей на эксперименты […]» [см. Глава 4, с. 130]. Эксперименты и вовлечение предполагают тесное переплетение наблюдательности и настройки тела на существующие условия, а не дистанцированное отношение в форме «взгляда волевого захвата» [Подорога 2013: 294]. Подобная настроенность телесности и изменчивость ландшафта задают, с точки зрения авторов не только установки местных жителей, но и государственные проекты советского времени:

именно сложившиеся из наблюдений за миграциями рыбы и барьерными эффектами среды рыболовные практики исторически предшествовали строительству больших транспортных резок и, возможно, направляли движение мысли тех, кто проектировал в советские времена заболотские каналы, шлюзы и дамбы [см. Глава 4, с. 127].

Однако эксперименты с водными стихиями Заболотья, рытьем каналов, предугадыванием траекторий движения рыбы проливают свет не только на телесность, активно участвующую в процессе формирования ландшафта, но и телесность ограниченную, встречающую на своем пути множество преград в виде противостоящих ей сил природы.

Уже в начале самого движения к селу Лайтамак авторы испытывают на себе силу сопротивления: «При плавании по резке между Карасьим и Кривым серьезную опасность представляли свисавшие сверху ветки. Учитывая скорость нашего передвижения, можно было вполне остаться без глаз. Несмотря на красоту этого канала – осенние листья, темные воды – поездка по нему напоминала движение в вагонетке по комнате страха» [см. Глава 4, с. 121]. Мы видим также, как сложно подобраться к самому селу, к которому прокладывают зимники, как в теплое время они становятся непроходимыми; насколько непроста работа по расчистке каналов, которые всякий раз готовы зарасти; как рушится инфраструктура, исчезают озера. Именно поэтому аффордансы среды – это множественность отношений, в которые человек вступает посредством собственной телесности, раскрывающей различные аспекты возможностей и их исчезновения, разрушения, провала. Так формируется ландшафт аффордансов выживания, который представляет собой некую форму спора, напряжения, усилия, борьбы, открытости эксперимента одновременно. Именно поэтому исследования тобольского Заболотья представляются автору этих строк одним из непостижимых, непредставимых способов проявления аффордансов. Описанное выше напряжение спора-диалога, податливости-сопротивления, по наблюдениям авторов, связано с еще одним измерением – особенностями культуры тюрков, образ жизни которых предполагает склонность к постоянному изменению земли и воды. В этом отношении Хефт отмечал

расширение аффордансов до культурно обусловленных значений объектов оправдано, если мы рассматриваем возможности в связи с тем, что может сделать индивид, или, скорее, с тем, что индивид знает, как делать [Heft 2007: 18].

Подобное «как», соответственно, предполагает длительный процесс обучения, формирования навыков, а также возможность трансформировать собственный опыт, внося в него что-то новое. Изменение среды, с одной стороны, невозможно помыслить без тех возможностей или запретов, которые исходят из природного окружения. С другой стороны, стремление подмечать определенные аспекты, выделять их из общего целого и сама готовность противостоять тяжелым условиям существования характеризуют «форму жизни», которую мы обнаруживаем в лице живущих на данных территориях татар.

Эстетические аффордансы. Совершая наше движение от опыта предельных аффордансов выживания, мы обратимся к иному типу аффордансов, указывающих на альтернативные формы взаимодействия телесности и пространства – к эстетическим аффордансам среды. Так, анализ оценки эстетики термальных источников, представленный Марией Гудковских [см. Глава 8, с. 191], предлагает возможность увидеть «как» и насколько ландшафты термальных источников могут раскрывать или, наоборот, скрывать эстетические аффордансы территорий. Данный ракурс позволяет обсудить контекст аффордансов не только как условий для участвующего и активно действующего тела, но и для тела расслабленного, не устремленного к преобразованию среды. Отношения воды и неба, цвет воды, открытость пространства, его взаимодействие с природным окружением – все эти элементы могут формировать аффордансы среды, побуждающие к практикам расслабления и отдыха. Здесь можно вспомнить сходные акценты в обнаружении ауры места у Вальтера Беньямина:

Аура проявляется в непринужденных ситуациях, то есть при наблюдении в физически расслабленной, комфортной и свободной от работы и рабочего напряжения среде […] «летний день» и «отдых» – беньяминовский пример, который ясно говорит нам, что автор наблюдает за горной грядой и ветвью, лёжа в тени последней… Аура можно теперь отнести и к далекой горной гряде, и к горизонту, и к ветке; она проявляется в естественных объектах. Аура исходит от них, только если наблюдатель воздерживается от активного вмешательства в их «мир в себе» [Бёме 2018].

