Текст книги "Провоцирующие ландшафты. Городские периферии Урала и Зауралья"

Автор книги: Федор Корандей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Интересно, что исчезновение диких собак, о котором нам поведали информаторы, – пожалуй, единственный пример того, что можно в какой-то степени интерпретировать как признак возвращения экологической системы в исходное состояние. Еще интереснее, однако, то, что если информаторы правы и исчезновение собак связано с появлением более эффективных способов их уничтожения, то возвращение это связано не со снижением антропогенного воздействия на среду, а наоборот, с его увеличением.

Среди других изменений в наземной фауне, которые отмечали наши информаторы, – увеличение количества песцов вблизи оставленных человеком жилищ и поселков. В качестве объяснения этого факта предлагались следующие: большое количество грызунов в заброшенных домах, распространение поблизости от них кустов и кустарничков (см. следующий раздел), сокращение числа охотников, истреблявших песцов. Информаторы отмечали, что встреча с песцом в поселке и даже на окраине города в наши дни – обычное дело. Некоторые охотники рассказывали, что у них есть «свои» песцы, которые регулярно приходят к их домам и которых они подкармливают мясом. В интервью также несколько раз упоминались изменения, произошедшие в привычках гнездования птиц, – так, водоплавающие сейчас предпочитают осваивать именно покинутые городские ландшафты и расположенные поблизости водоемы. Изменения в поведении птиц объяснялись обилием удобных и безопасных мест для постройки гнезд, предоставляемых городским ландшафтом, обильной и разнообразной растительностью, изменением видового состава рыб.

Растительность. Главным изменением в растительности, произошедшим после «ухода людей», по словам информаторов, стало распространение в заброшенных поселках кустов и кустарничков. Хотя Воркута и соседние с ней поселки находятся в тундровой зоне, где не растут деревья, люди всегда стремились озеленить места своего проживания, разбивая парки и устраивая зеленые насаждения. Для озеленения Воркуты использовались кусты полярной ольхи и ивы, способные при определенных условиях достигать значительной высоты. Основным фактором их успешного произрастания в воркутинских условиях была защищенность от зимних ветров. Ольху и иву часто сажали так, чтобы их прикрывали стены соседних зданий; в зимнее время кустарники прятали от ветра, сваливая на них снег с дорог и тротуаров. Таким образом удавалось добиться разрастания кустов до размеров, редко встречающихся в тундре. Судя по всему, озеленители Воркуты небезуспешно стремились вырастить на улицах растения, превышающие рост человека и потому напоминающие деревья. Хотя прекращение работ по озеленению, последовавшее за закрытием поселков, было способно повлечь за собой гибель насаждений, информанты сообщают, что это происходит не всегда и даже не в большинстве случаев. Прекращение уборки снега приводит к тому, что он накапливается в местах, где стены зданий не позволяют ветру его выдуть: с южных сторон, в проходах между домами, во внутренних дворах между зданиями, специально построенными с ветрозащитными целями. В этих местах ольха и ива разрастаются, формируя обширные «рощи» («рöшша» на языке коми, заимствование из русского; в русском языке этому слову по смыслу соответствует диалектное «ерник»). Подобные рощи формируются и на окраинах поселков, а также в любом месте за их пределами, где скопление элементов заброшенной инфраструктуры – трубопроводов, дорог, строений, брошенных бочек и техники – позволяет накапливаться снегу. В местах, где аккумуляция снега невелика, происходит разрастание кустарничковой и стелющейся растительности, особенно карликовой березы. Оленеводы настаивают, что разрастание карликовой березы происходит после «ухода русских» по всей тундре, в том числе и в десятках километров от поселков. Как это разрастание было связано с депопуляцией, информаторы объяснить затруднялись, хотя некоторые из них пытались, несколько путано, размышлять по этому поводу, вспоминая, например, что раньше жители поселков, собирая в тундре ягоду, использовали карликовую березу в качестве топлива для костров, или предполагая, что кустарнички уничтожали ездившие по тундре вездеходы.

