Текст книги "Провоцирующие ландшафты. Городские периферии Урала и Зауралья"

Автор книги: Федор Корандей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Чем отличается глэмпинг от капитального строения? Тем, что это быстровозводимая конструкция, которую ставят и на объектах Всемирного Наследия ЮНЕСКО, и на особо охраняемых природных территориях… Они стоят в Иордании, у Петры, они стоят на Гранд-Каньон, в США, они стоят на Камчатке, в заповедниках. Мы ее приподнимаем на сваях, чтобы не нарушать ландшафт природный, и мы их ставили между деревьев аккуратно, так, чтобы ничего не нарушить… Но мы ничего не знали о курганах [предприниматель, Тюмень, 29.06.2021].

Хотя наши интервью с предпринимателем, построившим глэмпинг, и с археологом, исследовавшим Ипкульский могильник, на котором теперь расположен комплекс [археолог, Тюмень, 01.07.2021], выявляют характерный юридический клинч, связанный со статусом памятника, до сих пор, несмотря на все открытия, на нем сделанные, не включенного в реестр объектов культурного наследия, они также, в общем, отражают и взаимный консенсус сторон по отношению к этому ландшафту – осознавая себя «новым слоем жизни», происходящей поверх жизни древней, они готовы сделать все возможное, чтобы сохранить древнее наследие в полном объеме.

Илл. 9.4. Глэмп на озере Ипкуль, май 2021 года. Фото из архива проекта

И я ей уже просто показала, что вот здесь вот, где исследована территория, вот там, можно ставить. И они вот тут вот поставили, за дорогой [археолог, Тюмень, 01.07.2021].

Намеренно манифестируемая материальность: курган на базе овощехранилища

В то время как тактическая «низовая» логика, определяющая материальность создаваемого на наших глазах археологического места, лучше всего может быть описана в терминах «вторичной» сакрализации, базовой стратегической логикой, определяемой государственными программами туристического развития, является метанарратив коммодификации. Люди «внизу», приезжая на холм Савина, сталкиваются прежде всего с проблемами манифестации свободного/нормированного духовного самовыражения, охотно распознавая в ландшафте аффорданс игровой сакрализации, или пытаясь воспрепятствовать его использованию. Экстерриториальная власть, однако, полагает дискуссионный вопрос о том, чем быть Савину, как давно решенный и делегирует людям на местах логику использования ландшафта наследия в качестве товарного ресурса. Осуществляемое всеми перечисленными выше низовыми акторами совместное создание туристической инфраструктуры Савина, происходящее в условиях ощутимого дефицита финансов, сопровождается постоянным нарративом об отсутствии общего архитектурного проекта и перекрестной критикой отдельных частных инициатив. В этой ситуации Савин представляет собой коллективный ландшафт намеренно манифестируемой материальности, чье назначение – убедить начальственного зрителя, что деньги потрачены на дело:

Полтора миллиона <стоит> проект, и ты после этого либо должен найти там еще полтора-два-три миллиона на реализацию этого проекта, либо <сразу вкладываешь эти> полтора миллиона <в стройматериалы> и уже начинаешь что-то делать. Да – это без проекта, но зато уже что-то видно [должностное лицо, Савин, 27.06.2021].

Илл. 9.5. «Новый» курган близ села Гагарье, Курганская область, октябрь 2021 года. Фото из архива проекта

Илл. 9.6. «Старый» саргатский курган близ села Гагарье, октябрь 2021 года. Фото из архива проекта

Анекдотическим примером такой логики, проходившим летом 2021 года через нарративы почти всех наших курганских информантов, был рассказ о кургане, построенном близ деревни Гагарье, поблизости от величественного царского кургана саргатской эпохи, на базе «бесплатного проекта овощехранилища». Вероятно, парность курганов, исторического и новодельного, отвечает геральдическому символу столицы Зауралья – на гербе города изображены два кургана, напоминающие верблюжьи горбы.

