Текст книги "Провоцирующие ландшафты. Городские периферии Урала и Зауралья"

Автор книги: Федор Корандей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

4) Поселения – сложные многофункциональные феномены, и каждая их функция крайне важна. Все они, например, – транспортные узлы, и дорога всегда, даже в относительно отдаленных деревнях, становится побудительной причиной изменений. При этом дорога скорее привносит в поселенческую структуру внешние элементы, нежели раскрывает внутренний потенциал места. Более того, крупная автомагистраль может в значительной степени препятствовать нормальным внутренним связям поселения, мешать пешеходам, разрушать физическую и визуальную связанность поселения [Гибсон 1988: 70]. Большая часть этой связанности – разнообразные траектории передвижения, пути, пролегающие внутри отдельных домов и хозяйств, между домами, между деревней и ее природным окружением[17]17
  «…Башкирские деревни строились по способу кучевой планировки, в виде небольших кварталов, объединявших близких родственников. Группы домов родственников соединялись сообщающимися дворами <…> Вероятно, существовало много участков с запутанной нерегулярной и нерациональной (? – Т. Б.) планировкой» [Пономаренко 2005: 73].


[Закрыть]. Обычно они не наносятся на карты, однако имеют для местных самое существенное, воплощенное в материальности значение. Там, где эти пути исчезают, природа быстро берет свое: пространство зарастает кустарником или травой, объекты разрушаются до состояния бесформенности или, что очень близко тому, что говорилось выше, до состояния «безголосости», тишины, ввергающей человека в бездействие, настраивающей его в лучшем случае на пассивность, в худшем – на саморазрушительный образ жизни. Таковы заброшенные животноводческие фермы советского периода, старые складские или производственные помещения, недострой.

Это и есть предмет нашего интереса – негативные аффордансы, препятствующие активности внутрипоселенческих связей и в конечном счете приводящие к депопуляции, постепенному или безвозвратному уходу людей.

Где у вас центр?

Приведенные ниже фотографии и карты отражают несколько распространенных конфигураций уральских сельских поселений.

Формальный центр упоминавшегося выше села Никольское (Сысертский городской округ) – всего лишь несколько общественных зданий, расположенных в стороне от автомобильной дороги (илл. 10.3). Постройки выходят окнами на лесопосадки и в поле. В выходной день, когда мы там проезжали, пространство было полностью пустынным. Чтобы подойти к этим зданиям, нужно было совершить немало усилий, но всякий мотив предпринимать их отсутствовал.

В этом случае нарушено правило создания «живой» застройки, сформулированное «новыми урбанистами» для городов, однако вполне применимое к сельским поселениям:

При планировании здания, улицы или других частей среды представляйте их как часть «гобелена» мест – сети мест. Работайте над тем, чтобы артикулировать эти места как часть сплошной сети со многими связями и множеством точек модуляции связи, таких как двери, окна, ворота, живые изгороди, заборы и другие конструкции [Салингарос 2023: 16].

Его могут учитывать те, кто занимается сегодня благоустройством села. Работа по благоустройству села ведется, но, как показывает наш опыт путешественника, в ней пока преобладают модернистские установки на стандартизацию, огороженность, отказ от деталей.

Илл. 10.6. Село Шогринское, Алапаевский район Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

Примерно такую же картину вы увидите, если по пути в Ирбит из Артемовского свернете направо и посетите находящееся в стороне от автодороги село Шогринское (Артемовский район Свердловской области, около 730 жителей по переписи 2010 года [Шогринское]). Формальный, очевидно, осознаваемый в качестве официального символического центра, кластер важных объектов – расположенные поблизости друг от друга реставрируемая церковь, дом культуры и памятник воинской славы – кажется, существует независимо от основной оси сельских коммуникаций, соединяющих жилые дома со школой и детским садом (илл. 10.6). То же, что и выше, рассогласование исторической и современной структур. Здание администрации обращено фасадом в поле, противоположная сторона улицы отсутствует, никаких переходных элементов между небольшим зданием и раскинувшимся вокруг ландшафтом – все это делает его до беззащитности обнаженным. Несмотря на свое официальное значение, здание находится как бы на отшибе, лишено точек притяжения, отделено от остального поселения.

