Текст книги "В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)"

Автор книги: Евгения Серпента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 29

Александра

Этот день был как жизнь. Знаешь, что когда-то точно умрешь, но кажется, что еще очень не скоро. Наш поезд отправлялся без десяти одиннадцать – как раз, чтобы утром Лика успела на работу. Почти пятнадцать часов до отъезда – целая вечность, можно весь город пешком обойти. Хотя и это иллюзия, конечно.

Я была сейчас как ребенок в кондитерской. Или как старушка над грудой фотоальбомов. Какое пирожное выбрать, какой альбом пересмотреть? Коломна, Пески, Васька? Или пусть ноги сами бредут?

Они побрели мимо Эльфа, по Дмитровскому переулку к Колокольной и Владимирскому. Владимирская церковь, Загородный, Пять углов…

«В Ленинграде-городе у Пяти углов получил по морде Саня Соколов»*. Высоцкого я не особо любила, но есть такие привязки, которые на языке. Четыре улицы, пять угловых домов. Именно это место Достоевский называл «нервным узлом Петербурга». А еще там жила моя тезка Александра Кирхгоф – известная в те времена гадалка, предсказавшая насильственную смерть Пушкину от белой лошади или высокого блондина. И не только ему.

Я свернула на Рубинштейна – улицу баров и ресторанов. А когда-то там находился знаменитый Рок-клуб, о котором столько рассказывал Ветер. Он мальчишкой застал его последние годы, но еще успел потереться там и познакомиться с грандами русского рока. А Полина вздыхала, закатывая глаза, что мы опоздали родиться, все самое интересное произошло до нас.

Полина… В Москве я о ней почти не вспоминала. Редко-редко. Последний раз – когда приезжала Оксана и мы болтали об одноклассниках. Та знала о ней не больше моего, а я – только то, о чем рассказывали в чате. Причем сама Полина в нем состояла, но никогда ничего там не писала, а попытки контакта игнорировала. Но я и не пыталась. Не видела нужды. Это было прошлое, которое, как мне казалось, я оставила позади.

Но сейчас, когда окунулась в него с головой, уже не могла не думать и о ней тоже. Полина и Ветер – это было слишком тесно связано. Если бы не она, мы бы с ним не познакомились. Ветер – эту занозу я ночью вытащила, и осталась легкая саднящая боль. Она, конечно, пройдет, но лучше не задевать. Хотя Полина – тут было кое-что еще. Помимо Андрея.

Я сказала Лике, что она не нравилась Олегу. Это была довольно расплывчатая формулировка.

Расписались мы с ним в Питере, очень скромно. После загса посидели в ресторане с моими родными и друзьями, на следующий день уехали в Москву, где уже гуляли конкретно. Свидетелем Олега был его двоюродный брат Максим, приехавший вместе с ним. Моей свидетельницей – Полина. Тогда мы уже общались реже, но новых близких подруг у меня не появилось.

Она клеилась к Максиму, и это Олегу не понравилось: тот был женат, его жена ждала ребенка. Потом, когда я уже родила Лику и перебралась в Москву, Полина приехала на пару дней, остановилась у нас и вела себя, мягко сказать, бесцеремонно. Я-то к ее манерам давно привыкла, а вот Олега это выбесило капитально. Когда Полина уехала, он высказал мне все, что о ней думал. В числе прочих было и то, что она строила ему глазки.

Я ничего подобного не заметила, но призадумалась. Конечно, он мог преувеличивать от раздражения, но полностью исключать такое я не стала – учитывая, что она закидывала удочки на Андрея и побежала к нему, как только я вышла замуж. С этого момента мы постепенно начали расходиться. Я просто перестала звонить ей первая. Писать письма мы обе не любили, интернет тогда еще только набирал обороты, у нас и компьютера дома тогда не было. Полина звонила все реже, а потом и вовсе перестала. И я тоже. Так все и сошло на нет.

И вот сейчас мне захотелось поставить точку и на этой истории. Не объясняться, в этом не было никакого смысла, но просто увидеться. Ну или хотя бы попробовать это сделать.

Название ресторанчика «Счастье» привлекло внимание. Счастья хотелось – хотя бы в таком формате. Время завтрака уже закончилось, время обеда не началось, но народу было много. Воскресенье же. И все же счастье мне улыбнулось: свободный столик нашелся. Я заказала кофе с пирожным и зашла в телеграм. Открыла список участников чата и написала Полине в личку:

«Привет. Это Саша Микульская. Я сегодня в Питере до вечера. Если хочешь, можем увидеться».

