Текст книги "Провоцирующие ландшафты. Городские периферии Урала и Зауралья"

Автор книги: Федор Корандей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Кирилл Истомин
Глава 12. Когда уходят люди: заброшенный городской ландшафт и его влияние на экосистему тундр

Среди широкой публики, как и среди многих исследователей, работающих в областях, далеких от экологии, распространен простой и односторонний взгляд на отношения между человеческой деятельностью и состоянием природной среды: человек оказывает влияние на среду, выводя ее из «естественного состояния», в котором она пребывала до его появления, делая ее неустойчивой. И напротив, снижение объемов человеческой деятельности, а особенно ее полное прекращение, ведет к постепенному возвращению природной среды в естественное состояние, происходящему, если нанесенный человеческой деятельностью ущерб не превысил некий критический уровень, делающий такое возвращение невозможным. Как указывал знаменитый американский эколог Крэуфорд Холлинг [Holling 1996], такое представление основано на взгляде на окружающую среду как на маятник (аналогия, которая часто используется вполне эксплицитно): выведенная из равновесия внешним воздействием, она приходит в неустойчивое состояние, но затем возвращается в состояние покоя в точке равновесия, если только этому не помешают новые внешние воздействия и если одно из последующих воздействий не окажется настолько сильным, что сломает «маятник». Холлинг назвал такое представление «мифом о природе в равновесии» (the myth of Nature Balanced) [Holling et al. 2002a: 12–13], главной характеристикой которого, свойственной, впрочем, большинству мифов, является простота выводимых из него практических выводов: чем больше где-то человеческой деятельности, тем хуже для природы. И наоборот – чем меньше человеческой деятельности, тем лучше для природы.

К сожалению, миф о природе в равновесии имеет и существенный недостаток, также свойственный большинству мифов: слабое отношение к реальности. В современной экологии принята другая точка зрения – если в отношении экосистемы вообще допустимо говорить о неких точках равновесия (хотя, возможно, лучше этого не делать), то у каждой экосистемы окажется не одна, а множество таких точек. Более того, они могут меняться со временем в зависимости от положения экосистемы в адаптивном цикле, состояния подсистем и системы более высокого уровня, частью которой она является, и т. д. [Holling et al. 2002a; Holling Gunderson 2002; Gunderson et al. 2022]. Внешние воздействия, в том числе деятельность человека, могут как вызывать переход экосистемы из одного устойчивого состояния в другое, так и являться одним из факторов, удерживающих экосистему в состоянии устойчивости [Gunderson 2003; Davidson-Hunt Berkes 2003]. Соответственно, и сокращение или исчезновение антропогенного воздействия вовсе не обязательно должны вызывать возвращение экосистем в некое «естественное» состояние, предшествовавшее этому воздействию. Наоборот, иногда уход человека может оказать на экосистему воздействие вполне сравнимое, а то и превосходящее по силе эффект его в ней появления и инициировать переход «покинутых» экосистем в новое, прежде невиданное состояние, которое даже с большой натяжкой невозможно назвать «естественным». Впрочем, последний термин, как следует из сказанного выше, вообще не имеет с точки зрения современной экологической науки особого смысла.

В связи с этим становится понятным появление целой отрасли исследований, посвященных экологическим последствиям локального сокращения или прекращения человеческой деятельности, – так называемых abandonment studies[21]21
  К сожалению, этот английский термин очень сложно адекватно перевести на русский. Он происходит от английского глагола to abandon, который в данном контексте корректнее всего перевести как «забросить», «оставить на произвол судьбы». Все словосочетание, таким образом, можно перевести как «исследование [экологии] заброшенного, оставленного человеком на произвол судьбы». Один из моих сыновей полушутя предложил назвать эту область «заброшковедением» – от сленгового слова «заброшка», обычно означающего заброшенное здание, но использующегося и в отношении любого иного заброшенного объекта инфраструктуры, а иногда и просто заброшенного участка земли.