Здание строится без проекта, как его на баланс будут ставить? Он прикольно выглядел, когда он строился – это, значит, был вырытый котлован, и они в него построили, значит, бетонный куб, сложили. У него было два входа, потом они гидроизоляцию сделали, он стал черный такой… И на ровном снежном поле стоит такой черный куб и рядом такие отвальчики земли, как Кааба… И перекрыли потом землей просто, и все [археолог, Савин, 27.06.2021].

Подлинный саргатский курган, судя по яме на вершине, давным-давно лишился находившегося в нем царя. Предполагается, что новый курган будет туристическим аттракционом – в нем будет размещен полноразмерный макет саргатского погребения. В осенний день 2021 года, когда мы подъехали к нему, чтобы сделать фото, он, впрочем, был закрыт, печален, лишен всякой величественности.

Источники и литература

Зах 2014 – Зах В. А. и др. Древности Андреевской озерной системы. Т. 1. Археологические памятники. Новосибирск: Наука, 2014.

Корандей Агапов 2023 – Корандей Ф. С., Агапов М. Г. Туризм на археологических местах среднего Зауралья: переосмысление статуса ландшафта и режимы наследия // Этнографическое обозрение. 2023. № 1. С. 175–198.

Машковский 2016 – Машковский М. Б. Образы устных рассказов об Аркаиме: функциональный аспект // Миф – Фольклор – Литература: проблемы изучения. Материалы Всероссийской научно-практической конференции, Стерлитамак, февраль 2016. Уфа, 2016. C. 106–111.

Шнирельман 2015 – Шнирельман В. А. Конструирование исторического наследия – случай Аркаима // Сибирские исторические исследования. 2015. № 2. С. 53–65.

Святилище Савин – Святилище Савин: музей под открытым небом. См.: https://savin.kurgan.pro.

Gibson 1979 – Gibson J. J. The Ecological Approach to Visual Perception. Boston: Houghton Mifflin, 1979.

The Promise 2018 – The Promise of Infrastructure / Ed by. H. Appel et al. Durham, London: Duke University Press, 2018.

Tilley Cameron-Daum 2017 – Tilley C., Cameron-Daum K. An Anthropology of Landscape: The Extraordinary in the Ordinary. London: University College London, 2017.

Tuan 1979 – Tuan Y.-F. Space and Place: Humanistic Perspective // Philosophy in Geography. Theory and Decision Library. Vol. 20 / Ed. by S. Gale, G. Olsson. Dordrecht: Springer, 1979. P. 387–427.

Ландшафты депопуляции

Татьяна Быстрова
Глава 10. Без центра: негативные аффордансы сельских поселений

Два… практически исключающих друг друга призыва звучат время от времени… За первым из них стоит ностальгическое стремление увидеть сельскую Россию такой, какой она была лет 90 назад (в три-четыре раза большее, чем сейчас, количество деревень с крестьянскими семьями из пяти-восьми человек); за вторым – давно отвергнутая жизнью утопическая идея сплошной урбанизации сельской местности… Все эти мечты разбиваются о суровую действительность, предопределенную предшествующим развитием российской деревни и особенно ее развитием в советское время. …Путь, пройденный российской деревней в последние десятилетия, совершенно изменил ее облик.

Д. Лухманов. Поселенческая и расселенческая структура сельской России: изменения последних десятилетий (1996)

Подобно представителям аксиологии, в свое время дискутировавшим о том, могут ли ценности быть отрицательными, мы задаемся вопросом о негативных аффордансах, перекрывающих миру и человеку в нем ту или иную возможность. В нашем случае речь пойдет о возможностях сельского поселения сохранять свою устойчивость, то есть не деградировать структурно, производить и воспроизводиться без вреда окружающей природе, не сокращаться в пространстве и не исчезать. Дополняя концепцию устойчивого развития, скажем, что понимаем под устойчивостью не только достижение баланса между социальной, экономической и экологической сферами, но и поддержание особого уровня предметно-пространственной организации. Устойчивость поселения, с одной стороны, свидетельствует о том, что его структура обладает некоторыми свойствами живой системы (в частности достаточной степенью организованной сложности на разных уровнях и включением в свой состав структур других уровней), с другой – о том, что оно отвечает потребностям и действиям человека [Салингарос 2016].