Илл. 10.7. Село Свердловское, Артинский район Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

Село Свердловское (историческое название – деревня Могильникова, она же Бабушкина, Артинский район Свердловской области) образовано характерными для Урала промышленными формами – пруды, прямоугольная сетка немногочисленных улиц (илл. 10.7).

Однако в типичном заводском городе рядом с плотиной находился бы центр, созданный маршрутами жителей, инфраструктурой самого завода, усадьбой его владельца, заводоуправлением и церковью. Здесь же на месте центра – ряд частных жилых домов, а здание администрации почему-то расположено на длинной стороне пруда. Объекты, заявленные планировщиками и администраторами советской поры в качестве «центральных», на деле не выполняют функций центра. Вероятно, ситуация была спровоцирована произвольным переносом функций центра из той точки, где он располагался исторически. В таких местах обычно ставилась церковь (илл. 10.8).

В свою очередь, советские объекты, расположенные в этом «центре», полностью или частично утратили свой первоначальный смысл. В наше время сельские дома культуры редко сохраняют сообщавшийся им советскими архитекторами статус культурных центров. Чаще всего вокруг них тихо и пустынно (илл. 10.9).

Другие тенденции: нарастающий индивидуализм, размывающий традиционную общность, – деревни стали «ближе» к городу, почти в каждой деревне теперь есть горожане. Заборы как характерная черта этого индивидуализма разрушают иерархическую организацию связей внутри и снаружи сельского поселения. Структура поселения становится дискретной, более одномерной, примитивной, в ней остается все меньше причин для приложения активности. Собственно говоря, это и есть свидетельства ее деградации.

Все это сопровождается появлением особых точек на периферии поселений, которые постепенно становятся более важными для их жизни, чем старые сельские центры. Магазин, станция технического обслуживания, мини-рынок часто находятся на краю, поближе к автодороге. На первый взгляд, вроде ничего страшного – однако фактически всё это проявления происходящей незаметно, тихой сапой пространственной, а значит, и ценностной инверсии сельской поселенческой структуры. Все самое важное теперь находится на окраине или сбоку, совсем не в том месте, которое по привычке называют «центром». Былая целостность сельского поселения уходит в прошлое, теперь оно механически соединяет в себе сельские и городские решения, образ жизни, застройку и т. д.

Илл. 10.8. Церковь Рождества Христова (1839) в деревне Липовское, Режевской район Свердловской области. Фото автора, 2022

Илл. 10.9. Дом культуры в селе Мариинск (так!), Ревдинский район. Типовое здание, широко распространенное в Свердловской области, проект 1970-х годов. Фото Е. В. Алексеевой, 2022

В начале 1980-х годов в селе Балтым (ныне городской округ Верхняя Пышма Свердловской области) была предпринята интереснейшая попытка учесть все особенности сельского образа жизни и спроектировать экспериментальное «новое» социалистическое село. Г. В. Мазаев, работавший тогда главным архитектором Свердловской области, побеседовал со мной об этом проекте и поделился фотографиями, которые публикуются ниже. Он до сих пор высоко ценит этот опыт и так же, как тогда, уверен в том, что городские проекты нельзя переносить в сельскую местность. Такое представление существенно расходилось с установкой программы КПСС, согласно которой «различия между городом и деревней» стирались, а сельские поселения должны были превратиться в поселки городского типа. Г. В. Мазаев особенно гордится проектом культурно-спортивного центра, в котором помимо конструктивных инноваций – использования металлоконструкций – была предусмотрена большая общественная зона, позволявшая жителям общаться в любую погоду[18]18
  «Наиболее точное определение новой планировочной структуры было найдено О. И. Лобовым, назвавшим здание „парком под крышей“… Здание культурно-спортивного центра села Балтым представляет собой кооперированное общественное здание, где в едином объеме сосредоточены различные виды элементов культурного обслуживания и отдыха…» [КСЦ 1986].