Все оленеводы, впрочем, сходились в негативной оценке изменений, произошедших с растительностью, а также отмечали, что кустарничковая тундра в районе Воркутинской агломерации сильно отличается от таковой за пределами ареала прошлого антропогенного воздействия, где кустарнички и береза обычно растут вместе с лишайниками. В Воркутинской тундре практически нет ягеля, а собственно кустарнички являются хорошим кормом для оленей только ранней весной, когда на них появляются первые листья, охотно поедаемые животными. Летом травянистая тундра содержит гораздо больше корма, чем кустарничковая, а в начале и в конце снежного периода последняя еще и опасна для оленей: стелющиеся по земле переплетенные «стволы» карликовой березы задерживают снег, который при повышении температуры тает, превращается в кашицу, а затем замерзает, покрывая землю ледяным щитом, мешающим оленям кормиться.

Еще одно изменение фауны, о котором говорили информаторы, связано с появлением на опустевших антропогенных территориях новых водоемов и переувлажненных участков. Такие водоемы формируются на месте разрушающихся домов и элементов инфраструктуры – дорог, трубопроводов, линий электропередач, которые при отсутствии обслуживания погружаются в вечную мерзлоту. Вообще, они могут возникать на основе любых искусственных углублений. К примеру, на месте уже упоминавшегося выше песчаного карьера вблизи поселка Северный сейчас разлилось большое озеро. На заболоченных участках и вблизи озер появляется травянистая растительность, иногда не свойственная для тундры. Информаторы-охотники упоминали о появлении кустов шиповника в районе старого водозабора поселка Северный.

Ихтиофауна. Озера, сформировавшиеся на местах разрушения инфраструктуры, разумеется, «пусты»: они, как правило, промерзают зимой до дна и поэтому не имеют ихтиофауны. Однако Воркутинские тундры богаты и рыбными водоемами, играющими важную роль в экономике как местных тундровиков, так и некоторых групп пришлого населения. Наиболее ценными видами местных рыб с точки зрения оленеводов коми и информаторов-охотников являются пелядь (Coregonus peled), чир (Coregonus nasus) и хариус (Thymallus thymallus)[25]25
  Ненцы в большинстве своем не употребляют в пищу хариусов, хотя отношение к этому виду рыб именно ненцев Воркутинской тундры еще предстоит уточнить: согласно сообщениям двух опрошенных нами информаторов из числа ненцев-частников, многие местные ненцы хариусов едят. В любом случае, хариус важен для них как предмет торговли: в Воркуте можно часто встретить ненцев-частников, продающих свой улов, существенную часть которого составляют хариусы.


[Закрыть]. Кроме них в местных водоемах водятся еще несколько видов рыб, которые, хотя и употребляются в пищу большинством групп местного населения, традиционно считаются «сорными»: щука (Esox Lucius), окунь (Perca fluviatilis), карась (Carassius carassius) и некоторые другие[26]26
  Щука не употребляется в пищу ненцами, в том числе воркутинскими, хотя играет среди них некоторую экономическую роль в качестве пищи для собак. Оленеводы коми едят щук, но обычно «брезгуют» карасями.


[Закрыть]. По сообщениям информаторов, до начала оттока населения большинство озер и рыбных рек в тундре, особенно вблизи города и поселков, активно «облавливалось» их жителями, что приводило к сокращению в них запасов рыбы. Однако видовой состав рыбы в них оставался более или менее неизменным: «Ну, чем ближе к городу, тем рыбы, понятно, было меньше. На побережье можно было поймать десять хариусов в день, на полпути к городу – 10 хариусов за неделю ловилось, а рядом с городом – 10 за месяц или за все лето. Но все равно, можно было поймать хариусов и там, и там, и там. И другую всю рыбу тоже. Не так, как теперь» (ПМА 2022, информатор – русскоязычный охотник, 55 лет).

Главным изменением, произошедшим после «ухода людей», стал, как указывают информаторы, значительный рост числа «сорной рыбы» (щуки, карася, окуня) при практически полном исчезновении «настоящей рыбы» (пеляди, чира, хариуса) в близких к населенным пунктам водоемах, где обычно производилась рыбалка в предыдущий период. Популяция «настоящей рыбы» сумела восстановиться только в северной и восточной частях Воркутинской тундры, там, где озера и реки не прекращали быть «рыбными» и во времена расцвета агломерации. Информаторы считают, как правило, что «сорная рыба» размножается быстрее «настоящей», поэтому, когда интенсивный облов водоемов прекратился, щуки и караси быстро размножились, уничтожив всех чиров и хариусов. Насколько это объяснение справедливо – судить сложно, однако интересно, что его придерживаются, помимо прочих, и лица со специальным образованием – работники охотнадзора и председатель союза охотников.