[Закрыть]. Помимо теоретического осмысления проблемы, эти исследования имеют практические эффекты, предупреждая общество о возможных негативных последствиях прекращения определенных видов человеческой деятельности для локальных экосистем и предлагая методы их минимизации. Такая практическая направленность в значительной мере определила географические регионы и фокус этих исследований. Большинство опубликованных к настоящему моменту работ в области abandonement studies выполнено в Западной Европе и Северной Америке и посвящено экологическим последствиям прекращения сельскохозяйственной деятельности – «забрасыванию» полей и пастбищ в связи с сокращением сельского населения [García-Ruiz Lana-Renault 2011; Lasanta et al. 2000; Benjamin et al. 2007; Hunziker 1995; Scozzafava De Sanctis 2006]. Эти исследования, кстати, уже принесли достаточно большую практическую пользу: если бы сходные исследования проводились в свое время в России, то заросли борщевика, возможно, не стали бы столь характерной чертой сельского пейзажа Свердловской и Тюменской областей. Менее многочисленны, но также пользуются широким признанием исследования последствий «забрасывания» береговой речной и приморской инфраструктуры [см., напр. Carrero et al. 2009]. Исследования экологических последствий, производимых «заброшенными» городскими ландшафтами, в настоящее время делают лишь первые шаги. Большинство таких исследований, по крайней мере, если судить по тем, что были опубликованы по-английски, были выполнены на материале стран Глобального Юга, таких как Нигерия, в которой череда экономических кризисов и политических неурядиц вызвала массовую депопуляцию городских центров. Образовавшиеся в результате города-призраки, полностью или в значительной мере лишившиеся своего населения, представляют важный в практическом смысле объект изучения как для социологов и антропологов, так и для экологов [Aiminhiefe 2022; IJSER 2020; Carrero et al. 2009; Akindele 2013]. Практически все вышеперечисленные исследования посвящены примерам негативного влияния заброшенных городских ландшафтов на окружающую среду. С другой стороны, результаты, полученные в ходе таких исследований, носят явный отпечаток экологических и социоэкономических реалий тех регионов, где они были сделаны. Их авторы пишут о загрязнении заброшенных домов мусором и фекалиями, что превращает их в рассадники заразных болезней, таких как тиф, отмечают, что заброшенная и загрязненная городская инфраструктура становится местом размножения грызунов и опасных для человека рептилий. Вероятно, исследования экологических последствий появления городов-призраков на Глобальном Юге необходимо дополнять материалами из других экологических и культурных зон. С другой стороны, в ставшем уже классическим исследовании Вэйда Шепарда о городах-призраках Китая [Shepard 2015] вопросы экологии рассматриваются лишь «по касательной», в то время как исследований вопроса на материале городов-призраков в России и постсоветских стран мне обнаружить так и не удалось.

Настоящее исследование является попыткой восполнить этот пробел. Поскольку, как мне кажется, история его проведения важна для понимания его ограничений и принятых методологических решений, следует кратко ее описать. В основе исследования – две экспедиции, проведенные мною в г. Воркуте и Воркутинской тундре в 2021 году в ходе реализации этнографической части международного проекта CHARTER (Drivers and Feedbacks of Changes in Arctic Terrestrial Biodiversity), финансировавшегося Европейской комиссией научных исследований. Целью проекта был мониторинг изменений тундровых экосистем, связанных с изменением климата. Предполагалось определить, как эти изменения влияют на традиционное хозяйство (оленеводство, рыболовство), и составить модель, позволявшую установить, какие эффекты окажут различные сценарии изменений климата на жизнь тундры и ее коренного населения. Целью моей полевой работы был опрос оленеводов, охотников и рыбаков, использующих биоресурсы тундры и неизбежно замечающих происходящие в них трансформации, о том, какие изменения произошли в тундровой природе в течение последних двух-трех десятилетий и как эти изменения отразились на их деятельности. Сразу же выяснилось, однако, что, хотя тундровики действительно могли сообщить о большом количестве произошедших за указанный период природных изменений, замеченные ими изменения оказались связаны не столько с глобальным климатическим сдвигом, сколько с сокращением населения Воркутинской агломерации и появлением в тундрах большого количества заброшенных городских ландшафтов и инфраструктуры. Согласно проведенным мной интервью, уход городского населения и сокращение антропогенного воздействия на природную среду воспринимаются тундровиками как значительно более трансформирующие и даже, как будет показано в дальнейшем, более разрушительные факторы, чем климатический сдвиг. Таким образом, объект и тема исследования изменились и в значительной мере выпали из тематики первоначального проекта. Этого, однако, нельзя сказать о применявшихся методах: исследование осталось целиком и полностью антропологическим, основанным на качественных методах – этнографических интервью и, в меньшей степени, включенном наблюдении. В этом отношении оно отличается от мейнстрима abandonement studies, тяготеющих к количественным измерениям параметров окружающей среды. Тем не менее, существуют и исследования, полностью или частично основанные на опросах населения депопулированных городских территорий [Aiminhiefe 2022; IJSER 2020]. Следует помнить, однако, об объективных ограничениях такого подхода: хотя информаторы данного исследования – оленеводы, охотники и рыбаки – в силу специфики своей деятельности и образа жизни постоянно взаимодействуют с природной средой и вынуждены принимать во внимание происходящие в ней изменения, они, как и все люди, регистрируют прежде всего те из них, которые непосредственно касаются их жизни. Поэтому в собранных мной интервью оказалось много информации, касающейся средних и крупных млекопитающих, рыб и растительности, в то время как сведений о не являющихся объектами охоты птицах и мелких грызунах удалось получить значительно меньше, а информации о насекомых не удалось собрать вовсе. Тундровикам, безусловно, свойственны известные любому полевому исследователю аберрации восприятия и памяти, такие как преувеличение значения насущных проблем, идеализация прошлого и т. п. Поэтому приведенный ниже обзор экологических последствий депопуляции городских ландшафтов Воркутинской тундры, составленный на основе интервью с тундровиками, не является ни полным, ни, скорее всего, особо точным. Тем не менее он, на наш взгляд, представляет ценность как «картина в первом приближении» и, во всяком случае, может использоваться при планировании дальнейших исследований.

