Текст книги "В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)"

Автор книги: Евгения Серпента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

Александра

Лика спросила о том, о чем я думала сама. Ночью, в поезде.

Олег, конечно, был вполне так огурцом, на свои пятьдесят три не выглядел, максимум на сорок пять. Подтянутый, за собой следил. В спортзал ходил два раза в неделю, чек-ап раз в год обязательно по полной программе. С потенцией все в порядке. Не как в молодости, конечно, но свеженькую молоденькую кобылку еще вполне мог покрывать… какое-то время.

А что потом, когда выдохнется и усталая простата запросит пощады? Он ведь не олигарх, которому подобное позволительно. Ну да, обеспечен выше среднего, связи хорошие. Общиплет его Маргоша как липку, найдет кого пожирнее и ага. И что тогда?

А ничего, Олег Кинстинтиныч, где гулял, там и ночуй.

Всплыло оттуда, из молодости:

Каждый, право, имеет право На то, что слева, и то, что справа, На черное поле, на белое поле, На вольную волю и на неволю*.

Право на второй шанс? Возможно. Но не в этом случае. Не использовав свое право на то, что слева.

Я всегда была брезглива и не представляла, как можно простить измену. Тогда, в Череповце, в гостиничном ресторане, Ветер набрался капитально, сказал мне что-то резкое, я ушла. Через час, когда он так и не пришел, забеспокоилась, спустилась снова. Миха, обжимавший какую-то девку, махнул рукой в сторону веранды. Я выглянула и увидела Андрея, целующего Веронику. Этого мне хватило.

Потом он уверял, что ничего «такого» не было. И я вполне это допускала. Даже верила. Наверно, потому что очень хотелось поверить. Но здравый смысл подсказывал: если не было тогда, все равно будет. Рано или поздно, с Вероникой, которая откровенно в него влюблена, или с кем-то еще – но будет. Причем не спьяну, а вполне сознательно.

Потому что он – звезда. И неважно, что звезда такая… небольшой величины, только в телескоп и разглядишь. Даже если и не поднимутся выше, останутся на том же уровне, Андрею этого хватит, чтобы чувствовать себя первым парнем на деревне. Со всеми отсюда вытекающими. Во всех смыслах вытекающими.

Так я думала тогда. А ведь был момент, когда едва не позвонила. Но мое тело решило за меня…

Вот об этом я точно старалась не вспоминать. Если вдруг и всплывало, жмурилась до писка и трясла головой, отгоняя эту мысль. Даже сейчас, почти три десятка лет спустя. В последний момент сдержалась, не желая объяснять свою пантомиму Лике. Вместо этого ответила равнодушно матерным, про Максима. Тоже из юности. Сколько их было, фразочек этих! Все так и хранились, при случае использовались.

Мы вышли на Лиговку, и я спохватилась, что не знаю, куда нам. Забронировав гостиницу, Лика сказала, что это недалеко от вокзала. Я была настолько ошеломлена нашей внезапной эскападой, что даже не уточнила.

– На Стремянной, – ответила она на мой вопрос. – Пешочком.

На Стремянной… Она же Стрёмная. Вокруг Московского вокзала полно всевозможных гостиниц, но Лика выбрала именно на той улице, которая тоже из моей вселенной.

Случайность?

Мне вдруг показалось, что затянуло в какую-то… стремнину, и из нее уже не выбраться. Да я и не хотела… выбираться.

Это был наш обычный с Полинкой маршрут. Выходили из метро на Климат** и шли в сторону Галеры. Через Трубу к Катькиному садику, по Аничкову мосту через Фонтанку и до Владимирского. Остановка в «Сайгоне». Очередь к кофейному автомату, большой двойной на двоих, «Александровская полоска», тоже честно пополам. Любимый закуток в углу – стоя, какие там столики, все забито. Дальше по Владимирскому до Стремной. Потом Эльф, он же Венера. Посидеть на лавочке. Если, конечно, они не заняты стремными личностями, выплеснувшимися из одноименного кафе, куда мы заходили редко. «Сайгон» для всех, «Эльф» – ну точно не для маленьких девочек, даже днем. Хотя тогда мы считали себя очень взрослыми.

При этом «взрослая» Саша звала дом Бубыря, где располагалось кафе, домом Карлсона – из-за мансард на крыше.

С Эльфом было связано мое, как с усмешечкой говорила Полина, грехопадение. Именно там я познакомилась с Никитой – своим первым мужчиной. Гораздо позже, на первом курсе.

Тогда золотые времена системы уже ушли в прошлое. Наступили лихие девяностые. «Динозавры» либо вымерли, либо стали респектабельными и знаменитыми. Эпигоны тусили по впискам и сквотам. Или в клубах, которые плодились, как грибы после дождя. В этом мире Полина была как рыба в воде, а я так и не влилась. Держалась где-то рядом, словно подглядывала одним глазком. Было любопытно, но не более того.

После окончания школы мы виделись не так уж и часто. У нее появилась своя компания, у меня своя. Созванивались, встречались, шли прежним маршрутом. Кофе пили где придется, а вот посидеть в Эльфийском садике – это осталось. Только ради него и делали крюка с Невского, выходя потом обратно по Марата.

Как-то к нам подсели двое парней. Разговорились, зашли в «Эльфа». Никита учился в Лесопилке***. Он проводил меня до дома, взял телефон. Мы начали встречаться.

Никита мне нравился, но смущал его напор. Ему явно не терпелось затащить меня в постель, а я упиралась. Полина уже успела сделать аборт, повторять ее опыт не хотелось. Понятий о контрацепции у меня тогда было чуть больше, чем никаких.

Все случилось на Новый год, в лесопилочьей общаге, где собралась его компания. Я прилично выпила, страх куда-то испарился, и в итоге мы с Никитой оказались в каком-то чулане с пыльными матрасами. Не самое лучшее место для первого раза, да и вообще впечатления остались жутенькие, несмотря на алкогольный наркоз.

Целку ломать всегда так, уверяла Полина, потом станет лучше.

Время шло, лучше не становилось, Никита начал меня активно раздражать. Мы расстались, и следующие два года моя личная жизнь шла кисло. С кем-то знакомилась, бегала на свидания, но дальше поцелуев у парадной не заходило. Никому не удавалось зацепить. До того самого вечера – с концертом «Перевала».

Надо же, подумала я, когда мы с Ликой свернули с Марата на Стремянную, время сделало круг.

От нашей гостиницы до Эльфа было каких-то сто метров.

–

*«Право», песня группы «Машина времени»

**Климат – выход из метро «Невский проспект» на канал Грибоедова. Галера – универмаг «Гостиный двор». Труба (Трубы) – подземные переходы под Невским проспектом с обеих сторон универмага «Гостиный двор». Катькин садик – Екатерининский сад. Эльф (Венера) – Дмитровский сквер рядом с кафе «Эльф»

***Санкт-Петербургский государственный лесотехнический университет имени С.М. Кирова, ранее лесотехническая академия

Глава 10

Лика

– Ну что, в «Стокманн»?

– Давай небольшой крюк сделаем, – просит мама. – Хочу на одно место посмотреть. Здесь, рядом.

Ну почему бы и нет? Это ее игра. Ее поле. Ей и вести.

Проходим совсем немного, до крохотного скверика на углу двух улиц. Ничего особенного – скамейки, детская горка, круглая то ли клумба, то ли песочница, глухая стена дома с граффити. А еще – столб-указатель со стрелками и намалеванными от руки кривыми надписями. Подхожу ближе, читаю:

– Сайгон, Казань, