Текст книги "В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)"

Автор книги: Евгения Серпента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13

Александра

Разумеется, я помнила, когда у него день рождения. На следующий день после моего. Иначе мы не познакомились бы. Но это еще полбеды.

Когда в женской консультации врач подсчитала ПДР – предварительную дату родов, я поежилась и спросила: «А это точно?»

«Нет, конечно, – хмыкнула она. – Плюс-минус несколько дней. А что?»

«Да ничего. Двадцать первое – это мой день рождения».

«Хороший подарок. Разве нет?»

Ну как сказать, как сказать… Я бы не хотела праздновать свой день рождения в один день с маминым. Лика, видимо, решила так же и появилась на свет через три часа после полуночи.

В один день с Ветром. Попробуй тут забудь. Каждый год вспоминала. И сегодня, конечно, тоже.

Правда, это было такое… тут я могла пощелкать пальцами, подбирая слово. У Ветра была такая противная привычка, которая прицепилась и ко мне. Потом я от нее избавилась, но иногда всплывало.

В общем, это было нечто внутреннее. Лика могла бы прочитать лекцию об интероцепции, экстероцепции и еще какой-то цепции – это был ее конек. Если проще, то о влиянии различных факторов на ощущение себя в пространстве и времени. Ветер являлся неотъемлемой частью моего Питера, но это было именно внутреннее.

Пока я не увидела эту чертову афишу.

Интеро и экстеро объединились, произведя эффект разорвавшейся бомбы. Рядом. Меня конкретно оглушило. Контузило. Де-зо-ри-ен-ти-ро-ва-ло.

И окончательно добило, когда Лика, верно считав причину моего ступора, предложила пойти на концерт.

Да трудно было не догадаться, в чем дело.

Нетнетнетнет, вопили все мои пятьдесят килограммов, не считая сумочки. Никогда, ни за что!

Так, тихо, донеслось из-под этого воя на болотах. Хватит истерить, приказал голос разума. Эта заноза сидела в тебе двадцать семь лет. Да, глубоко. Да, не мешала. Но точно ли не мешала? Может, потихонечку подтачивала твой брак? Может, Олег что-то чувствовал? Накопилась со временем усталость. Даже металл устает, а тут человек. Вот и ломанулся на старости лет к свеженькой девочке без проблем. Ну, так ему показалось, что без проблем. На самом-то деле за новыми проблемами ломанулся, но это уже второй вопрос, профессор.

Сейчас у тебя есть шанс эту занозу наконец вытащить, Саша. Если уж менять жизнь, так кардинально. Чтобы не нести в новую старые проблемы. Увидеть. Возможно, поговорить. Отпустить. Стереть многоточие, с которым ты жила все эти годы, поставить точку. И жить дальше – свободно.

А если он не захочет, возразили те самые, которые на болотах. Если просто тебя не узнает?

Ну тоже вариант. Тоже точка. Те же яйца, только в профиль.

Я еще поупиралась немного, пытаясь повесить решение на Лику, но та не сдавалась. И тогда сдалась я.

– Хорошо. Посмотри, есть билеты или нет.

От комментариев она, к счастью, воздержалась. Я могла бы выкатить к ней немало претензий, как и она ко мне, но девочка выросла умная, в этом ей не откажешь.

– Можно взять просто проходку, – сказала Лика, потыкав в телефон. – И один столик остался. Я бы предпочла столик, чтобы не топтаться в толпе.

– Давай. – Я махнула рукой. – Бери стол. Раз пошла такая пьянка…

– Done*. Начало в восемь. Еще вагон времени. Будем дальше ноги глушить?

– Давай, – кивнула я, пытаясь унять дрожь внутри. – Что тебе показать?

Лика задумалась, гоняя по тарелке крошку.

– А покажи мне твое детское. Не систему всякую с большим двойным, а совсем детство. Где вы жили, где гуляли. Ну всякое такое.

Это был глубинный пласт. Такое теплое, светлое. Когда папа был жив. И дедушка. Мы с Олегом любили вспоминать именно эти годы – последние советские. Сравнивать, как все было в Москве и в Питере.