Другим обстоятельством, о котором следует предупредить читателя, является не полная завершенность полевого исследования. В Воркутинской тундре проживает две группы кочевников: преимущественно комиязычные оленеводы (коми, ненцы и частично ханты) – работники воркутинского ПСК «Оленевод» и принадлежащего ему Усть-Карского ПСК «Красный Октябрь» и так называемые ненцы-частники, группа оленеводов и рыболовов, сумевшая избежать коллективизации и сохранить частное хозяйство в советский период [см. Истомин 2022]. Хотя часть ненцев-частников в настоящее время также наняты ПСК «Оленевод» в качестве пастухов с сохранением личных стад, их маршруты кочевания, образ жизни и, разумеется, язык существенно отличают их от комиязычных оленеводов: если комиязычные оленеводы осваивают равнинные тундры к западу от Воркуты и более специализированы на оленеводстве, то ненцы-частники, как работающие на ПСК, так и сохраняющие независимость от него (в настоящее время последние частично объединены в общину «Тыпэртя»), кочуют в предгорьях Урала преимущественно к востоку от агломерации, и в их хозяйстве существенную роль играют присваивающие отрасли. К сожалению, полевые работы зимы и лета 2021 года охватили преимущественно охотников (37 интервью, включая интервью с председателем воркутинского охотсоюза и представителями охотнадзора) и комиязычных оленеводов ПСК (21 интервью), опрошенных на летнем оленеводческом карале в районе поселка Северный, в то время как ненцы-частники оказались представлены всего двумя интервью с неформальными лидерами. Мы договорились провести длительную полевую работу с этой группой весной-летом 2022 года, однако этому плану не суждено было осуществиться из-за политической обстановки, вызвавшей прекращение осуществления проекта CHARTER в России. Отсутствие в нашем обзоре информации, полученной от важной группы населения, занимающей особую экологическую зону, несомненно, прискорбно: остается лишь надеяться, что будущие исследования помогут восполнить этот пробел.

Воркутинская агломерация: взлет и падение

Крайняя восточная часть Большеземельской тундры, которая в настоящее время известна местному населению как «Воркутинская тундра» или «Воркутинские тундры»[22]22
  Название не имеет официального статуса и является, как несложно догадаться, относительно новым.