[Закрыть], а также построенными по этому проекту поселковыми домами, учитывавшими потребности сельского жителя (илл. 10.10, 10.11).

Илл. 10.10. Культурно-спортивный центр в экспериментальном поселке Балтым. Проект культурно-спортивного центра, гл. архитектор Г. В. Мазаев. Из архива архитектора

Исходные посылки этого позднесоветского проекта кажутся нам совершенно верными, однако же практика его воплощения была все той же, модернистской. Место на окраине села Балтым, выбранное для размещения «экспериментального поселка», игнорировало исторически сложившуюся структуру социальных связей поселения, пренебрегало правилами, о которых говорится выше. При всех своих архитектурных достижениях поселок не стал частью этой структуры, так и остался на отшибе, не реализовав своего потенциала.

Илл. 10.11. Культурно-спортивный центр в экспериментальном поселке Балтым. Современное состояние объекта. Фото автора

Эти неплохие частные дома так и не смогли «перетянуть» на себя центр. Глядя на них сегодня, видишь вокруг все те же гибридные сочетания сельского с городским, окончательно обессмыслившие первоначальный замысел архитекторов. Все огорожено заборами, пусть и вполне аккуратными, однако не позволяющими свободно перемещаться по пространству визуально и физически.

Описанные выше процессы деградации начались отнюдь не в советское время. Об упадке уральских деревень, вызванном неудачными реформами, писали уже в последней трети XIX – начале XX века. Ресурсы для удобного сельского расселения были исчерпаны, общинное устройство заменялось внешним управлением, а выбор мест для поселений диктовался не природными предпосылками, но административно-экономическими соображениями [Мазур 2001: 145, 147].

Никольское положительно красиво, только старый барский дом с целой анфиладой пристроек <…> заметно начинает рушиться – собственно дом, точно спрятавшийся в саду, еще поддерживается, а пристройки носят в себе очень неприятные следы «зубов времени» <…> У плотины красивого прудка стоит громадное деревянное здание, не то мельница, не то винокуренный завод – все покосилось и разрушается <…> Когда-то здесь кипела крепостная работа, а теперь мертвая тишина и разложение, медленное и неотвратимое, как скрытая болезнь, —

писал Д. Н. Мамин-Сибиряк [Мамин-Сибиряк 1952].

Тем не менее, как и многое другое в ландшафте, система сельского расселения на Среднем Урале продолжает жить, трансформируется, сохраняет некоторую устойчивость. Прежде всего это связано с тем, насколько точно она соответствует обнаруженным когда-то аффордансам.

Заключение

Концепция аффордансов позволяет увидеть сельское расселение иначе, чем принято, – не в виде дискретных единиц картографического масштаба, порожденных нашей привычкой следовать административному делению или иным формальным критериям, но в крупном, человеческом масштабе и как единое целое.

Ученые, особенно советские и постсоветские, постоянно говорили и говорят о типологических характеристиках системы расселения, о функциях сельских поселений, ключевых показателях их социально-экономического развития, почти не обращаясь к особенностям, индивидуальным историям каждого места. Даже исторические экскурсы в этой логике превращаются в однотипные перечни хронологических и статистических данных (столько-то тракторов, столько-то голов скота и т. д.), затрудняющих понимание того, что происходило на самом деле [Денисова 1996].