Так, мы видим, что аффордансы предлагают взгляду соучастие с природным ландшафтом, но при этом зритель не представляет природу как некую картину, скорее речь идет о затронутости этим «как» природного целого. Внимание к эстетическим качествам среды термальных источников ставит проблему отношений аффективной сферы человека и природного окружения, что позволяет встроить исследование эстетики в рамках географии в контекст различных традиций: эстетической феноменологии аффордансов и нейроэстетики аффордансов. Первая, учитывая переплетение телесности и среды, стремится описать взаимодействие между живым телом человека и атмосферой среды, которая может быть раскрыта как меланхоличная, успокаивающая, возвышающая, угнетающая и так далее [Böhme 2013, Griffero 2019; Griffero, Tedeshini 2019]. Феноменологическая эстетика проблематизирует роль пространства телесности, и каким образом оно формируется через отношения с различными настроениями природной и неприродной среды. При этом в подобном отношении особое значение приобретает описание нематериальных, неустойчивых, мерцающих проявлений среды, не побуждающих ни к определенному действию, ни к мгновенной реакции со стороны воспринимающего. Аспект телесного восприятия, которое становится формой отношения и условием проявленности аффордансов, в не меньшей мере интересует представителей нейроэстетики, подчеркивающих специфику эстетических аффордансов, которые «располагают к бездействию или к установке, не ориентированной на результат» [Brincker 2015: 123].

Вместе с тем, в исследовании мы видим, что понятие аффордансов носит реляционный характер: аффордансы существуют только как отношение, поэтому они могут пребывать как бы «в потенции», если отношения между собственником и местом остались не раскрытыми, не увиденными:

В пейзажах источников отсутствуют доминанты, искусственно созданные ландшафтные композиции, не используются приемы ландшафтного дизайна, позволяющие скорректировать вид, собственники не стремятся перенимать мировой опыт организации подобных пространств […] [см. Глава 8, с. 209].

Тем не менее чуткий взгляд исследователя подмечает возможности тюменских источников, дает состояться их аффордансам в процессе наблюдения-записи их эстетического разнообразия.

Аффордансы невидимого. Раскрывать аффордансы мест – ставить вопрос о возможностях и границах видимого. Однако «невидимое» проявляется различными способами: как то, что не попадает в поле зрения управленческого дискурса, намеренно игнорирующего возможности определенных мест, и как то, что невидимо par excellence – призраки мест задаются не только типом властного дискурса (хотя и им тоже), сколько их временной природой. Призраки мест являются себя как хронотопы или «ретротопии» [см. Глава 7, с. 186]. Так, исследователи – Татьяна Быстрова, Федор Корандей [см. Глава 10, 11], приезжая в небольшие сельские поселения Урала и Приисетья, «пробуждают» призраков деревень, особые интенсивные хронотопы: в прохождении по дорогам этих мест, в непосредственном контакте с жителями, благодаря беседам с ними память мест обретает свою плотность, оседает слоем времени, становясь особым временным аффордансом среды. Ушедшие места – церковь, рынок, интернат, пельменная – организуют «ландшафт ностальгии» [см. Глава 11, с. 266] который невозможно ни нанести на карту, ни измерить, ни изъять. Однако не только в пустующих, сокращающихся сельских деревнях время заявляет о своих возможностях, но в местах оживленных, встроенных в развитие бренда в идею популяризации образа в его связи с временем этого места, его встроенностью в фольклор, в медийный исторический нарратив, дающий повод для последующей музеефикации места. Так задается сюжет, проблематизирующий «бренд», который, в отличие от вышеупомянутых «ланшафтов ностальгии», лишь отчасти связывается с проживанием времени живого, превращаясь во время-ресурс, в отмирающую «ретротопию», бездвижный образ, не имеющей открытости и горизонта становления, времени будущего. Для читателя этот путь, пролегающий между оживленными, привлекательными для туристов местами Шадринска и Ирбита с одной стороны и депопулирующими селами Приисетья с другой стороны, пролегает в обратную сторону, словно выворачиваясь наизнанку: от мертвого времени ретро-образов к все еще живому времени человеческого опыта, переплетенного с ландшафтом этих мест.