[Закрыть], была заселена кочевниками-ненцами как минимум с конца первого тысячелетия нашей эры [Долгих 1970]. В конце XVIII – начале XIX века в регион начали проникать оленеводы коми, быстро занявшие в нем, благодаря ориентированному на рынок хозяйству, господствующее экономическое положение. Следствием этого стал переход значительной части местных ненцев на язык коми [Хомич 1995]. В начале 1930-х годов в регионе начались попытки коллективизации и борьба с кулачеством, осуществлявшаяся через обложение кулаков так называемым твердым налогом. От этого пострадали прежде всего коми и богатые ненецкие оленеводческие хозяйства: не сумев справиться с выплатой твердого налога, они были лишены собственности и объединены в Воркутинский оленьсовхоз, находившийся в ведении НКВД и использовавшийся для снабжения мясом и транспортом недавно появившихся в регионе лагерных поселков. Коллективизация бедных ненецких хозяйств при этом затянулась, отчасти из-за того, что при ее проведении старались избегать прямого принуждения, а отчасти из-за сопротивления местного населения, принимавшего иногда вооруженный характер (т. н. Уральская мандалада) [см.: Толкачев 1998; Vallikivi 2005]. В результате, хотя администрации Ненецкого автономного округа и Коми АССР отчитались о полной коллективизации тундры в 1954 и 1955 годах соответственно, крупная группа кочевых домохозяйств сумела избежать ее, используя положение региона на границе трех административных единиц (Ненецкого АО Архангельской области, Ямало-Ненецкого АО Тюменской области и Коми АССР) и постоянно перемещаясь из одной из них в другую так, что администрация каждой единицы считала их коллективизацию задачей соседей [Истомин 2022]. Присутствие в Воркутинской тундре двух групп оленеводов, различающихся по организации хозяйства, маршрутам кочевания и экономическим интересам, до сих пор является наиболее определяющей чертой кочевого населения региона.

Оседлое население в этой части тундры появилось лишь с основанием Воркутинской агломерации. История превращения Воркуты из лагерных пунктов Воркутлага в полярный шахтерский город и последовавший за этим кризис, который сделал Воркуту одним из самых впечатляющих примеров городской депопуляции в России, хорошо известны [см., напр.: Barenberg 2014; Шабаев и др. 2018]. Обратим внимание на ряд моментов, важных для нашей темы. Во-первых, оседлое население Воркутинских тундр практически никогда не было сконцентрировано в одном-единственном поселении: при основании каждой новой шахты рядом с ней появлялся лагерный пункт и небольшой поселок для охраны, гражданского персонала, их семей и расконвоированных, которые со второй половины 1940-х годов составляли значительную часть местного населения; такие же поселки складывались около крупных инфраструктурных объектов, таких как кирпичный или цементный заводы. Новые поселки возникали постоянно, и впоследствии одни иногда сливались с другими. В 1931 году на реке Воркуте был основан лагерный поселок Рудник, который сейчас считается началом города, в 1937-м поблизости от него началось строительство шахты и нового лагерного поселка Воркута; в 1940 году этот поселок получил статус рабочего и в нем впервые появилась гражданская администрация [Шабаев и др. 2018], а вокруг этого центра, поблизости от вновь заложенных шахт, продолжали возникать новые поселки. В 1943 году Воркута и несколько включенных в ее состав поселков получили городской статус. В 1950-х годах, по мере демонтажа лагерной системы, лагерные поселки были преобразованы в ПГТ. Разбросанные по достаточно большой территории, эти поселения были едины по своей функции, объединялись общей администрацией, хозяйственным и бытовым укладом. Привычного жителям средней полосы противопоставления города и сельской местности здесь никогда не знали. Можно сказать, что в данном случае мы имеем дело с единым городским ландшафтом, разбросанным по тундре и соединенным сетью эффективных коммуникаций. Поэтому в данной работе я предпочитаю говорить о Воркутинской агломерации в целом[23]23
  Термин «агломерация» здесь употребляется в экономико-географическом значении этого слова —компактная группа населенных пунктов, объединенных в динамическую систему, создающую, по крайней мере на определенном этапе своей истории, агломерационный эффект, то есть экономическую и социальную выгоду за счет снижения издержек от пространственной концентрации производств и других экономических объектов.