Топологическая версия концепции аффордансов, о которой мы говорили выше, исходит из того, что предмет должен изучаться как полимасштабное целое. Сельское расселение – предмет, существующий на нескольких связанных уровнях иерархии. Изменения в самом крупном масштабе, на уровне человеческого роста – индикатор изменений, происходящих на всех других масштабах. Рвется там, где тонко, там, где что-либо препятствует постоянному полноценному взаимодействию жителей, частей поселения, включая сюда не только прямые коммуникации, но, например, и визуальные связи. Исчезнет тротуар, зарастет тропинка, вырастет трехметровый забор или одноэтажные домики окажутся в тени новых пятиэтажек – все это мгновенно сказывается на жизнестойкости поселения[19]19
  Не могу не поделиться обнаруженным мною в книге о деревнях Кировской области удивительным фрагментом из воспоминаний крестьянки М. А. Булдаковой, родившейся в 1919 году. Оно и о масштабах, и о связях: «Деревня наша небольшая, всего 23 дома, расположена на берегу небольшой речки. Как сейчас вижу, вся деревня – одна улица. В верхней стороне – все дома двухэтажные, а у реки – одноэтажные. Вижу зеленую площадь, поросшую чистой травой, на которой мы каждый день играли в детстве» [Бердинских 2013].


[Закрыть]. Значение имеет любая «мелочь», деталь крупного масштаба, в том числе украшения на избах или наличие на улицах животных, вовремя поедающих траву (см. главу 11). Укрупняя такие структуры, отказываясь от наследия, люди приходят к упрощению всего расселения. Разрастающаяся пустота ведет к снижению их же собственной активности.

Источники и литература

Бердинских 2013 – Бердинских В. А. Русская деревня. Быт и нравы. М.: Ломоносовъ, 2013.

Бубнов 1988 – Бубнов Е. Н. Русское деревянное зодчество Урала. М.: Стройиздат, 1988.

Быстрова 2018 – Быстрова Т. Ю. Система расселения Урала как объект наследия и фактор развития региона // Академический вестник УралНИИпроект. 2018. № 2. Ч. 1. С. 56–63; Ч. 2. № 3. С. 45–52.

Быстрова 2022 – Быстрова Т. Ю., Мазаев Г. В. Особенности городской и сельской систем расселения на современном этапе // Академический вестник УралНИИпроект. 2022. № 4. С. 39–44.

Быстрова 2023 – Быстрова Т. Ю., Мазаев Г. В. Методология изучения системы сельского расселения современной России как научная проблема // Академический вестник УралНИИпроект. 2023. № 2. С. 9–14.

Вихрев 2016 – Вихрев О. В., Ткаченко А. А., Фомкина А. А. Системы сельского расселения и их центры (на примере Тверской области) // Вестник Московского ун-та. Сер. 5. География. 2016. № 2. С. 30–37.

Геннин 1937 – Геннин В. Описание уральских и сибирских заводов. 1735. М.: Гос. изд-во «История заводов», 1937.

Гибсон 1988 – Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию: Пер. с англ. / Общ. ред. и вступ. ст. А. Д. Логвиненко. М.: Прогресс, 1988.

Денисова 1996 – Денисова Л. Н. Исчезающая деревня России: Нечерноземье в 1960–1980-е гг. М.: Изд. центр ИРИ, 1996.

Дорофеев 2020 – Дорофеев А. А., Павлюкова М. А., Смирнова А. А. Ландшафтные особенности сельского расселения Тверской области // Вестник ТвГУ. Серия «География и геоэкология». 2020. № 4 (32). С. 25–32.

Корандей 2021 – Корандей Ф. С., Абрамов И. В., Костомаров В. М., Черепанов М. С., Шелудков А. В. Провоцирующие ландшафты: исследования повседневных культурных ландшафтов периферии агломераций // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2021. № 3 (54). С. 247–257.

КСЦ 1986 – Культурно-спортивные центры: Докладная записка. Б. и., б. д., б. п. 1986 (рукопись).

Левченков 2011 – Левченков А. В., Румянцева М. Г. Современные направления изучения систем сельского расселения // Вестник Рос. гос. ун-та им. И. Канта. 2011. Вып. 1. С. 125–131.

Лекомцев 2012 – Лекомцев А. Л. Географические факторы расселения народов Удмуртии // Ежегодник финно-угорских исследований. 2012. № 3. С. 112–116.

Лухманов 1996 – Лухманов Д. Н. Поселенческая и расселенческая структура сельской России: изменения последних десятилетий // Вестник Евразии. 1996. № 2. С. 18–30.