Зеленые галочки – и тишина. Ну ладно, я попыталась.

Телефон пискнул, на экран упал пуш:

«Привет. Неожиданно. Где ты?»

«В Счастье на Рубинштейна».

«Подождешь? Подойду через полчаса».

«Да, жду».

Я взяла еще кофе, а заодно две подарочные коробки шоколадок «Счастье». Полина пришла ровно через полчаса, и я бы ее не узнала, если бы она не подошла сама. Куда только делась нахальная девчонка с ресницами, расчесанными при помощи иголки? Наверно, туда же, куда и прежняя Саша. Полина сильно располнела, но в целом выглядела для нашего возраста неплохо. О чем я ей и сказала, пододвинув одну из двух коробок.

– Извини, подарок не московский, но как-то все спонтанно получилось.

– Спасибо, – улыбнулась Полина. – Счастье… это точно не помешает. Ну а у тебя как с этим делом? Счастлива?

– Ты знаешь, пожалуй, скорее да, чем нет. Хотя и в процессе развода.

– Знакомо. – Она кивнула понимающе и махнула официанту. – Я уже двенадцать лет. И не жалею. Дочку вырастила, внучке годик. А у тебя как, есть внуки?

– Нет. Лика тоже в разводе.

– А моя и не выходила. Притащила пузо непонятно откуда. Я в шоке была сначала, потом ничего, только рада.

Мы сидели и болтали о всяком таком бабском: о детях, о работе, о болячках и тряпках. О мужчинах, разумеется, как без этого. Незаметно пролетели два часа.

– Ладно, Саш, побегу я, – спохватилась Полина. – Катюхе на работу, а мне с Зойкой сидеть. Рада, что ты написала. Хорошо, что увиделись, а то как-то тогда все повисло в воздухе.

Она сказала то, о чем думала я. Никто не говорил о том, что теперь мы будем общаться, пусть даже в сети. Может, и увидимся еще, а может, и нет. Но больше ничего не висело, не торчало, как нитка из подола. Мы обнялись и распрощались. Полина полетела по своим делам, я пошла дальше – связывать прошлое и настоящее, сшивать их потайным швом-невидимкой.

–

*В. Высоцкий. «В Ленинграде-городе…» («Зарисовка о Ленинграде»)

Глава 30

Лика

– Скрипка, и немножко…

– Нервно*. – Данила держит меня за руку и обводит пальцы по контуру. Похоже, его не удивляет. – Истеричка. Скрипка.

Водитель на светофоре бросает на нас через плечо очумелый взгляд. Радио играет что-то из Ванессы Мэй**. Да, скрипка. Да, нервно.

– Маяковский?

– Рулез. А вы ноктюрн сыграть могли бы?..

– На флейте водосточных труб***. Боже, – фыркаю по-ежиному. – Рулез! Откуда это? Так говорили лет тридцать назад.

– Что-то залипает с детства и остается навсегда. Наверно. У тебя нет такого?

– Вот так сразу и не вспомнить. Может, и есть.

Мы говорим о какой-то ерунде. На самом деле совсем о другом. О нас. О том, что будет сейчас – когда мы приедем к нему. От его прикосновений легкая дрожь, похожая на искры, бегущие по тлеющей бумаге. Точки-вспышки на черном. Как будто флеши из будущего, настолько короткие, что не успеваешь разглядеть. Только догадаться, что там очень горячо.

Такси останавливается у нового дома, который так органично вписался в соседство, что не сразу об этом и догадаешься.

– Не пугайся, у меня бардачина, – говорит Данила, открывая дверь подъезда. Ах, да, парадной же. – В январе только купил. Ремонт месяц назад закончил.

– Ипотека?

– А как ты думаешь? Васька же. Я всю жизнь тут, другие места даже не рассматривал. Именно старая часть, не Гавань. А здесь новое мало строят. И цены такие, что глазик дергается. Батя на первый взнос подкинул, а дальше сама-сама.

Сонный консьерж выглядывает из комнатки за стеклянным аквариумом, бурчит что-то в ответ на наше «доброе утро», прячется обратно. Лифт с музыкой поднимает нас на третий этаж. Данила открывает дверь, слегка подталкивает меня, словно я могу в последний момент сбежать.

Останавливаюсь в просторном холле, оглядываюсь с любопытством.