[Закрыть], а не о Воркуте как отдельном центре (хотя большая часть авторов, как российских, так и иностранных, писавших о Воркуте, судя по всему, также имела в виду Воркуту вместе с поселками). Структура Воркутинской агломерации сложилась примерно к середине 1960-х годов. Ее ядром был город Воркута, формирование которого, происходившее посредством включения в состав города близлежащих поселков, завершилось в 1969 году с присоединением к городу крупного поселка Горняцкий, увеличившего население города почти вдвое. С севера город полукругом обступали расположенные от него на расстоянии 10–20 километров так называемые ближние поселки, или поселки «Воркутинского кольца». Последнее название обязано своим происхождением кольцевой автодороге, соединяющей Воркуту с большинством этих поселков: Заполярный, Комсомольский, Октябрьский, Промышленный, Северный, Цементнозаводской, Советский и Воргашорский. Поселок Хальмер-Ю, располагавшийся в 60 километрах к северу от Воркуты и соединявшийся с ней железной дорогой, считался дальним поселком; иногда к дальним относили и поселок Мульда, который хоть и находился «всего лишь» в 25 километрах от Воркуты, но отстоял относительно далеко от кольцевой автодороги (илл. 12.1).

Илл. 12.1. Воркута и поселки «Воркутинского кольца»

Совсем особняком стояли не показанные на схеме «железнодорожные» поселки – Сивая Маска (ее поселковому совету подчинялись также населенные пункты Сейда и Чум) и Елецкий: в отличие от остальных, эти поселки не были шахтерскими, располагались в лесотундровой зоне, их жители были заняты в основном в обслуживании железной дороги (в Сейде располагался также животноводческий совхоз), а уклад гораздо больше напоминал деревенский. В отличие от них, поселки «Воркутинского кольца» были застроены многоэтажными многоквартирными домами с центральным отоплением и водоснабжением, имели сеть торговых предприятий и предприятий обслуживания, а быт их жителей был во всех отношениях городским.

Это определило важные для нашей темы особенности депопуляции ландшафтов, начавшейся в 1992–1993 годах. Причины, вызвавшие массовый отток населения из агломерации, и общий ход этого процесса известны и вряд ли нуждаются в отдельном анализе в рамках настоящей главы. Достаточно сказать, что в середине 1990-х годов население Воркутинской агломерации сокращалось на 5–8 тысяч человек в год [Barenberg 2014]; со стабилизацией экономического положения в стране в первом десятилетии нынешнего столетия отток замедлился, однако агломерация до сих пор продолжает терять до полутора тысяч человек в год, что к настоящему времени вызвало сокращение ее населения примерно в три раза по сравнению с 1989 годом: с 215 до 70 тысяч человек. Для нашей темы важны те особенности, которые этот отток приобретал в разных местах агломерации. Известно, что многоквартирный дом с точки зрения коммунального обслуживания невозможно забросить частично: сколько бы ни было в нем пустующих квартир, коммунальным службам приходится подавать в каждую из них тепло и воду, при этом продолжая обслуживать общедомовое имущество, чистить снег, освещать подъезды и т. д. Если число пустующих квартир стремительно растет, в то время как число жильцов, платящих за коммунальные услуги, соответственно, сокращается, содержание дома становится непосильным для коммунального бюджета, особенно учитывая климатические особенности города, продолжительность отопительного сезона и светового дня в зимний период. В этих условиях становится неизбежной переконцентрация остающегося населения, принимающая форму переселения в многоквартирные дома, располагающиеся в оптимальных с точки зрения обслуживания инфраструктуры зонах, поблизости от проходящих вдоль центральных улиц магистральных тепло– и водопроводов. Это позволяет прекратить дорогостоящее коммунальное обслуживание обезлюдевших улиц. Администрация Воркуты занималась таким переселением с середины 1990-х годов, выкупая (а иногда конфискуя) квартиры у покидающих город жителей (цена на квартиры в Воркуте и особенно в поселках была и остается исключительно низкой) и убеждая (а иногда принуждая) оставшихся воркутинцев переселяться в них. По мере дальнейшего оттока населения актуальным оказался вопрос о переселении целых поселков, прежде всего отдаленных, обслуживание которых обходилось наиболее дорого. Самый дальний из воркутинских поселков, Хальмер-Ю, был закрыт уже в 1996 году. Его жители были переселены в Воркуту (существуют свидетельства, что часть из них переселяли насильно). С начала XXI века обратившийся в призрак поселок используется в качестве полигона военной авиации для отработки ударов по наземным целям. В августе 2005 года в учениях на полигоне принял участие президент РФ В. В. Путин, запустив из пилотировавшегося им Ту-160 три ракеты по бывшему поселковому дому культуры. Согласно официальным сообщениям, все ракеты попали в цель[24]24
  https://lenta.ru/articles/2005/08/17/putin.