Двое опрошенных информаторов из числа ненцев-частников сообщили также о начавшейся примерно пять лет назад болезни рыб, которую они связывают с попаданием в воду «всяких химикатов» из разрушающихся домов и «всего прочего, что там (в заброшенных домах и поселках. – К. И.) ржавеет и разрушается». В качестве подтверждения они указывали на то, что эта болезнь, проявляющаяся в маленьких белых твердых опухолях под чешуей, поражает лишь рыбу из Воркутинской тундры, особенно из реки Кара. По словам информаторов, «люди постоянно беспокоятся, можно такую рыбу есть или нет». Люди интересовались, не могут ли специалисты проекта CHARTER исследовать этот вопрос, и заявляли, что могут предоставить необходимые образцы. К сожалению, до серьезной работы с ненцами-частниками в рамках проекта CHARTER дело так и не дошло, поэтому природа болезни рыб остается неизвестной.

Обсуждение

Бросается в глаза, что приведенный выше материал не особенно соответствует «мифу о природе в равновесии», описанному нами в начале главы. Ни одно из описанных выше изменений, исключая, пожалуй, факт исчезновения одичавших собак, нельзя описать в терминах возвращения природной среды в состояние равновесия, происходящего после исчезновения «возмущающего воздействия» человека. Если все же попытаться приложить к нашему материалу знаменитую метафору маятника, то придется признать, что «возмущающим воздействием» в данном случае оказалась не человеческая деятельность, но, напротив, ее прекращение. После удаления людей из обжитого ими ландшафта оказалось, что их деятельность была важной для поддержания связей между его элементами, в том числе и теми, которые понимаются как природные.

Особенно показателен в этом смысле пример изменений в ихтиофауне, равновесие которой, если верить объяснениям наших информаторов, поддерживалось активным обловом рек и озер. Можно по-разному относиться к тому, насколько приемлемым было изначальное вмешательство человека в среду, создавшее точку равновесия, удерживавшую местные водные экосистемы, однако, если верить нашим информантам, прекращение этого вмешательства, то есть исчезновение любительского рыболовства, привело к ситуации, которую, если рассуждать в духе мифа о природе в равновесии, можно описать как «поломку маятника». Экосистемы водоемов претерпели необратимые изменения, перешли в новое устойчивое состояние с новой конфигурацией элементов, в частности с новым видовым составом ихтиофауны. Эта конфигурация как минимум более проста с точки зрения составляющих ее элементов и, что немаловажно, представляет собой регресс по сравнению с предыдущей c точки зрения населения Воркутинских тундр – как тундровиков, так и оставшихся жителей агломерации. Если слово «деградация» в принципе применимо к природным системам, то под ним следует понимать именно такое упрощение и падение продуктивности.

Вряд ли мы утверждаем здесь что-то новое с точки зрения экологической науки, интерпретирующей тезис о природе в равновесии как антропоцентрический миф и не признающей деления среды на мир природы и мир человека. «Натуральной природы», природы без человека, о конце которой так переживал Билл Маккиббен [McKibben 2003], действительно больше нет, однако она перестала существовать больше ста тысяч лет назад, то есть ровно тогда, когда появился наш вид. В течение всего этого времени природа не только изменялась нами, но и изменялась вместе с нами, и попытка избавить природу от человека будет губительна для самой природы или, по крайней мере, для того ее состояния, которое мы знаем и считаем естественным. Более релевантным реальности считается взгляд на среду как на социоэкосистему [Berkes Folke 1998]. В соответствии с ним человек, его деятельность и продукты этой деятельности, в том числе и городские ландшафты, представляются такими же подсистемами, как и природные экосистемы – растительные сообщества, озера и т. д. С этой точки зрения депопуляция и деградация городских ландшафтов интерпретируются как нарушение функционирования сложившейся социоэкосистемы, делающие ее неустойчивой. В воркутинском случае это нарушение, инициированное социальным и экономическим кризисом в период распада СССР, привело к переходу социоэкосистемы в новое состояние, скорее всего, являющееся необратимым. Сообщения информаторов, приведенные в настоящей работе, характеризуют разные аспекты этого структурного изменения.