Очень важны оба этих условия. В случае с социальными объектами одной организованной сложности недостаточно. Неверно спроектированная дверь не сможет показать человеку, в какую сторону она отворяется, а ручка двери не даст ему информации о том, что с ней делать – давить или крутить. Этот знаменитый пример ученика Дж. Гибсона, когнитивиста и теоретика дизайна Дональда А. Нормана [Норман 2021: 150] распространим на среды и объекты самого разного масштаба. Когда мир не предлагает, человек не делает, и это вполне закономерно. Сам Дж. Гибсон, говоря о предрасположенностях окружающего мира по отношению к тем, кто в нем обитает, подчеркивал, что аффорданс – это нечто, относящееся «одновременно и к окружающему миру, и к животному» [Гибсон 1988: 188][12]12
  При такой трактовке, на мой взгляд, не вполне корректно говорить о «чтении ландшафта» [Корандей 2021]. Речь идет о восприятии и систематизации информации и о взгляде специалиста на объекты и процессы с точки зрения теории информации.


[Закрыть]. Этот принцип в еще большей степени приложим к другим плодам рук человеческих – вещам, инструментам, архитектуре, которые являются аккумуляторами культурной памяти, интеллекта, логики их создателей.

…Мы способны, на более основательном по сравнению с письменностью уровне, запечатлеть на местности геометрический рисунок, отражающий аналогичные информационные структуры нашего сознания, —

отмечает Н. Салингарос, говоря о сообщениях, которые архитекторы, проектирующие наборные мостовые, сами того не осознавая, посылают тем, кто потом по ним ходит.

Поскольку геометрический рисунок не нуждается в разговорном языке для передачи смысла, он универсален, то есть может быть до какой-то степени воспринят любым разумом, который способен его воспринять. Можно утверждать, что геометрический рисунок – это универсальный визуальный язык (перевод наш. – Т. Б.) [Salingaros 2016: 195].

В нашем случае такой универсальный язык формируется под влиянием исходных природных условий, а позднее приобретает относительную самостоятельность и что-то начинает говорить сам[13]13
  В отечественной литературе известно не так много работ, посвященных исследованию сельских населенных пунктов с точки зрения их ландшафтной основы. Отсутствие интереса к вопросу, вероятно, связано с тем, что в настоящее время природные факторы гораздо в меньшей степени, чем раньше, влияют на расселение, уступая по своему значению демографическим, социально-экономическим и транспортным условиям [Дорофеев 2020: 25].


[Закрыть] [Дорофеев 2020]. Вместе с тем мы привыкли считать, что в современные времена ведущая роль в формировании такого языка среды принадлежит административным или трудовым процессам. Но можно ли отдавать им однозначный приоритет всегда, особенно если речь идет о сельской местности?

И развитие, и деградацию сельского пространства закономерно увязывают со свойствами системы сельского расселения. При этом чаще всего, причем не только в России, те, кто говорит об упадке или неустойчивости сельских поселений, не подвергают сомнению представления об их структуре, которые существуют в нашем сознании как бы априорно, «естественным» образом. Согласно таким представлениям, центром поселения, гласно и негласно, объявляется место, близкое к середине населенного пункта и заключающее в себе администрацию, магазин, воинский мемориал и иногда школу. Это место может пустовать, быть безлюдным, депрессивным, замусоренным, но в том, что это и есть центр поселения, как правило, не сомневается никто, что несколько мешает анализу реального положения дел.