Не бардачина, но видно, что еще не обжито. Обставлено и отделано стильно, строго и очень-очень подходяще хозяину. Идеально подходяще.

– Ты сам все это делал?

– Ремонт? Нет, конечно. Бригада. А проект дизайнер. Мать нашла, дочь ее друзей.

Заглядываю на кухню, в гостиную. Невольно ищу какие-то женские следы. Хоть он и сказал, что девушки у него сейчас нет. Обычное бабское – не делить мужчину с другой, даже если это случайное, мимолетное. Потому что все равно завтра уезжать. То есть уже сегодня. И вот сегодня я хочу быть единственной.

На кухне барная стойка, сажусь на высокий табурет. Данила открывает вино, наливает в два бокала, один протягивает мне. Белое, терпкое, пощипывает язык. Чего только не было, но вот вино в пять утра я еще не пила. И сексом не занималась с парнем, с которым познакомилась несколько часов назад.

Правда, такое чувство, что знакомы целую вечность. Просто не виделись давно и случайно встретились. И стремным он мне уже не кажется. И прическа дурацкой. Ну да, странный, но… будоражит эта странность, цепляет, тянет к себе.

Точно так же, как пили кофе на подоконнике, глядя на улицу, пьем сейчас вино – молча, скрестив взгляды в одной точке – на бликах бледного утреннего солнца. Смотреть не друг на друга, а в одну сторону… пить вино крохотными глоточками – как предвкушение…

Его рука мягко ложится на колено, а я вдруг жалею, что на мне брюки, а не юбка и чулки. Словно вижу это – как две сцены, снятые на один кадр.

Пальцы осторожно заглядывают под подол, касаются туго обтянутой чулком ноги. Медленно, вкрадчиво пробираются выше, как будто опасаются разбудить. Так медленно, что хочется поторопить их – развести ноги, заманивая в ловушку. Совсем немного, едва заметно. Но пальцы замечают, становятся тяжелее, горячее. Тепло протекает сквозь чулок, под кожу, разбегается по всему телу, как ртуть, а потом собирается в животе, скользко сочится между ногами.

А пальцы тем временем поднимаются до резинки чулка, обводят ее по кругу, раздумывая, остаться ли там или двигаться дальше. А может, просто дразнят?

Наконец решаются: оттянув кружево, проникают под него. Легко, щекотно поглаживают клитор – заставляя тихо поскуливать от нетерпения.

Ну же! Ну!!!

Словно услышав, проскальзывают внутрь, гладко, как по маслу. Сладкая дрожь обволакивает их, ласкает, а они, в свою очередь, ласкают самые отзывчивые точки. И все тело уже сжимается вокруг них, скручивается в тугую спираль, которая вот-вот развернется блаженной судорогой…

Все это я представляю в одно мгновение – так остро и ярко, каждым нервом и каждым миллиметром кожи. Так, словно все происходит на самом деле, сейчас, в это туманное утро, такое же призрачное и нереальное, как ночь перед ним.

А в реальности… подцепив язычок молнии на моих брюках, Данила тянет его вниз. Встаю с табурета, позволив ему раздевать меня. Неторопливо, задерживаясь руками на бедрах, груди, животе. Когда на мне не остается ничего, стою перед ним, закинув руки за голову, так, что грудь зазывно приподнимается. Ни капли стеснения, смущения. Словно в зеркало смотрю, как он смотрит на меня – жадно, с восторгом.

– Как красиво… – Низко, чуть хрипло, будто не хватает дыхания.

Поглядываю из-под ресниц, как губы обхватывают сжавшийся сосок, как язык пытается его расправить, разгладить. Низ живота наливается теплой тяжестью – именно так, как я себе только что представляла.

Забираюсь руками под его футболку, стягиваю через голову, расстегиваю ремень джинсов. Тяну их вниз, притормозив ладонями на узких бедрах и крепких ягодицах.

Обалдеть просто, какая задница! Да и не только.

Не качок, скорее, жилистый, поджарый, но мышцы крепкие, тренированные. Осанка, грация хищного зверя, сильного и опасного. Смотрю так же жадно, как и он, облизываю – пока лишь глазами.

Переступив через штанины, Данила остается в одних узких черных слипах, туго натянутых на вставшем в охотничью стойку члене. Подцепив трусы за резинку кончиками ногтей, выпускаю его на свободу.

То, что доктор прописал! Мой любимый размерчик, заверните, пожалуйста.

Совершенно бесстыже прижимаюсь животом, провожу языком по его груди, нахожу сосок, слегка прикусываю.