Пусть эти сообщения и не содержат ничего особенно нового с точки зрения социоэкосистемного подхода к среде, они все же представляют интерес с точки зрения дискуссии об отношениях между ее социальной и экологической частями. Классическая работа на эту тему [Westley et al. 2002] описывает две крайние позиции. Согласно первой из них, сторонников которой авторы упомянутой работы именуют «социобиологами», человек, как любое другое животное, является прежде всего биологическим организмом, а потому роль человеческих сообществ в биосфере, равно как и их связи с другими элементами биосферы, ничем принципиально не отличаются от таковых у других организмов. Следовательно, социоэкосистема ничем принципиально не отличается от экосистем как таковых и может рассматриваться как их частный случай. На противоположном конце теоретического спектра располагаются упоминавшийся выше Маккиббен и его сторонники. Согласно их представлениям, появление человека экстраординарным образом перестраивает связи между элементами биосферы. Возникающие вследствие этого социоэкосистемы управляются не естественными закономерностями, но закономерностями, свойственными для систем, развитие которых определяют социальные силы и их взаимодействия [Westley et al. 2002: 104]. Авторы данной работы отмечают, что большинство исследователей занимают промежуточные позиции между этими полюсами, по-разному решая вопрос о соотношении природных и социальных компонентов социоэкосистемы. В частности, сами авторы полагают главным отличием социальной системы от природной свойственное для первой символическое измерение, то есть способность к целеполаганию, прогнозу и целенаправленному поведению. Другие авторы добавляют к этому определению «способность сохранять и использовать предыдущий опыт», что позволяет социальным экосистемам снижать амплитуду подъемов и спадов, характерных для природного адаптивного цикла, или даже полностью уничтожать этот цикл [Holling et al. 2002b].

Однако если социальная и природная части социоэкосистемы и правда принципиально разнородны, то что, собственно, означает включение их в единую систему? Классическая графическая репрезентация социоэкологической системы, предложенная Элионор Остром, включает в себя две группы прямоугольников: слева расположена та, что представляет природные элементы, а справа – та, что представляет социальные элементы системы. Обе группы соединены стрелочками с прямоугольником в центре, озаглавленным «взаимодействия» [Ostrom 2007: 15 182; Ostrom 2009: 420]. Схема Остром подозрительно напоминает иллюстрацию к «мифу о природе в равновесии»: социальные компоненты воздействуют на природные компоненты, природные компоненты реагируют на это воздействие. Единственное отличие заключается в том, что весь набор прямоугольников заключен в общую рамку, озаглавленную «социоэкологическая система». Но что, собственно, добавляет эта рамка?

Описанный в настоящей работе пример трансформации социоэкологической системы Воркутинских тундр позволяет предположить, что качества субсистем такой системы – в том числе и способность к целеполаганию, прогнозу, направленному поведению и сохранению предыдущего опыта – если и определяют динамику трансформаций, то, по всей вероятности, лишь на уровне самих субсистем. Что же касается социоэкологической системы в целом, то ее динамика определяется связями между элементами, которые в конечном счете могут быть лишь материальными, представляют из себя потоки вещества и энергии.

Человек может оказывать воздействие на эти связи, однако не может их определять и даже, по крайней мере на нынешнем уровне знаний, не способен заранее предвидеть всех последствий своего воздействия. Значение вклада, вносимого нами в динамику социоэкологической системы как таковой, не стоит переоценивать. Не вполне понимая последствия своего воздействия, мы не вполне понимаем и последствия своего бездействия. Вероятно, в этом и заключается основной вклад в экологическую теорию социоэкосистемного подхода и abandonment studies в целом.