[Закрыть]. Несмотря на столь специфическое использование данного заброшенного ландшафта, сквозь него до сих пор проходят кочевые пути совхозных оленеводов. Многие факты, которые со слов опрошенных нами оленеводов приводятся в следующей части, относятся именно к этому поселку. В 2002 году официально прекратили существование поселки Цементнозаводской и Советский, в 2006-м – Мульда, Октябрьский и Промышленный. Их жители были переселены в Воркуту и в поселок Северный. В 2024 году предполагается закрытие поселка Комсомольский, немногочисленные жители которого уже получили жилье в Воркуте или в находящемся поблизости поселке Воргашор. После его закрытия в составе агломерации, помимо собственно города Воркуты и «железнодорожных» поселков (которые исход населения затронул мало), останутся лишь поселки Воргашор и Северный. В каждом из них населенными остаются лишь дома вдоль двух центральных улиц. Дальше открывается призрачный ландшафт – ряды отключенных от коммуникаций, заброшенных и уже частично разрушенных многоэтажных зданий.

В отличие от этих поселков, город Воркута выглядит неплохо. Находясь в центре города, приезжий наблюдатель может и не заметить, что находится в центре вымирающей агломерации: улицы ярко освещены, полны рекламы, магазинов и кафе, по ним ходит транспорт, в том числе общественный, а в домах, расположенных в этом районе, по вечерам зажигается большинство окон. Впрочем, стоит только отойти от центра, то следы описанных выше переселений и отключений становятся заметнее: так, со второй половины 1990-х годов полностью опустел городской район Рудник, с которого некогда и началась Воркута. Рудник расположен на противоположном от города берегу реки Воркуты, что делало невыгодной поставку туда воды и тепла, требовало поддержания дорогостоящей дорожной и мостовой инфраструктуры. Заброшены и многие здания в районе находящегося на периферии города железнодорожного вокзала.

На сегодняшний момент участки заброшенного городского ландшафта в агломерации занимают довольно обширные территории, и при этом до странности правильно расположены. В условиях депопуляции расселение «откатилось» до центральных мест – в масштабах агломерации оказались оставленными самые «слабые» по каким-либо причинам поселки, в масштабах каждого из поселков – наиболее сложные в обслуживании окраинные территории. Площадь оставленных территорий становится значительнее по мере движения от центра к окраинам агломерации, то же самое происходит внутри каждого поселка. Таким образом, масштабы процесса скрыты от оседлых жителей агломерации, «переконцентировавшихся» в центральные места, но понятны для тундровиков, перемещающихся «поверх» структуры.

Заброшенные ландшафты и окружающая среда

Хотя опросник проекта CHARTER, руководствуясь которым я начинал полевую работу в Воркутинской тундре, открывался серией вопросов об изменении климата (температуры зимой и летом, сроков замерзания и вскрытия рек, установления снежного покрова и т. д.), эти вопросы совершенно не вызвали энтузиазма среди информаторов. Несколько информаторов, все – из числа охотников-любителей, отметили, что зимы сейчас более теплые, чем в их детстве, и что в ноябре сейчас идут дожди, чего раньше не бывало. Большинство же информаторов заявили, что не заметили каких-то особых изменений в климате. Это, конечно, совсем не означает, что никаких климатических изменений в Воркутинской тундре не происходит. Возможно, что эти изменения, какими бы они ни были, настолько уступают по своему масштабу иным изменениям в окружающей среде, что наблюдатели, даже очень тесно связанные с тундрой благодаря своему образу жизни, просто не придают им значения.

Как только я от темы климатических изменений переходил к вопросам об изменениях в живой природе, сведения начинали сыпаться как из рога изобилия. При этом очень часто, если не всегда, рассказы об этих изменениях открывались фразой «когда люди разъехались…». В случае с оленеводами коми, с которыми я беседовал на хорошо мне знакомом языке коми, эта формулировка принимала форму «рочъяс мунöмсянь…», что дословно означает «с тех пор как русские ушли/уехали», причем слово «роч» (русский) в данном случае следует понимать в расширенном значении: всякий недавний переселенец, «некоренной». Все это, как мне кажется, указывает на укоренившиеся в среде информаторов представления о связи описываемых изменений с депопуляцией.