В конце концов, я уеду, и мы больше не увидимся. Чего стесняться? Сегодня я могу позволить себе все, что захочу. Тем более что-то подсказывает: что бы я ни сделала, что бы ни сказала, все будет понято и принято.

Стиснув меня стальной хваткой, Данила резко и сильно раздвигает языком мои губы. От мысли, что вот так же глубоко и полно войдет в меня его член, становится жарко, и я еще крепче втираюсь в него животом.

– Что ты со мной делаешь, сумасшедшая? – шепчет он, задыхаясь, и тянет за руку – за собой.

В спальне, сдернув с кровати покрывало, опускаюсь на одеяло, тащу его к себе – и все исчезает…

–

*название стихотворения В. Маяковского

**британская скрипачка и композитор, известная в основном благодаря техно-обработке классических произведений

***Последняя строка стихотворения В. Маяковского «А вы могли бы?»

Глава 31

Александра

Номер надо было освободить не позже двух часов, поэтому я сделала чек-аут еще утром, оставив пакет с нашими вещами в камере хранения. Об этом теперь можно было не беспокоиться: заберу вечером по пути на вокзал.

Лика? О ней тоже пока беспокоиться рано.

Я просто бродила по городу, хаотично и бессистемно. Как молекула в броуновском движении. Как Надя Шевелева* в новогоднюю ночь. Мне не нужно было на что-то там смотреть и фотографировать, как туристам. Я просто набирала Питер в себя – во все цистерны, про запас. Того, прежнего, мне уже не хватило бы надолго.

Кто знает, вернусь ли еще. Поэтому запас должен быть большим. И чтобы пропитал насквозь – как мелкая питерская морось пропитывает волосы и одежду. Не тот дождь, чтобы открыть зонт, но через десять минут ты уже вся мокрая. Для такого воздуха не помешали бы жабры. Впрочем, сейчас, для разнообразия, было как раз тепло и сухо. Повезло.

Я сидела на скамейке с ангелом в Измайловском саду и рядом с обутой в детские кроссовки Потерянной книгой на Литейном. Заходила в уличные кафешки, подолгу пила там большой двойной, глядя на людей, заряжаясь их энергией и тем, что Лика называла вайбом – общим настроением.

Об Андрее не думала. Не думала четко, вербально, но от ночного разговора осталось послевкусие – чуть горькое и все же светлое, как тающий шлейф полынных духов.

Время текло сквозь пальцы шорохом шин по асфальту, пробегало звонким цокотом каблуков. А вечер все равно подкрался незаметно – потому что ну какой же он вечер, если все еще день и солнце горит на шпиле Адмиралтейства.

Забрав пакет из гостиницы, я дошла до вокзала, еще немного посидела в «Дю Норде» – на прощание. До отхода поезда оставалось полчаса, его уже подали под посадку. Лики не было. Я зашла в вагон, заглянула в наше купе, снова вышла.

Она вообще собирается ехать? Ну а кто знает, иногда так крышу сносит, что на все становится наплевать. Пропади земля и небо, мы на камне проживем.

Достала телефон, написала:

«Волк, тебя вообще ждать?»

Тут же прилетело в ответ:

«Бегу-бегу, успею».

Она появилась за три минуты до отхода, когда проводники уже загоняли всех по вагонам, а я изрядно нервничала.

Хотя, спрашивается, чего нервничать? Не маленькая девочка, если что, возьмет другой билет.

Появилась – но не одна. С Данилой. И вид у обоих было такой, что… о-о…

Ребята, с вами все ясно. Вот где проблема-то! Не моя, конечно, но…

Мы с Данилой поздоровались, и я вошла в тамбур, успев краем глаза заметить, что они целуются, и явно не по-вокзальному. В вагон Лика заскочила, когда поезд уже тронулся. Мы зашли в купе, я начала заправлять постель, а она забилась на свою полку, подтянув колени к подбородку и глядя куда-то в другое измерение. А в глазах – целая вселенная, причем параллельная. Когда она встречалась со Стасом, такой точно не была. Такой – я ее вообще никогда не видела. Походу, мальчик унаследовал харизму папы. Или это у нее от меня – генетическая восприимчивость к заразе?

Я молчала – ждала, когда заговорит сама. Когда вселенная переполнит ее и выплеснется через край.

– Ма, ты злишься? – наконец подала голос Лика.