Выводы

Характерный для европейской интеллектуальной традиции дуализм между природой и культурой критикуется давно и с разных сторон. Несмотря на это, свидетельства присутствия такого дуализма обнаруживаются порой в самых неожиданных местах. Так, для области защиты природы, отрицающей этот дуализм, характерно представление о человеке как части природы. Парадоксальным образом, этот же тезис приводит инвайронменталистов к риторике радикального отказа человека от вмешательства в природные процессы, требованиям восстановить «первозданное» (т. е. «нечеловеческое» в этой картине мира) состояние планеты. Подобное понимание единства человека и природы, несмотря на распространение в последние годы социоэкологического подхода, призванного закрепить отказ от дуализма на уровне методологии, встречается даже среди профессиональных экологов.

Дело, однако, в том, что если человек и правда является частью природы, то его отказ от вмешательства в природные процессы может оказаться не менее разрушительным, чем чрезмерное вмешательство. В последние десятилетия эта мысль подтверждается выводами многочисленных исследований оставленных человеком ландшафтов, в частности депопулировавших городских территорий. Особенно показательными могут быть выводы исследований, проведенных в пустынных или арктических экологических зонах, обладающих особенно хрупкими экосистемами. Наше исследование, осуществленное на материале, собранном в Воркутинских тундрах, показало, что влияние «ухода» человека из экосистемы может быть столь же существенным, сколь и неожиданным. Более того, его последствия могут быть необратимыми и превышать по своей значимости, по крайней мере с точки зрения населения Воркутинских тундр, последствия столь беспокоящего нас всех глобального изменения климата.

Проведенное исследование, если подходить к нему с точки зрения стандартов естественных наук, имеет множество методологических недостатков. Хотелось бы надеяться, что в будущем окажется возможным повторить его более строгими методами. Это было бы важно и с практической, и с теоретической точки зрения, поскольку, по нашему мнению, это – единственный способ понять все производные тезиса о единстве культуры и природы.

Источники и литература

Долгих 1970 – Долгих Б. О. Очерки по этнической истории ненцев и энцев. М.: Наука, 1970.

Истомин 2022 – Истомин К. В. Невидимые люди: История и современное положение воркутинских ненцев-частников // Культурное наследие и культурные реалии европейского Севера: Изучение, проблемы, поиски / Под ред. Ю. П. Шабаева. Сыктывкар: ФИЦ Коми НЦ УрО РАН, 2022. C. 74–103.

Толкачев 1998 – Толкачев В. Ф. Имя трагедии Мандалада: о вооруженном выступлении ненцев в годы Великой Отечественной Войны // Правда Севера. 1998. 30 октября.

Хомич 1995 – Хомич Л. В. Ненцы. Очерки традиционной культуры. СПб.: Русский двор, 1995.

Шабаев и др. 2018 – Шабаев Ю. П., Жеребцов И. Л., Лабунова О. В. Культурная эволюция заполярного города: от города-концлагеря к городу-призраку. Ч. 1–2 // Известия Коми научного центра УрО РАН. 2018. № 2 (34). С. 78–88; 2018. № 3 (35). С. 88–94.

Aiminhiefe 2022 – Aiminhiefe M. I. Environmental Effects of Abandoned Building Projects in Edo State, Nigeria // Official Publication of Direct Research Journal of Public Health and Environmental Technology. 2022. Vol. 7 (5). P. 68–74.

Akindele 2013 – Akindele O. A. Environmental Effects of Abandoned Properties in Ogbomoso and Osogbo, Nigeria // Ethiopian Journal of Environmental Studies and Management. 2013. Vol. 6 (6). P. 707–716.

Barenberg 2014 – Barenberg A. Gulag Town, Company Town: Forced Labor and Its Legacy in Vorkuta. New Haven: Yale University Press, 2014.

Benjamin et al. 2007 – Benjamin K., Bouchard A., Domon G. Abandoned Farmlands as Components of Rural Landscapes: An Analysis of Perceptions and Representations // Landscape and Urban Planning. 2007. Vol. 83 (4). P. 228–244.

Berkes Folke 1998 – Linking Social and Ecological Systems: Management Practices and Social Mechanisms for Building Resilience / Ed. by F. Berkes, C. Folke. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Carrero et al. 2009 – Carrero R., Malvárez G., Navas F., Tejada M. Negative Impacts of Abandoned Urbanisation Projects in the Spanish Coast and Its Regulation in the Law // Journal of Coastal Research. 2009. № 56. Vol. 2. P. 1120–1124.