Мазур 2001 – Мазур Л. Н. Развитие сельской поселенческой сети на Урале в первой половине XX в. // Документ. Архив. История. Современность. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2001. Вып. 1. 2001. № 9. С. 140–171. URL: https://elar.urfu.ru/bitstream/10995/5034/2/1-2001-09.pdf.

Мамин-Сибиряк 1952 – Мамин-Сибиряк Д. Н. По Зауралью. Путевые заметки // Южный Урал: лит. – худ. альманах. 1952. № 8/9. С. 17–87. Цит. по: Ураловед. 9.10.2014. URL: https://uraloved.ru/mamin-sibiryak-po-zauralyu.

Напольских 2018 – Напольских Д. Л., Фурин А. Г. Систематизация перспективных моделей пространственного развития Российской Федерации // Теория и практика общественного развития. 2018. № 10 (128). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sistematizatsiya-perspektivnyh-modeley-prostranstvennogo-razvitiya-rossiyskoy-federatsii.

Норман 2021 – Норман Д. А. Дизайн привычных вещей. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

Пономаренко 2005 – Пономаренко Е. В. Особенности планировки южно-уральских сельских поселений различных этнических групп XVIII–XIX вв. // Вестник Южно-Уральского гос. ун-та. Серия: Социально-гуманитарные науки. 2005. № 7 (47). С. 71–80.

Преображенский 1972 – Преображенский А. А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI – начале XVIII века. М.: Наука, 1972.

Салингарос 2023 – Салингарос Н. А. Правила для городского пространства / Пер. Т. Ю. Быстровой. Часть 2 // Академический вестник УралНИИпроект РААСН. 2023. № 1. С. 16–22.

Тихий Корева 2021 – Тихий В. И., Корева О. В. Трансформация сельского расселения и устойчивость развития сельских территорий в регионе // ИнтерКарто. ИнтерГИС. 2021. Т. 27. № 4. С. 232–243.

Цапок 2009 – Цапок С. В. Социокультурные особенности образа жизни и ценности современного сельского жителя: Автореф. дисс. … канд. социологических наук. Ростов-на-Дону, 2009.

Шелудков Орлов 2019 – Шелудков А. В., Орлов М. А. Топология сети населенных пунктов как фактор динамики сельского расселения (на примере Тюменской области) // Известия РАН. Серия географическая. 2019. № 4. С. 46–64.

Шогринское 2023 – Шогринское с. (Шогриш) Шогринская волость Ирбитского уезда Пермской губернии // Мое семейное древо. URL: https://pomnirod.ru/materialy-k-statyam/administrativno-territorialnoe-delenie-rossijskoj-imperii/gubernii-rossii/permskaya-guberniya/spiski-permskoj-gubernii-po-uezda/irbitskij-uezd-permskoj-gubernii/.

Salingaros 2016 – Salingaros N. A. A Theory of Architecture. Kathmandu: Asian Edition, 2016.

Федор Корандей
Глава 11. Деревенские пустыри: места сопричастности и картография «призраков» ландшафта сельской депопуляции [20]20
  Републикуемая с любезного разрешения редакции статья: Корандей Ф. С. Деревенские пустыри: места сопричастности и картография «призраков» ландшафта сельской депопуляции // Крестьяноведение. 2023. Т. 8. № 1. С. 23–44.


[Закрыть]

На углу центральной улицы – место, где «ничего не ведется». Накануне Первой мировой, сказал N., там начали строить церковь, но не успели закончить, в тридцатых – обычный фольклорный нарратив! – кирпичи разобранной церкви увезли, чтобы возвести первые цеха молокозавода, потом было что-то еще, но все не срасталось. И т. д. Весь этот угол – совершенно не примечательный для постороннего взгляда пустырь, позади которого возвышаются старые тополя. Дома я обнаружил, что даже его не сфотографировал [из полевого дневника автора, Омутинский район, 14.06.2022].