– С чего вдруг? – Я посмотрела на нее удивленно. – Просто даю тебе время прийти в себя.

– Спасибо! – Она слезла с полки и обняла меня. – Ты лучше всех. Я… черт, я не знаю ничего. Это просто какой-то… взрыв башки.

Взрыв башки? Да нет, девочка, взрыв был совсем в другом месте. На другом этаже. А башку снесло ударной волной. И не факт, что удастся найти, подобрать и нахлобучить обратно.

Как все-таки иронична судьба. Сын Ветра и моя дочь… А ведь могла быть его дочерью. Хотя, конечно, это была бы уже не Лика, а совсем другой человек. Да и Данилы на свете тоже не было бы. Я думала, подобные фишки бывают только в кино, в мелодрамах. Но в жизни случаются повороты еще похлеще. Такие, что Константина Сергеича** порвало бы в лоскут.

– И что дальше?

– Не знаю, ма. Мы договорились на неделю встать на паузу.

– Разумно. Чтобы пыль осела. А потом?

– Там будет видно. В конце концов, всего-то семьсот километров. Полтора часа самолетом.

Эх, Лика… Между Питером и Москвой расстояние не в километрах и не в часах, оно совсем другое. Гораздо больше. Но сейчас это тебе говорить бесполезно. Сейчас вообще бесполезно тебе что-то говорить. Да и не только сейчас. Любовь – она как смерть. Каждый умирает в одиночку, даже если вокруг толпа народу. А в любви должны быть лишь он и она. И никаких советчиков.

Хотя какая тут сейчас любовь? Просто морок белой ночи. И паузу выжать – очень даже разумно. Если не развеется, тогда уже и думать.

– А ты, мам, как? – спохватилась Лика, забравшись под одеяло.

– Что я?

– С Ветром?

Мне вдруг показалось, что это было так давно – наш разговор. А ведь еще и суток не прошло. Ну что ж, мы свою страницу перевернули, теперь дальше пишут они. А что там будет за история, из двух строчек или на много листов… посмотрим.

– Нормально. Поговорили. Попрощались.

– И все?

– А что ты думала? – Я поморщилась с досадой. – Что через тридцать лет бросимся друг другу в объятья? Это было бы, мягко говоря, странно.

– И что, вообще ничего не дрогнуло?

– Ну почему же? Но это, знаешь… как эхо. Того, что было когда-то.

– Грустно, – вздохнула Лика, выключив свет.

– Немного, – согласилась я. – Ладно, спокойной ночи.

Перестук колес затягивал в дремоту. Мы въехали в полосу дождя, задернувшего занавес, за которым скрылся Питер. Впереди была Москва. Настоящее. Реальность.

Утром первым делом уволю Марго, подумала я, проваливаясь в сон.

–

*Персонаж фильма Э. Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром»

**Имеется в виду режиссер К. С. Станиславский и его знаменитое «не верю!»

Глава 32

Лика

Интересно, где именно между Питером и Москвой белая ночь превращается в не белую? И не поймешь, потому что льет дождь. А уезжали при ясном небе. Как будто оно огорчилось и заплакало.

Мне тоже хочется плакать. От растерянности. Потому что не понимаю, что со мной происходит.

Что это вообще было, мать твою за ногу? Да нет, и было, и есть. Продолжается. Present Perfect Continuous. Настоящее совершенное длящееся.

И не уснуть, хотя спали каких-то пару часов. Обнявшись так крепко, словно все происходящее сон и надо как-то удержать его, не дать развеяться.

Закрываю глаза – и снова вижу все, что было. Не просто вижу. Погружаюсь с головой. И дело не в сексе. Не только в нем, хотя ничего похожего со мной еще никогда не было. Но если бы только это, я бы не чувствовала себя сейчас до такой степени ошарашенной и… да, и беспомощной.

Как получается, что человек, которого толком и не знаешь, внезапно оказывается дверью в другой мир? И вот ты стоишь на пороге и не решаешься сделать шаг, потому что понимаешь: обратной дороги уже не будет. И тянет, и страшно.

Перестук колес вводит в транс, и я опять там, в его квартире, отмотав пленку на восемнадцать часов назад. Плавлюсь под его руками и губами, растекаюсь, как растаявшее мороженое. Разлетаюсь на атомы в ядерном взрыве и собираюсь снова. Только порядок уже нарушен, словно они перемешались и встали не совсем так, как было. Потому что теперь я другая Лика. Не та, которая за сутки до этого вышла из поезда на перрон Московского вокзала. И прежней уже точно не буду.