Новые идеи в этой области [Левченков 2011; Лухманов 1996; Шелудков Орлов 2019] формируются медленно и попадают на страницы академических публикаций с большим запозданием по отношению к тому, что происходит в ландшафте. Нам кажется продуктивным замечание социолога С. В. Цапка о том, что базовые ценности жителей сельских поселений являются следствием поселенческой структуры, конституирующей определенный образ жизни. Разрушение этого образа жизни

в результате попыток неразумной модернизации… ведет не только к деформации системы социокультурных функций поселенческой структуры общества, но и к более масштабным последствиям – разрушению и деградации сельского социума вообще [Цапок 2009: 9].

Вероятно, справедливо и суждение о том, что негативные трансформации поселения оказывают влияние на коллективный эмоционально-духовный настрой и поступки людей. Соответственно, деградация села, отток населения могут быть описаны не только в связи с их внешними причинами, но и как проекция внутренних изменений.

Предмет этой работы – пространственно-планировочная структура сельских поселений Урала, исследуемая не в привычном для архитекторов градостроительно-картографическом аспекте, но как единство, которое определяется передвижениями местных жителей, приезжих и проезжающих. Хотя, находясь на местности, уточнять некоторые вещи по карте очень удобно, мы будем рассматривать эту структуру в человеческом масштабе – никто из нас не видит села и деревни исключительно с высоты птичьего полета. Оставим за пределами нашего эссе придорожные поселения, расположенные на больших трассах (Екатеринбург – Тюмень, Екатеринбург – Челябинск и т. п.), и сосредоточимся на деревнях и селах, менее зависимых от современных транспортных потоков. В таких местах отчетливей проявлены внутренние факторы их существования. Таких сел много, например, в пространстве от Михайловска и Арти до границы Свердловской области с Башкирией; на границе Свердловской и Челябинской областей – от Тюбука до Каменска-Уральского; вдоль неоживленных дорог, соединяющих Реж и Невьянск, Талицу и Алапаевск, Ирбит и Артемовский, Богданович и Камышлов. Чтобы избежать встречи с эффектом вторичной рурализации, мы по возможности «обходим стороной» расположенные вблизи от крупных центров деревни или села с преобладающим дачным населением (илл. 10.1). Как следует из такого анализа, мы можем (или, скорее, нам приходится) учитывать темпоральную составляющую сельской структуры, скрывающую в себе аффордансы, которым не суждено было воплотиться в жизнь, нереализованный потенциал поселений, нераскрытые темы, несвершившиеся дела.

Главный вопрос, неизменно интересующий нас в любом нашем путешествии, – насколько устойчива сельская поселенческая система и возможно ли рассуждать о сохранении этой системы в терминах ее собственной логики развития, т. е. не с командно-административных позиций, а антропологически? Впрочем, это важно и для управленцев. Когда «региональное руководство выбирает направление развития сельских территорий, не учитывая сложившуюся социально-экономическую ситуацию на муниципальном уровне и особенности развития сельских поселений», эффективность управления снижается [Тихий 2021: 232].

Илл. 10.1. Пункты, упомянутые в тексте главы 10

Ниже мы развиваем некоторые идеи, находящиеся на стыке градостроительной теории, или урбанистики, психологии восприятия и теории культуры. Мы считаем, что необходимо отойти от формализованного взгляда на поселение как заведомо статичную единицу, вписанную в систему расселения района, области или региона; согласиться с мыслью в духе Джейн Джекобс или Кевина Линча о том, что «город – это горожане», а село, соответственно, селяне, их образ жизни, сценарии, траектории; обратить внимание на то, как перекликается эта максима с гибсоновским мышлением об аффордансах как постоянной и неразрывной связи живого существа с окружающим миром; не забыть при этом о конкретной материальности форм сельской жизни, протекающей в конкретных ландшафтах; не пытаться выделить из всего множества поселений разного размера и функций: лесодобывающих, аграрных, скотоводческих, промышленных и т. д. – некоторый «идеальный тип» села, но всегда учитывать их индивидуальные характер, историю, специфику пространственной и визуальной организации. Получится ли у нас соответствовать этим идеалам полностью, неизвестно, но пусть, кто может, сделает лучше.