Davidson-Hunt Berkes 2003 – Davidson-Hunt I. J., Berkes F. Nature and Society through the Lens of Resilience: Toward a Human-in-Ecosystem Perspective // Navigating Social – Ecological Systems: Building Resilience for Complexity and Change / Ed. by J. Colding, C. Folke. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 53–82.

García-Ruiz Lana-Renault 2011 – García-Ruiz J. M., Lana-Renault N. Hydrological and Erosive Consequences of Farmland Abandonment in Europe, with Special Reference to the Mediterranean Region – A Review // Agriculture, Ecosystems & Environment. 2011. Vol. 140 (3–4). P. 317–338.

Gunderson 2003 – Gunderson L. H. Adaptive Dancing: Interactions between Social Resilience and Ecological Crises // Navigating Social – Ecological Systems: Building Resilience for Complexity and Change / Ed. by J. Colding, C. Folke. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 33–52.

Gunderson et al. 2022 – Gunderson L. H., Garmestani A., Allen C. R. Panarchy: Nature’s Rules // Applied Panarchy: Applications and Diffusion Across Disciplines / Ed. by L. H. Gunderson, A. Garmestani, C. R. Allen. Washington: Island Press, 2022. P. 3–26.

Holling et al. 2002a – Holling C. S., Gunderson L. H., Ludwig D. In Quest of a Theory of Adaptive Change // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 3–22.

Holling et al. 2002b – Holling C. S., Gunderson L. H., Peterson G. D. Sustainability and Panarchies // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 63–102.

Holling Gunderson 2002 – Holling C. S., Gunderson L. H. Resilience and Adaptive Cycles // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 25–62.

Holling 1996 – Holling C. S. Engineering Resilience versus Ecological Resilience // Engineering Within Ecological Constraints / Ed. by P. C. Schulze. Washington: National Academy Press, 1996. P. 31–43.

Hunziker 1995 – Hunziker M. The Spontaneous Reafforestation in Abandoned Agricultural Lands: Perception and Aesthetic Assessment by Locals and Tourists // Landscape and Urban Planning. 1995. Vol. 31 (1–3). P. 399–410.

IJSER 2020 – The Environmental Implications of Abandoned Developmental Projects in Port Harcourt Metropolis // International Journal of Scientific & Engineering Research. 2020. Vol. 11 (11). P. 581–596.

Lasanta et al. 2000 – Lasanta T., Garcıa-Ruiz J. M., Pérez-Rontomé C., Sancho-Marcén C. Runoff and Sediment Yield in a Semi-Arid Environment: The Effect of Land Management after Farmland Abandonment // CATENA. 2000. Vol. 38 (4). P. 265–278.

McKibben 2003 – McKibben B. The End of Nature. London: Bloomsbury, 2003.

Ostrom 2007 – Ostrom E. A Diagnostic Approach for Going beyond Panaceas // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2007. Vol. 104 (39). P. 15 181–15 187.

Ostrom 2009 – Ostrom E. A General Framework for Analyzing Sustainability of Social-Ecological Systems // Science. 2009. Vol. 325 (5939). P. 419–422.

Scozzafava De Sanctis 2006 – Scozzafava S., De Sanctis A. Exploring the Effects of Land Abandonment on Habitat Structures and on Habitat Suitability for Three Passerine Species in a Highland Area of Central Italy // Landscape and Urban Planning. 2006. Vol. 75 (1–2). P. 23–33.

Shepard 2015 – Shepard W. Ghost Cities of China: The Story of Cities without People in the World’s Most Populated Country. London: Bloomsbury Publishing, 2015.

Vallikivi 2005 – Vallikivi L. Two Wars in Conflict: Resistance among Nenets Reindeer Herders in the 1940s // The Northern Peoples and States: Changing Relationships (Studies in Folk Culture 5) / Ed. by A. Leete, Ü. Valk. Tartu: Tartu University Press, 2005. P. 14–54.

Westley et al. 2002 – Westley F., Carpenter S. R., Brock W. A., Holling C. S., Gunderson L. H. Why Systems of People and Nature Are Not Just Social and Ecological Systems // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 103–120.