Для кого-то это был адов застой и жажда перемен, а для меня утренники в детском саду, елки в Планетарии и фруктовое мороженое за семь копеек. А густой сливовый сок из стеклянного конуса в «Гастрономе»? А сырные палочки в замасленном бумажном пакете? А звон пятаков, падающих в лоток разменного автомата?

Тайными проходами и переходами мы вышли на Первую линию, оттуда на Стрелку. По Биржевому мосту – на Петроградку. Вот оно – царство моего детства. Петропавловка, Александровский парк, театр «Балтийский дом» – когда-то Ленинского комсомола, зоопарк... По этой вытянутой дуге мы гуляли с родителями. Когда у меня были каникулы – осенние, зимние, весенние, папа брал отгулы и мы проводили время вдвоем. Куда только не ходили и не ездили!

А вот и родная Зверинская – я обожала ее и за название тоже. Детского сада, куда меня водили, давно уже не было, а вот школа никуда не делась. Она там находилась аж с дореволюционных времен – училище святой Елены.

– Лик, ты представляешь, я окончила школу с углубленным изучением химии! Где я, а где химия?

– И как же? – удивилась она.

– Ну вот как-то так. Я отличницей была, поэтому четверку натягивали.

Время бежало незаметно. Мы обошли едва ли не всю Петроградку. Сколько всяких историй я ей рассказала – о себе, о родителях, о бабушках и дедушке. Конечно, рассказывала и раньше, но в Москве это все было не то. Не так. Как будто не совсем живое. И я видела, что Лика слушает не с вежливым интересом, чтобы сделать мне приятное, но с самым настоящим, неподдельным. Словно все это касалось ее лично.

– Ма, уже седьмой час, – сказала она, когда мы шли по Каменноостровскому, который так и остался для меня Кировским. – Давай мы где-нибудь перекусим и поедем уже в клуб.

Волшебство развеялось, и мне снова стало страшно. Так страшно, что задрожали пальцы.

Мы зашли в маленький итальянский ресторанчик, заказали какую-то пасту.

– Мазер! – Лика прижала мою руку к столу. – Все будет хорошо, правда. А даже если и нет, ты просто закроешь эту тему.

– Надеюсь, – через силу улыбнулась я и намотала на вилку ком фетучини.

Глава 14

Лика

На самом деле это было какое-то наитие, что ли? То, что я попросила маму показать Питер ее детства. Ее студенческая молодость – это тоже интересно, но надрыв, напряжение чувствуются и передаются мне. А я сейчас сама как еж, вывернутый иголками внутрь. Хочется чего-то теплого, спокойного. Хочется погреться на солнце.

Ее детские воспоминания – именно такие. Теплые и светлые. Радостные. Она улыбается, а вместе с ней улыбаюсь и я. И что удивительно, мама и раньше много рассказывала о своих родителях, о бабушках и дедушке, но все это было чем-то таким абстрактным. Мои прадедушка, дедушка и одна прабабушка умерли до моего рождения, другую я хоть и застала, но совсем не помню. Бабушку, питерскую, которая внезапно стала белградской, видела от силы пару раз в год, она для меня почти чужой человек.

Сейчас все эти люди, похожие на выцветшую фотографию в старом альбоме, стали вдруг живыми, объемными. Теми ниточками, которые связывают меня с прошлым. И этот город, где они жили, холодный и чужой, тоже стал частью меня.

С удивлением замечаю, что уже вечер. Хотя какой там вечер – шесть часов, солнце высоко. Не зря же я родилась в самый длинный день года. А здесь, в Питере, он еще длиннее, сегодня и ночи-то толком не будет, сразу после вечера наступит утро.

Заходим поужинать в итальянский ресторанчик, и маму снова начинает морозить.

Ясное дело, думает о предстоящей встрече. Это не страх, а именно напряжение. И я вдруг понимаю, что воспринимаю ее чувства почти как свои.

А ведь я любила отца. Уважала. Ну да, чем-то он меня раздражал иногда, но все равно. И вдруг словно отрезало. Как будто он ушел не только из маминой, но и из моей жизни, захлопнув за собой дверь. И вот я переживаю из-за того, как она встретится с человеком из своей юности. Словно от этого зависит и мое будущее.

– Ну что, едем? – Я смотрю в телефон. – Меньше часа до начала. Успеем? Я не представляю себе ваши расстояния.