Перечисленные исследовательские установки полезны хотя бы потому, что единой методологической основы у рассматриваемой темы, на мой взгляд, не существует; каждой теории или подходу свойственен естественный для них уровень абстракции, препятствующий полноте взгляда на конкретное место. Так, урбанисты, как правило, не распространяют идеи об оптимальной системе расселения, например теорию центров В. Кристаллера, на внутреннее устройство сельских поселений. Или, наоборот, стандартная установка градостроителей на развитие интенсивных внутригородских связей не распространяется выше, на мезо– и макроуровень. Реальная жизнь сложнее аналитических редукций – мы не можем считать разделения между масштабными уровнями объективно существующими. Скорее, наша аналитическая рамка работает так, как работают камеры, плавно переводящие фокус от крупного плана к общему и наоборот: любой центр большего масштаба организует систему так, что в ней появляются более мелкие центры, которые его поддерживают. В масштабе этого текста под центром понимается прежде всего физический и административный центр поселения, однако центром также может быть и само поселение как центральное место какой-либо системы уровнем повыше, или – уровнями пониже – перекресток как место встреч и общения, печь как смысловой центр избы или усадьбы и так далее. И для исследовательского, и для проектного взгляда на центр поселения очень важно видение целого в его связи с другими единицами, в осознании его первичности по отношению к составляющим частям.

Интерпретаторы теории центров зачастую забывают об ее системном характере [Salingaros 2016: 221] и не принимают во внимание связи как важнейший компонент и условие жизнедеятельности системы. В отличие от О. В. Вихрева и его соавторов, мы говорим здесь не о номинальном наборе единиц (школа, больница, т. п.), выполняющих функцию центра, а о реальных центрах, формируемых траекториями тех, кто передвигается в ландшафте [Вихрев 2016: 31]. Центр не провозглашается, им невозможно стать автоматически, он – как, собственно, и все остальное – формируется связями, предопределяется ими [см.: Шелудков Орлов 2019]. Где связи плотнее, там и центр.

Если полагать, что поселенческий центр имеет социальную природу, то самыми существенными связями из всех наблюдаемых становятся непосредственные связи между людьми, а самым существенным аффордансом среды – место или объект, которое активизирует, провоцирует, генерирует эти связи. Действия человека, который приходит к памятнику воинской славы, чтобы погнать домой пасущуюся поблизости козу, не способствуют усилению этого места в качестве центра. Памятник в этой истории – случайность, козы пасутся не только у памятников. Между тем скот, пасущийся у подножия стелы или скульптуры, маркирующих официальный мемориальный центр поселения, – часть повседневной картины жизни множества российских сельских поселений, в том числе уральских. Дело, конечно, не в этике отношения к прошлому. Скот, пасущийся в официальном, имеющем в определенных контекстах высокое символическое значение, центре поселения, маркирует отсутствие определенного аффорданса, обозначает тот факт, что место не является центром поселения, который соответствует природе этого поселения с точки зрения реальных коммуникаций. Сельские мемориальные стелы и прилегающие к ним территории не являются пространством активных повседневных коммуникаций, о чем наглядно свидетельствуют фотографии зимнего периода (илл. 10.2).

Илл. 10.2. Село Мраморское, Полевской район Свердловской области. Центральная часть селения. Фото автора, 2023

В контексте того, о чем мы пишем, крайне важно, что Дж. Гибсон подчеркивал первенство когнитивной, информационной составляющей в теории аффордансов: человек действует продуктивно, когда для него понятно его окружение; понятным оно становится, если его структура легко фиксируется, распознается, кодируется, отвечая сложившемуся в ходе эволюции устройству мозга и сознания [Salingaros 2016: 202].