Процессы сжатия освоенных территорий и концентрации населения в крупных городских центрах России, движимые не только статистически наблюдаемыми процессами, но и целенаправленной административной политикой, формируют характерные повседневные ландшафты агломерационной периферии [Аверкиева и др. 2021; Нефедова 2021; Фадеева и др. 2021: 16–32]. Отток населения, реструктуризация сельскохозяйственной экономики и post factum реагирующие на эти вызовы административные реформы, призванные нормализовать трансформирующуюся социальную реальность, отражаются на внешнем виде поселений, повседневных практиках и дискурсах тех, кто в них проживает. Как изучать этот культурный ландшафт? В техническое задание нашего проекта входили качественная методология, полилокальность и мобильность экспедиций. В этих условиях оказались полезными методы мобильного интервью – за последние три года я принял участие в нескольких десятках прогулок, проводившихся людьми, желавшими показать исследователям места, в которых они проживают. Повторяющиеся сценарии, формирующие характерный для любого полевого исследователя опыт – ступив на какую-то землю, через некоторое время вы уже идете по ней в компании местного жителя, обращающего ваше внимание на вещи, которые этого достойны, – позволяют сделать некоторые обобщения.

Эта глава должна быть отнесена к работам, посвященным разработке полевого инструментария качественного исследования культурного ландшафта «на земле», выступающего необходимым дополнением к синтетическим количественным исследованиям, строящимся на анализе статистики и картографии [Баскин и др. 2022; Шелудков Старикова 2021]. Помимо этой прикладной цели, мы с коллегами также имели в виду насущность обновления практик репрезентации национального сельского ландшафта, дополняя академический анализ элементами «креативной хорографии», использующей в качестве инструментов интерпретации и репрезентации телесно-воплощенный опыт и эмоции вовлеченного в процесс проживания места исследователя. Представленная работа, представляющая собой очерк одной из полевых находок, сделанных в ходе этого проекта, – один из результатов такой «двойной» оптики, направленной на развитие наблюдательности исследователя повседневных культурных ландшафтов, стремящейся задействовать как академические, так и эссеистические способы репрезентации, изобразить увиденное в его непосредственности.

В этой главе, основу которой составили материалы полевого сезона 2022 года, собранные в ходе экспедиций, проводившихся к югу от Тюмени, главным образом в Приисетье, но также и в некоторых других местах староосвоенной сельской местности на широте Приисетья, я хотел бы обратиться к обычным сценариям презентации местными жителями своих поселений и, в частности, показать, каким образом несложный набор современных технических средств документации совместной прогулки способен расширить картину этого пустеющего ландшафта за счет значимых невидимого и отсутствующего, позволить нанести на карту «призраков», в изобилии населяющих нарративы наших информантов.