– Если на такси, то как повезет. Если на метро, точно успеем.

– Не надо как повезет. Давай на метро.

«Петроградская» – закрытого типа, с дверями. Почему-то мне очень нравятся такие станции. В Москве их нет. Тоже воспоминание из детства: как стояла, прижавшись ухом к двери и прислушивалась: едет поезд или нет. А бабушка старалась меня оттащить. А еще в питерском метро особый запах, сложный, из которого я могу вычленить только креозот. А остальное? Загадка.

– Черт, все-таки надо было на такси! – с досадой говорит мама, когда мы переходим с «Невского проспекта» на «Гостиный двор». – Забыла, что «Чернышевская» закрыта. Придется пешком от Маяка. От «Маяковской».

Идем быстро, но все равно немного опаздываем. Пробираемся в зал, концерт уже начался. На сцене какие-то молодые парни – явно не «Перевал». Разогрев? Поют неплохо, но слишком уж, на мой вкус, попсово. Стол наш, вопреки опасениям, никто не занял, и он единственный свободный, недалеко от сцены. На линии взгляда. Народу много, фан-зона забита плотно. Громковато, но мы сюда не разговаривать пришли. Ничего, не оглохнем.

Только садимся, и к нам протискивается официант. Ну vip все-таки. Заказываем по бокалу вина. Так, в качестве успокоительного. Маму потряхивает. Убеждать, что все будет хорошо, смысла нет.

Да в конце концов, как будет, так и будет. Она этого хотела. Иначе не согласилась бы.

Наконец парни раскланиваются и исчезают. Выходит Ветер со своими ребятами, которые на самом деле… Да нет, назвать их пожилыми, несмотря на то, что каждому за полтос, язык не повернется. У рокеров нет возраста. Они просто зрелые. А Ветер и вовсе невъебенно хорош. Видела фотки, видела клипы, но вот так, в реале – на порядок роскошнее. И не сказать, что прямо красавец, но буквально прет от него такое… остро мужское. От чего, как пишут в блядских романах, поджимаются пальчики на ногах.

Ну ясень пень, сексуальность – двигатель продаж, как ни цинично звучит. Уж на этом я собаку съела. Причем покупатель и не догадывается, за какие ниточки его дергают. Так что маму можно понять.

Она сидит, кусая губы, на сцену смотрит из-под ресниц. А Ветер бегло обводит взглядом зал, и нас тоже, ни на секунду не задержавшись. Ничто на лице не дрогнуло. Конечно, со света в темноту плохо видно, но не такая уж тут темнота, так, полумрак. Просто не вгляделся, не узнал. Ну да, тридцать лет прошло – или сколько там?

Мама, конечно, на полтинник не выглядит, хорошо сохранилась, да и следит за собой. Но все равно изменилась. Я помню ее фотографии девяностых. Худющая, как спица, девчонка с длинными распущенными волосами и начесанной челкой. И с огромными, словно удивленными, глазами. Они и сейчас такие – огромные, только удивления стало меньше. Больше какой-то мудрой усталости. Как будто смотрит из другого мира.

Зал скандирует: «Та, что всегда уходит»!!!

Это одна из моих любимых песен у них. Вроде, самая простая, что мелодия, что слова, но бьющая наотмашь. Так, что щиплет в носу. И сразу ясно – это не просто текст, не просто ноты. Это живое, настоящее. О реальной женщине, которую Ветер любил. Это от него она уходила и возвращалась. Морозно-серебристое вступление и такие же знобящие строки:

Та, что всегда уходит, Чтобы опять вернуться Призраком белой ночи, Хмельной метелью зимы…

Ветер поет – и что-то вдруг происходит. Его лицо становится напряженным, он словно ищет кого-то в зале. Взгляд останавливается на нас.

Нет, не на нас. На маме. Которая сидит так, будто проглотила палку. Глаза опущены, губы дрожат.

И я понимаю, что это песня о ней. Та, что всегда уходит, – это она.

Глава 15

Александра

С того момента, как я согласилась пойти на концерт, все стало каким-то… нереальным. Будто во сне. Бывают такие сны: понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться. Даже если хочешь.