В завершение можно сказать, что сюжет, проходящий сквозь всю монографию и характеризующий большинство описанных авторами мест, – это исчезновение и отсутствие. Как зарастающие территории Воркуты, описанные в исследовании Кирилла Истомина [см. Глава 12, с. 281], так и заводы, Заболотье, пустующие сельские поселения, тесно связанные с прошлым термальные источники, курганы, – всё это места, в которых происходит разрыв, прекращение использования аффордансов окружающего ландшафта. Разрыв затягивается, зарастает кустарниками, рощами, прочей растительностью, не имевшей ранее силы захватить обжитые людьми территории. Данный ракурс позволяет говорить не только о гармоничном и соучаствующем взаимодействии живого тела с окружающим ландшафтом, но и о разрыве, постоянно присутствующем в ощущении собственного тела и места: «реальный опыт отсутствия показывает, что мир и тело взаимопроникают, оставляют друг на друге метки и следы, вступают в диалог» [Frers 2013: 12].

Литература

Бёме 2018 – Бёме Г. «Атмосфера» как фундаментальное понятие новой эстетики. 2018. https://metamodernizm.ru/atmosphere-and-a-new-aesthetics/.

Мерло-Понти 1999 – Мерло-Понти М. Феноменология восприятия / Пер. А. Маркова. СПб.: Ювента; Наука, 1999.

Подорога 2013 – Подорога В. А. Метафизика ландшафта: коммуникативные стратегии в философской культуре XIX–XX вв. М.: Канон+, 2013.

Подорога 2017 – Подорога В. А. «Революционные машины» и литература Андрея Платонова // Stasis. 2017. Т. 5 № 1. С. 58–80.

Савчук 2022 – Савчук В. В. Забор как равновесие сил. СПб.: Академия исследования культуры, 2022.

Савчук 2012 – Савчук В. В. Топологическая рефлексия. М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2012.

Ямпольская 2020 – Ямпольская А. В. Искусство феноменологии. М.: РИПОЛ классик, 2020.

Böhme 2013 – Böhme G. Atmosphäre. Essays zur neuen Ästhetik. Frankfurt: Suhrkamp, 2013.

Brincker 2015 – Brincker М. The Aesthetic Stance – On the Conditions and Consequences of Becoming a Beholder // Aesthetics and the Embodied Mind: Beyond Art Theory and the Cartesian Mind-Body Dichotomy. Springer Netherlands, 2015. P. 117–138.

Frers 2013 – Frers L. The matter of absence // Cultural Geographies. 2013. Vol. 20 (4). P. 431–445.

Griffero 2019 – Griffero T. Places, Affordances, Atmospheres. A Pathic Aesthetics. London-New York: Routledge. 2019.

Griffero, Tedeschini 2019 – Atmosphere and Aesthetics// Ed. by Griffero T., Tedeschini, M. Basingstoke: Palgrave Macmillan. 2019.

Heft 2007 – Heft H. Affordances and the Body: An Intentional Analysis of Gibson’s Ecological Approach to Visual Perception// Journal for the Theory of Social Behaviour. 2007. Vol. 1 (30).

Ingold Vergunst 2008 – Ingold T., Vergunst J. L. Introduction // Ways of walking: Ethnography and practice on foot / Ed. by T. Ingold, J. L. Vergunst. London: Ashgate, 2008. P. 1–19.