Теоретические рамки работы

Во-первых, в своем подходе к культурным повседневным ландшафтам я следую постфеноменологической оптике общественных наук. Центральная для этой работы идея восходит к работам американского географа И-Фу Туана. Утверждая, что место – это не только функция физического расположения в пространстве, но феномен человеческих опыта и эмоций, этот автор подразделял места на те, особый смысл которых считывается легко любым человеком («общественные символы», public symbols), и на те, чей смысл обыкновенно скрыт от посторонних, но открыт инсайдерам, связанным с местом отношениями глубокого знакомства и привязанности (используя перевод И. И. Митина, «места сопричастности», fields of care) [Tuan 1979: 412–419; Митин 2022: 107–108]. Понимание специфики инсайдерского взгляда и формирование собственных отношений знакомства с местом – насущный интерес любого полевого исследователя. Иными словами, некоторым местам нужно учиться. В этой связи для меня были также важны практические следствия работ Т. Ингольда и его коллег, соединивших феноменологические идеи, свойственные для гуманистической географии И-Фу Туана, с открытиями экологической психологии, исследующей процессы средового обучения. Земная поверхность и человеческая деятельность понимаются в рамках этой теории как единый процесс коммуникации, порождающей как телесно-воплощенный опыт индивидуумов, так и формы социальности [Ingold 2011: 47]. Совместное передвижение, ходьба и прогулки (walking) как феномен сонастройки ландшафта и культуры – ключевая проблема ингольдовской теории. Комментируя классический текст антрополога Клиффорда Гирца, повествующий о том, как происходило вхождение автора в поле исследований петушиных боев на Бали [Гирц 2017: 5–14], Т. Ингольд и Дж. Л. Ферхюнст отмечали, что благодаря совместному со своими будущими информантами бегству от полицейского рейда этот антрополог пережил одновременно и акт телесного воплощения в ландшафте (до этого жители деревни упорно не хотели замечать его присутствия), и акт соучастия, став членом запрещенного властями, но фундаментального для деревенских азартного сообщества [Ingold Vergunst 2006: 67–68]. Для нашей темы важен, в частности, момент взаимной обусловленности физического движения в ландшафте и нарратива, которым оно сопровождается. Если это так и прогулка, по крайней мере в определенных контекстах, может быть отождествлена с нарративом, то как соотносятся слова и шаги? Чему соответствуют элементы повествования – собственно движению или остановкам на пути? Какое отношение к этому имеют материальность ландшафта и телесно-аффективное состояние гуляющих [Ingold Vergunst 2008: 5–10]?

Второй теоретический источник этой работы – тексты культурной географии, посвященные связям повседневного ландшафта и человеческой памяти, в частности такому аспекту этого взаимодействия, как «география призрачного» (spectral geographies). Эта традиция культурной географии, по крайней мере с 2002 года [Holloway Kneale 2008: 297] разрабатывающая проблематику значимых «невидимого» и «отсутствующего» в повседневном ландшафте [Upton 1997; Edensor 2008; Wylie 2009; Frers 2013; Hill 2013], исследует призрачное не столько в его антропологическом «сверхъестественном» смысле, как вторжение иного мира в дела живых, сколько с точки зрения деятельного присутствия в современных ландшафтах элементов прошлого, часто вполне земных и обыденных, однако в силу свойственного для них анахронизма порождающих при проникновении в привычный порядок вещей характерные аффекты – тоску по утрате или тревогу, связанную с быстротечностью жизни. Близкая таким популярным темам социальных наук, как исследования «мест памяти», чувства места, коллективной ностальгии, «география призрачного» занимается именно тем феноменом, который интересует нас в данном случае – зыбкостью границы между присутствующим и отсутствующим как в материальности повседневных ландшафтов, так и в нарративах, им посвященных [Holloway Kneale 2008]. В нашем случае важен сам статус такого «призрачного», выражающегося в характерных «исторических» отсылках повседневного нарратива. Является ли оно признаком характерных пространств, таких как мемориалы, «темные» туристические аттракционы, индустриальные «заброшки», депопулирующие деревни, или эти «призраки» вездесущи?

Наконец, третья область нашего исследовательского вдохновения – методы мобильного интервью и связанная с ними рефлексия [Веселкова Вандышев Прямикова 2019; Anderson 2004; Evans Jones 2011; Kusenbach 2003; Macpherson 2006; McDonald 2005]. Прогулки с местными, которые осуществлялись в ходе наших экспедиций, обычно могли быть охарактеризованы как биографическое сопровождающее интервью на открытой местности [go-along; см. Kusenbach 2003]. Хотя очень часто артикулируемой целью этих прогулок был показ-места-для-других (здесь мы используем терминологию замечательной работы [Веселкова Вандышев Прямикова 2019]), на практике всегда имел оттенок субъективного места-для-себя и нормальной для ситуации знакомства самопрезентации на фоне места. Тяготеющие к формальной «объективности» повествования экскурсии были в нашей практике редкостью. Мы, как правило, не искали помощи специалистов – за малыми исключениями, все наши информанты не были профессионалами репрезентации места, но принимали на себя эту функцию в силу личного знакомства, обычного «снежного кома» знакомств, возникающих в поле, ответственной должности, вроде имама или главы сельского поселения, или даже, last but not least, в результате случайной встречи на улице.