Хотела ли я проснуться и с облегчением обнаружить себя в своей постели? Скорее да, чем нет.

Проснуться и посмеяться над всем этим кошмаром: Стас с секретаршей, Олег с Маргаритой. Проснуться, потянуться и втянуть в обе ноздри запах свежемолотого кофе и выпечки.

Олег вставал рано и выходил на пробежку в парк, а на обратном пути заглядывал в пекарню на первом этаже. Себе брал ржаной багет, а мне круассан с красным чеддером. Молол кофе, варил в турке, запаривал овсянку с орехами и семечками. Где-то после сорока он начал полнеть, и мы договорились немного пересмотреть наш образ жизни. Точнее, его образ, потому что я и так следила за собой. Но со мной за компанию ему было легче.

Я вставала к завтраку, который ждал на столе. Приятное спокойное время перед началом рабочего дня. Поделиться планами, просто поболтать.

Сколько у нас за двадцать шесть лет было таких вот маленьких «мы». Как вязаный свитер из множества петелек. И теперь каждое воспоминание, теплое и светлое, было отравлено, раздавлено его изменой. Как будто он отнял их у меня. Унес с собой половину моей жизни, оставив во мне рваную дыру. И вот этого я ему точно простить не могла.

И что у меня осталось? Не так уж и мало. Лика, галерея, приятельницы, мама и Зоран в Белграде. Но это в настоящем. А в прошлом?

Прошлое значило для меня очень много. Говорят, надо жить настоящим, но настоящее – это всего лишь мгновение. Промелькнуло и легло туда – в тот багаж, на котором строится жизнь. Она как карточный домик. Убрать хотя бы одну карту снизу – и рухнет. Олег вытащил далеко не одну, и мой домик развалился. Сейчас я собирала то, на чем могла бы построить новый.

Детство и юность – ими я щедро поделилась сегодня с Ликой. Но было кое-что еще. Те карты, которые я убрала сама, но не выбросила, а носила с собой – как шулер в рукаве. Я вернулась в родной город собирать себя по кусочку, надеясь на его магию. И вот в самый таинственный день умирающего солнца он напомнил мне об этих припрятанных картах.

Время пришло. Играй ими, Саша. Или порви на мелкие клочки и пусти по ветру.

По ветру… По Ветру?

По правде, я надеялась, что он меня увидит, но не узнает. Не надо будет ни о чем говорить. Просто поставить для себя точку.

Нет, ну правда – о чем нам говорить? Двадцать семь лет прошло. Если не узнает, не вспомнит, значит, для него все это давным-давно умерло.

Саша? Микульская? Ну… была когда-то какая-то Саша… кажется. И что? Вы знаете, сколько у меня таких Саш было? Вагон и маленькая тележка.

Значит, и Саше надо будет сделать тоже самое. Забыть.

Хотя есть вещи, о которых женщины не забывают. Даже если очень захотят.

Мы опоздали – потому что я забыла совсем другое. Что «Чернышевская» закрыта на ремонт. Концерт уже начался, играла какая-то мальчуковая группа на разогреве. Как ни уговаривала я себя, все равно потряхивало. Лика больше ничего не говорила, только иногда дотрагивалась до моей руки – спокойно, мол, все будет хорошо.

Хорошо или нет – но что-то определенно будет. Да оно уже есть, потому что мы сюда пришли.

Когда они вышли на сцену, меня бросило в жар.

Разумеется, я знала, как он выглядит, хотя и не следила. Если твой бывший звезда или хотя бы звездочка, можно и не следить. Само напомнится. Не из одного утюга, так из другого. Если бы он постарел, растолстел, облысел, как большинство моих ровесников, было бы проще. Но он стал, кажется, еще интереснее, чем в молодости. Некоторым мужчинам идет возраст.

Хотя дело было не в этом. Я словно провалилась сквозь эти тридцать лет, как Алиса в кроличью нору. Провалилась в ту далекую белую ночь, когда мы с Полиной ерзали, пытаясь усидеть на одном стуле, а Ветер пел и смотрел на меня.

Сейчас он на меня не смотрел. Скользнул равнодушным взглядом, не задержавшись ни на секунду.

Не узнал. Ну и очень хорошо. Что и требовалось доказать.