Дж. Гибсон писал о модели «непосредственного восприятия», согласно которой мгновенное распознавание объектов обусловлено соответствующей «настройкой» мозга на определенные, фрактальные по своей природе структуры[14]14
  «Если это так, можно предположить, что использующий эти мыслительные механизмы разум стремится формировать свое окружение в соответствии с теми же закономерностями структурной связности, которые присущи познанию. Внутренние паттерны нейронных сетей, формирующих наши сенсорные и мыслительные процессы, организованы так, что отражают аналогичные паттерны организации вселенной за их пределами» [Salingaros 2016: 206].


[Закрыть]. Такое распознавание вызывает положительный эмоциональный отклик, в то время как объекты, не имеющие подобного соответствия, отсеиваются восприятием [Гибсон 1984, с. 28, 348].

Этот факт позволяет скорректировать принципы топологического подхода, используемого сегодня в разных областях науки и имеющего потенциал при изучении расселения. Топология представляет собой метод выявления постоянного, относительно неизменного в объекте содержания на основе обобщения эмпирических данных. Постоянно меняясь, объект, например, такой как город, территория и т. п., тем не менее продолжает сохранять структурные качества, обеспечивающие его самотождественность и поддерживающие устойчивость составляющих его элементов, в т. ч. пространственных и ландшафтных. Метод обеспечивает системное видение пространства в его временных изменениях и при этом не требует разделения целостных элементов на собственно поселенческие, рельефные, климато-географические и т. п. характеристики.

В устойчивом (гармоничном, «живом» и т. п.) поселении культурный ландшафт не «нанизывается» на естественную среду, которая воспринимается в качестве его основы [Лекомцев 2012: 112], а составляет с ней единое целое, формирует своеобразную мембрану, «место встречи» природного и человеческого во всем их разнообразии[15]15
  «Русское население рассажалось плотно и густо по всему Зауралью, перемешавшись с башкирами, тептерями и мещеряками. В горах и по предгорью осело специально заводское население или глухие лесные деревушки, на башкирском черноземе крепко и глубоко врос в самую землю великорусский пахарь, а в степи, где шел ряд засек и острожков для защиты от „орды“, образовалось казачье население, – так называемая оренбургская линия» [Мамин-Сибиряк 1952].


[Закрыть]. Помимо того, что поселение представляет собой закономерности, объективно сложившиеся в связи с ландшафтом, растительностью, другими природными структурами, мы также должны говорить о глубинном соответствии этих закономерностей включенному в их систему человеку, формирующему сеть контактов с другими людьми, а также способности этого человека разными способами воспроизводить вышеупомянутые закономерности, сохраняя при этом с ними единство и гармонию. (При этом, разумеется, существуют еще и «внешние» экономические и политические факторы, которые создают условия для переселения, но не определяют выбор места как такового.)

Пространственные закономерности поселения, которых сами его обитатели, будучи людьми приземленными и сосредоточенными на других вопросах, могут не замечать и не осознавать, оказывают огромное влияние на их эмоции и активность и в конечном счете определяют их желание находиться (а в нашем случае, скорее, не находиться) в том или ином месте. При этом, как отмечает Н. Салингарос, в этих вопросах важны не столько отдельные строения или другие объекты, но пространство как таковое, со свойственными ему фактурами, текстурами, ритмами, объемами [Salingaros 2016: 71].

Слабыми местами анализа, который последует далее, являются, пожалуй, краткосрочность наших наблюдений, явная недостаточность собранного «классическими» способами полевого материала, недоучет этнокультурной составляющей разнообразных по своей природе сельских поселений.

Все цитаты из готовящегося к изданию русского издания книги Н. Салингароса «Теория архитектуры» даются в нашем переводе.

Несколько тезисов об уральской деревне в ее сравнении с городом-заводом

Собирая материал по этой теме, мы совершали долгие путешествия, к которым приходилось готовиться. Что включает в себя наш набор предварительных знаний путешественника по Среднему Уралу?