Протокол и техническое оснащение этого постоянного элемента исследовательской программы складывались непросто – на каком-то этапе для нас стала очевидна эвристическая ценность документирования процесса не только при помощи привычных аудиозаписи, фотографирования и полевого дневника, но и посредством GPS-трекинга, позволяющего впоследствии связать с картой не только процесс физического перемещения гуляющих, но и сопровождавший его нарратив. «Повседневное может происходить еще до того, как разум успеет его осмыслить» (Stewart 2007: 63). Существенно позже самого поля, уже не в ландшафте как таковом, но на этапе разбора экспедиционных архивов, я по-настоящему осознал проблему, которой посвящена эта статья: львиная доля нарратива, сопровождавшего наши прогулки, была посвящена не актуальному состоянию ландшафта, но его прошлому. Начав искать в экспедиционном фотоархиве места, на которых, судя по диктофонной записи и GPS-трекеру, мы иногда проводили больше всего времени, я часто не находил их или находил на периферии кадра – в поле нам и в голову не приходило фотографировать эти заросшие углы сельских улиц, иногда лишенные даже руин.

«Призраки» повседневного ландшафта и акселерация наблюдательности

Теория, отождествляющая движение в ландшафте с практическим познанием (путешествие – это форма мышления, также как мышление – форма путешествия, см.: Ingold Vergunst 2008: 3–4), – способ преодоления отрыва репрезентации (то есть образа места) от предмета референции (места как такового), характерного для постмодернистских и конструктивистских исследований путевых нарративов, сводящих их до стереотипов, порожденных коллективными дискурсами, классовыми и групповыми представлениями [Westphal 2007]. Когда вы находитесь в поле, вопрос о релевантности репрезентаций места, озвучиваемых вашими собеседниками, коллективным дискурсам, нормам и объективным выражениям едва ли актуален – на первый план выходят статус информанта, особенности исполнения предписанной ему роли в конкретном пространстве, возможность наблюдать конкретные действия, предпринимаемые им в этой ситуации. Осуществляемая при помощи диктофона и GPS-трекера акселерация наблюдательности одного из участников прогулки позволяет, не отвлекаясь от коммуникации как таковой, в фоновом режиме фиксировать ускользающие от непосредственного взгляда практические действия, создающие процессуальность совместной прогулки. Важную роль в этой процессуальности играют объекты (феноменолог сказал бы – вещи), встречающиеся на пути. Последующая работа с материалами прогулки, нанесение их на рабочую карту свидетельствуют, что проводник, особенно на этапе первичной презентации места, работает как эхолот, непрерывно сканирующий ландшафт вокруг себя, идентифицирующий возникающие впереди по ходу движения достойные внимания объекты и вплетающий их в свой нарратив.

Илл. 11.1. «Призрак» старого деревенского центра на периферии кадра, деревня Лобанова, Исетский район Тюменской области, 3 июля 2022 года

Приведенные ниже примеры иллюстрируют типичные сценарии таких событий – 1) пешую прогулку экскурсионного типа, 2) сопровождающую прогулку без специально артикулированной цели репрезентации, 3) безостановочное автомобильное путешествие из места в место, сопровождаемое потоком коммуникативных реакций информанта на выплывающие навстречу объекты. Проделанный при помощи прилагаемых схем анализ этих событий, как кажется, представляет собой наглядное подтверждение того, насколько важную роль играют в этих путешествиях «исторические» отсылки к существовавшим когда-то вокруг реалиям, отражающие укорененность информантов в конкретном ландшафте, их опытную и эмоциональную вовлеченность в продолжительные процессы, скрытые от случайного наблюдателя. «Призраки» исчезнувших или изменившихся мест, также как и случайные характерные прохожие, представляют собой динамичную систему вовлеченной ориентации в пространстве, без описания которой понимание специфики местной жизни, вероятно, не будет полным.