В школе у нас была математичка, молоденькая Клавдия Валентиновна, только из института. Объясняя доказательство какой-нибудь теоремы, она торжествующе писала в конце на доске: «ч. и т. д.». Эти три точки были как три выстрела, которыми она добивала несчастную теорему.

Наверно, надо было успокоиться. Ведь этого я и хотела, правда? Чтобы не узнал и ни о чем не разговаривать?

Да, все так. Но почему тогда я упорно пыталась поймать его взгляд?

Они пели новые песни, которые я не слышала. И старые, которые слышала столько раз, что помнила наизусть.

«Та, что всегда уходит» – как ножом по сердцу. Потому что обо мне.

Мы не ссорились в буквальном смысле. Не ругались, не орали друг на друга. Если что-то было не так, я просто вставала и уходила. Потом, успокоившись, возвращалась. «Серебро отражений» – это о зеркале, которое стояло в его съемной квартире. Старинное трюмо с серебристым тисненым орнаментом в стиле все того же ар-нуво. Я сидела перед ним после той ночи, когда Андрей пришел под утро, и думала о том, что нам лучше расстаться. А он стоял у меня за спиной и смотрел на мое отражение.

Это была какая-то мистика, но как раз на «серебре отражений» наши взгляды встретились – как тогда, в зеркале. И… да, он узнал, без сомнений! Я тут же опустила глаза, как будто спряталась, но чувствовала, что он смотрит на меня.

Перерыв. Если бы захотел, мог подойти. Но не подошел.

Значит, так надо. То есть… не надо.

– Это ведь он, да? – тихо спросила Лика.

– Что? – Вздрогнув, я вынырнула из своих мыслей.

– Ну… ты о нем говорила? Что познакомилась с ним в том садике? Который у гостиницы?

Ну да, я ведь сказала что-то такое. Что познакомилась там с Никитой. С парнем, который стал первым. Как-то так.

– Нет, не он. – Я покачала головой.

– Но та песня про тебя, да? Это ты от него уходила?

Глупо было бы отрицать. Я и не стала.

– И что?

– Ничего. Просто ушла.

Если бы просто… Боже мой, как же все было непросто!

Глава 16

Лика

Первая моя реакция – чисто эмоциональная и кардинально противоположная в своей двойственности.

Мать, ты послала Ветра?!

Надо быть невъебенно крутой, чтобы послать Ветра.

И надо быть абсолютно убитой в голову из пушки, чтобы послать Ветра.

Вторая уже более рациональная.

Интересно, что же случилось? Изменил?

Ну ничего удивительного. Звезда, столько соблазнов. Терпеть измены ради того, чтобы греться в лучах его славы? Для кого-то норм, для нее – вряд ли.

Вот так живешь рядом с человеком четверть века и даже не подозреваешь, что у него в прошлом такое!

Он ее узнал, однозначно. И явно не остался равнодушным. Но не подошел. Либо пытается справиться с шоком и подойдет потом, либо…

Либо справится и не подойдет. Ну что ж, тоже результат.

– Скажи, – дергаю маму за рукав, – когда ты решила сюда прийти, на что рассчитывала? То есть чего хотела? Чтобы он тебя узнал? Подошел? Или нет? Но он узнал – это точно.

Она не отвечает. Сидит, уткнувшись лбом в сплетенные пальцы, смотрит в бокал с вином. Делает большой глоток.

Мне становится жутко. Я родилась в девяносто девятом. Родители поженились в девяносто восьмом, но мама переехала в Москву только после моего рождения. Что, если?..

– Мам, когда это было? – голос вдруг садится. – Когда вы расстались?

Она смотрит на меня с недоумением, потом до нее доходит. Качает головой с кривой усмешкой.

– Глупостей не выдумывай. В девяносто седьмом. И больше не виделись.

Вздыхаю с облегчением. Потому что это было бы слишком. Только таких мелодрам мне и не хватало для полного счастья.

Наконец осмеливаюсь задать сакраментальный вопрос – почему.

– Ну как тебе объяснить? – Она щелкает пальцами и тут же машет рукой, словно пытается стряхнуть этот жест. – Подруга музыканта – это… особая ментальность, что ли? Особый склад характера. А я изначально была не из их тусовки. Как будто в воронку затянуло. Не видела будущего в этих отношениях, поэтому и ушла.