Нередко информаторы излагали развернутые соображения по поводу характера этой связи. Насколько эти предположения соответствуют реальности, можно будет судить, разумеется, лишь по результатам специальных исследований, однако они представляются мне достаточно интересными, чтобы поделиться ими здесь. Полученные от информаторов описания природных изменений разделены на три группы: изменения в наземной фауне, изменения в растительности и изменения в ихтиофауне. Практически все собранные мной в поле сведения попадают в эти три категории.

Изменения в наземной фауне. Наиболее часто наши информаторы, и оленеводы, и охотники, говорили об изменениях в количестве и поведении наземных млекопитающих. В свою очередь, наиболее часто упоминавшимся среди этих изменений было появление и последующее исчезновение диких собак, свыше десятка лет представлявших собой серьезнейшую проблему для местного оленеводства. Мнение информаторов о происхождении диких собак не было единодушным. Одни считали, что это были одичавшие домашние собаки, брошенные на произвол судьбы уехавшими хозяевами, не имевшими денег на их перевозку или возможности содержать их на новом месте; другие, однако, указывали на нехарактерные для домашних собак особенности поведения, более однотонную, чем у домашних собак, окраску, однообразие размеров и внешнего вида, утверждая, что «дикие» собаки были гибридом домашней собаки и волка. Оленеводы рассказывали, что дикие собаки появились вскоре после расселения поселка Хальмер-Ю в 1996 году и увеличивались в числе в период запустения поселков. Несмотря на то, что собаки, по утверждению моих собеседников, жили в заброшенных поселках и связанных с ними (об этом чуть ниже) антропогенных ландшафтах, во время охоты они могли удаляться от поселков на расстояние до десяти километров, и при этом излюбленным (а по представлениям некоторых оленеводов, даже основным) объектом их охоты были домашние олени. Как и волки, дикие собаки охотились в основном в темноте и поэтому представляли особенно серьезную проблему осенью и зимой. По словам оленеводов, это заставляло их даже менять маршруты перекочевок: весной, во время движения на север, они проходили, как это было принято обычно, вблизи Хальмер-Ю, но осенью, во время обратного кочевания, делали петлю, стараясь обойти заброшенный поселок подальше: ночи были уже длинные, и собаки могли легко напасть на стадо.

Оленеводы и некоторые охотники сообщали множество подробностей о повадках диких собак, что указывает на частоту и важность взаимодействия с ними. По словам наших информаторов, собаки обычно жили и охотились парами, состоявшими из самца и самки. Исключением были периоды, когда самка оставалась в логове со щенками. Дикие собаки были очень – «гораздо больше волков» – разборчивы при выборе места для житья или строительства логова. Обычно они селились в подвалах и «закутках» заброшенных домов, иногда рыли норы, но при этом всегда в местах, где земля была «потревожена людьми», – кучах песка, терриконах, обочинах дорог. Так, например, собачьи норы располагались в отвалах заброшенного песчаного карьера, что делало прилегающий район опасным при проходе оленеводческих бригад. Один из оленеводов выражал мнение, что собаки были привязаны к заброшенным городским ландшафтам, поскольку не были способны рыть норы в вечной мерзлоте. Оленеводы подробно описывали собачьи методы охоты. По их словам, собаки, в отличие от волков, не боялись запаха человека, и поэтому стандартная тактика защиты стада от нападения хищников – встать так, чтобы ветер дул от тебя к стаду, а хищник, готовящийся напасть на стадо, чувствовал бы твой запах – в их случае не работала. Когда собаки охотились в паре, они обычно отбивали от стада группу оленей на наиболее удаленной от пастуха стороне. Затем одна из собак, бегая вокруг оленей, сбивала их в кучу, а вторая бросалась в центр группы животных, стараясь ранить нескольких из них сразу. Иногда собаки, по словам пастухов, специально не убивали раненых оленей, а продолжали гнать их от стада, пока они не падали один за другим от изнеможения. Это позволяло собакам кормиться на тушах животных в течение нескольких дней, пока их не обнаруживали оленеводы.

Численность диких собак начала сокращаться в начале прошлого десятилетия, и лет через пять они полностью исчезли. Большинство информаторов не могли сказать о причинах этого исчезновения ничего конкретного. Некоторые связывали их исчезновение с распространением снегоходов иностранного производства, которые позволили оленеводам более эффективно бороться с ними. Теперь оленеводы могли не только подкарауливать собак близ их логова, но и успешно преследовать их в тундре.