На часах начало восьмого. Утро, вечер? Все смешалось. В этом городе и не разберешь.

– Во сколько у тебя поезд?

– В одиннадцать. Вечера.

– Значит, у нас еще вагон времени. Ты ведь не уйдешь?

Качаю головой, нахожу телефон, пишу маме, что увидимся на вокзале. Все, теперь можно… что? Да не все ли равно? Трахаться, целоваться, разговаривать или молчать о чем-то, спать, есть, пить кофе. Просто лежать в обнимку. Да, еще целый вагон времени, которого катастрофически мало. Оно то застывает, то летит со свистом. Я хотела бы пить его крошечными глоточками, чтобы растянуть, но не получается. Получается жадно, залпом, и все никак не напиться.

Стараюсь не думать о том, что будет дальше. Потому что очевидно же – ничего не будет. Он в Питере и никогда не переедет в Москву. А я – в Питер. Ездить друг к другу в гости? Или поселиться в Бологом? Кстати, оно вообще склоняется, Бологое? Да хрен с ним, не суть. Суть в том, что какие могут быть отношения на расстоянии? А если и могут, то очень недолго.

Вот поэтому я и хочу взять от этой ночи и дня все, что только можно. Так, чтобы было о чем вспомнить в рутине будней. А может, даже и в старости. Кто знает, вдруг это окажется самым ярким воспоминанием всей моей жизни.

А Питер, похоже, не хочет меня отпускать. Иначе чем объяснить пробку воскресным вечером, и не на пригородном шоссе, по которому едут с дач, а в центре города? Мама прислала сообщение, интересуясь, собираюсь ли я вообще возвращаться.

А может, и правда? Может, остаться? Работа? Да черт с ней. Позвоню начальнице, попрошу отпуск за свой счет на неделю.

Но мне, вообще-то, никто и не предлагал остаться, а напрашиваться не хочется.

Данила нервно барабанит пальцами по рулю, глядя перед собой.

– Лика, ты же понимаешь, что я не виноват? – говорит мрачно. – Этой пробки даже в навигаторе нет, посмотри сама.

На бортовом экране все горит зеленым. В телефоне тоже. Но мы стоим. Вывернуть некуда, везде плотно. До отхода поезда еще полчаса, ехать минут десять чистого времени. Да не драма вообще, не успеем, значит, поеду следующим. Но… может, это не случайно?

Впереди чуть шевельнулось.

– Послушай…

– Дань, не надо, – прошу, отвернувшись к окну.

– Да что не надо? – взрывается он. – Ты что, вот так просто уедешь? И все?! И даже не скажешь ничего?

– А что сказать? – с трудом сдерживаю слезы.

– Что это для тебя было? Случайный перепих на один раз?

– Нет. Я не знаю. – Вот только истерики не хватало, а она уже где-то близко. – Черт, не знаю, что это было!

– Вот и я не знаю. А хочу знать. Потому что ты сейчас уедешь, а я не знаю, как дальше. Потому что…

Тут он лупит кулаком по рулю, машина обиженно бибикает, и я вижу в боковом зеркале стоящей перед нами праворульки средний палец водителя.

– Лика, ты мне крышу сорвала конкретно, – говорит Данила почти обреченно.

– Ты мне тоже. – Не вижу смысла врать. – И я не представляю, что с этим теперь делать.

– Давай так. Подождем неделю. Не будем ни писать, ни звонить, ничего. Как будет. Может, пыль осядет, и окажется, что все это…

– Ничего не значит? Просто вспышка? А если нет?

– Ну тогда и будем думать, что дальше.

– Хорошо, давай, – соглашаюсь я.

Пробка словно ждала от нас какого-то решения. Машины впереди трогаются, а после поворота и вовсе свободно. Я думала, что мы попрощаемся у вокзала, но Данила идет со мной. Точнее, бежит, потому что до отправления остается всего несколько минут.

Мама стоит у вагона, и вид у нее такой, как будто я опаздываю на последний поезд эвакуации. Было бы из-за чего переживать. Хотя я на ее месте тоже, наверно, волновалась бы. Ветра, кстати, не наблюдается. Видимо, и правда поговорили и распрощались. Может, и к лучшему.

Данила целует меня, и только лязг тронувшегося поезда заставляет оторваться от него и заскочить в тамбур. Как по живому. Да, собственно, почему как? По живому и есть.

Неделя – звучит почти как бесконечность…