Значит, отношения, а не просто что-то случайное, мимолетное. Ну да, было бы мимолетное, не писал бы он о ней так. Судя по этой песне, все обстояло очень и очень серьезно. Но не сложилось.

Или это такое художественное преувеличение? Гипербола? Я как-то читала, что про «Я хочу быть с тобой» у «Нау» каких только драматических историй не придумывали, а на самом деле текст сочинил Кормильцев, пока ждал свою опаздывающую на свидание подругу. Ветер писал песни сам, но тоже мог все приукрасить.

– И долго это было? У вас?

– Три года.

– Ого!

Три года – это серьезно. Это срок. Это она еще долго ждала. Быть столько времени девушкой селебрити – ну такое себе. А женой, походу, не предлагал. Она так и сказала, что не видела будущего. В девяносто седьмом ей было двадцать три. По нынешним меркам еще юность. А тогда, наверно, вполне почтенный возраст, когда уже пора замуж, иначе тетушки будут звать старой девой.

После перерыва Ветер поет новые песни – из последнего альбома. На мой взгляд, откровенно слабого. Вроде и тексты неплохие, и мелодии, но нет того драйва, той сумасшедшей энергетики, которые брали за живое, перепахивая вдоль и поперек.

Может, уже пора закругляться? Уходить надо вовремя, а не когда выносят на лопате. Но это, конечно, чисто мое мнение.

Теперь Ветер уже не смотрит в нашу сторону, но чувствуется, что он в напряжении. А мама пытается поймать его взгляд и нервничает все сильнее. Потягивает по крошечному глоточку вино из бокала. Когда кончается, я подвигаю к ней свой. А еще она изгрызла все губы.

Вот и последняя песня. Вопли, аплодисменты, цветы. Ну… сейчас все станет ясно.

Но Ветер, похоже, не намерен заканчивать. Делает знак рукой, призывая к вниманию.

– Спасибо всем! Спасибо за поддержку, спасибо за поздравления. На этом мы сегодня собирались закончить, но… я хочу спеть одну песню, которую мы никогда не исполняли. Ее вообще никто никогда не слышал. Я написал ее двадцать семь лет назад. Она о девушке, которая занимала тогда самое главное, самое важное место в моей жизни. У нас не сложилось, но я до сих пор ее помню. Сегодня день рождения у меня, а вчера был у нее.

Я нахожу мамину руку, сжимаю крепко. Щиплет в носу.

Девушка с глазами цвета ветра… Красиво, необычно – и действительно подходит. Питерский ветер – серо-синий, как небо, как Нева.

Вижу, что она глотает слезы. А зал замер, вслушиваясь в каждое слово. И рев восторга через несколько секунд после финального аккорда. Ветер кланяется, берет один из букетов и… идет к нам. Останавливается, кладет цветы на стол.

– Здравствуй, Саша.

– Здравствуй, Андрей, – отвечает она, не глядя на него.

– Можно? – Ветер поворачивается ко мне.

– Да, конечно.

Встаю поспешно, едва не опрокинув стул, уступаю ему место, отхожу в сторону. Он садится, что-то говорит ей. Накрывает ее руку ладонью.

Меня немного коробит, что он выставил маму на всеобщее обозрение. Но… с другой стороны, выходит, для него это действительно важно – встреча через столько лет, разговор. Может, тогда они о чем-то не договорили, не выяснили. Может, надо закончить это сейчас, чтобы не осталось недосказанного.

Чувствую чей-то взгляд, оборачиваюсь. На меня смотрит парень, примерно мой ровесник, крашеный блондин в косухе. Сходство с Ветром невероятное, те же черты с поправкой на возраст, только глаза не карие, а прозрачно-голубые. Похоже, он тоже в шоке от происходящего. Рядом с ним девица в синем платье, со злобной физией.

Успокойся, девочка, я не претендую на твое сокровище. От слова совсем. Не до вас вообще.

Ветер встает, говорит мне «спасибо» и уходит.

– И? – Я плюхаюсь мешком обратно на стул.

– Нас пригласили остаться на банкет, – отвечает мама преувеличенно спокойно.