1) Классическая российская деревня, включая уральскую, тесно связана с ландшафтом и природными ритмами; поэтому она имеет далекую от регулярности свободную планировку, закономерности которой задаются рельефом местности. К таким закономерностям относится периметральная застройка вокруг озер, прудов и источников [Бубнов 1988: 32–33]. Утверждение о заданной рельефом «свободной планировке» редко уточняется с привлечением региональных особенностей. Меж тем это важно. К примеру, многие современные села и деревни юго-запада Свердловской области находятся «под горой», расположенной на севере и защищающей поселение от холодных ветров. Традиция размещения рядом с шиханом (горой-останцом) также характерна для башкирских поселений и, в свою очередь, может быть возведена к протопоселениям более южной аркаимской цивилизации. Значение местной горы-защитницы подчеркивается выложенными на ней надписями; чаще всего они сообщают название и возраст села.

При этом большинство деревень на Урале ненамного старше их промышленных собратьев-городов и далеко не всегда возникали как сельскохозяйственные поселения. Объяснить их возникновение плодородием почвы, как в центре России [Лекомцев 2012: 114], чаще всего невозможно. Обычно дело в рельефе местности. Планировки уральских деревень несут на себе отпечаток разных периодов рационального градостроительства – линейная сетка улиц, красная линия, другие стандартизованные элементы разного масштаба. Признаки промышленного по своей природе поселения на Урале (как правило, это бывший завод, «не доросший» до города) – плотина и пруд, понадобившиеся в свое время для запуска завода [Быстрова 2018]. Типичной для Урала, промышленной по своей природе является, например, структура села Никольское (Сысертский район Свердловской области): главная ось его проходит по плотине, а за прудом когда-то находилось производство с водяным колесом; предприятие было частью Северского и Сысертского заводов, купленных А. Ф. Турчаниновым. Но, например, деревня Починок (Новоуральский городской округ Свердловской области), расположенная недалеко от поселка Билимбай, в котором когда-то находилась вотчина графов Строгановых, при некотором сходстве планировки, напротив, не имеет выраженных признаков заводского поселения. Небольшой пруд смещен по отношению к географическому центру поселения и, в отличие от пруда в селе Никольском, не выглядит «градообразующим» (илл. 10.3, 10.4). И действительно, история этой деревни началась со старательских промыслов, а не с заводской обработки металла.

Илл. 10.3. Село Никольское, Сысертский район Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

2) Самый распространенный аффорданс, который Средний Урал предоставлял строившимся в XVIII веке уральским промышленным поселениям, в наше время оказавшимся в основном малыми городами, – неширокая река в относительно просторной лесистой долине, посреди которой можно устроить пруд и поставить завод [Быстрова 2018].

Под строение плотины надлежит выбирать место при таких реках, где судового ходу нет, и такие, чтоб на обоих сторонах реки береги, где быть плотине, были круты и высоки… [Геннин 1937: 128]

Илл. 10.4. Деревня Починок, Новоуральский городской округ Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

Можно заметить, что ширина реки, на которой стоит село, определяет размер заводского поселения, но почти не влияет на размер поселения аграрного.

Склон берега, спускающийся к реке, «провоцировал» самодеятельных строителей на архитектурные открытия. Творчески используя береговой уклон, строители, возводившие срубы, могли менять традиционную структуру жилища, устраивая, например, выходивший на реку дополнительный полуэтаж (илл. 10.5). Современные архитекторы утратили этот навык – они привыкли привязывать к рельефу готовые решения и больше не «прислушиваются» к нему, разрабатывая новые формы.

При наличии реки и запаса подходящей для пахоты почвы размеры сельского поселения определяются тем, сколько его жители способны поймать рыбы и обработать земли. Реализация этого принципа лежит в основе подсистем старого расселения, включающих в себя несколько деревень, связанных внутренними, часто грунтовыми, дорогами, почти не соединенных с современными автомобильными трассами. Исследование их структуры и центров – дело будущего, однако, как таковые, они нами выделены [Быстрова 2023]. Скорее всего, это поселения и дороги местного значения, поддерживаемые только благодаря местным связям. Тупиковые поселения в конце всех указанных здесь маршрутов развиваются только благодаря притоку дачников либо стоят в запустении.

Илл. 10.5. Изба в деревне Кунара, Невьянский район Свердловской области [Бубнов 1988: 68]

Современная уральская деревня представляет собой менее компактную по сравнению с уральским индустриальным городом систему, для которой характерна упрощенная архитектурно-пространственная организация. Модернистское мышление XX века, увлекавшееся «рациональной» организацией и «оптимизацией» планировочных структур сельских поселений[16]16
  Говоря об Урале первой половины XX века, Л. Н. Мазур подчеркивает: «Развитие системы расселения приобретает ярко выраженный детерминированный характер, государство и его политика начинают выступать как определяющий фактор развития поселенческой сети» [Мазур 2001: 145]; «Ситуация на Урале кардинально меняется в конце XIX – начале XX в., когда исчерпываются ресурсы свободных и удобных для заселения земель… В этих условиях государство становится основным регулятором процессов расселения, существенно возрастает его управляющее воздействие и формируется новый подход к формированию поселенческой сети, который можно обозначить как административно-экономический» [Там же: 147].


[Закрыть], тяготело к редукции всех исторически сложившихся систем, включая сельскую. Эта редукция осуществлялась за счет укрупнения, унифицированного планирования, пренебрежения деталями архитектуры и быта и т. д. Следовательно, те, кого сегодня интересуют вопросы устойчивости, должны обращать внимание на все, что упрощает, лишает полимасштабности то или иное поселение.

Меж тем любой путешественник по сельской местности при некоторой привычке видеть может наблюдать вокруг повторяющиеся объекты и закономерности малого и среднего масштабов, цепко удерживающие человека в его окружении. Это связанные между собой подразделения усадебных участков (палисадник, огород, двор, часто крытый), старые строения, превратившиеся в хранилища инвентаря или ненужных вещей, хозяйственные постройки, гаражи и бани, а также тропинки, лазы и лазейки, известные только избранным – соседям, местным. Характерные ритмы разделения и связывания – в этих северных домах на высоком подклете когда-то одновременно с людьми, чтобы не терять зимой тепла, размещался скот. В отведенные ему помещения можно было войти и из избы, и с улицы, через отдельный вход со двора или огорода. Ритмы вернакулярной архитектуры ощущаются даже в непосредственной близости от глаз – фактура бревен, орнамент и ритмическая организация наличников.

Дж. Гибсон, описывавший структурное устройство мира аффордансов, писал о характерной для окружающей среды «встроенности» малых элементов в более крупные [Гибсон 1988: 34]. С точки зрения этой теории нарушение крупных структур приводит к дисгармонии всех уровней. Развивая его мысль, Н. Салингарос выделял наполненные и «пустые» модули организации пространства, обладающие различной информационной насыщенностью: если форма не наполнена ничем либо наполнена одинаковыми элементами, она не активизирует работу человеческого мозга [Salingaros 2016: 198, 217].

Системы организма «настроены» на… распознавание различных видов фрактальных иерархий. <…> Такое распознавание имеет для человека (или высшего животного)… важное эмоциональное значение, —

подчеркивает он [Salingaros 2016: 202].

3) Историки свидетельствуют, что многие сельские поселения Урала с XVII века тяготели к неустойчивости: у башкир это было вызвано стремлением следовать за своими стадами [Пономаренко 2005: 75]; у старателей и добытчиков сырья – поиском новых источников ресурса и т. п. Если такие поселения, вызванные к жизни «внешними» причинами, не отыщут в себе «внутренних» ресурсов развития, то они обречены. Иногда, особенно при изменении исторических условий и при наличии местных инициатив, поселение обнаруживает такие ресурсы – новый ремесленный промысел (таволожская керамика под Невьянском) или экономическую специализацию (выращивание ягодных культур на севере Свердловской области).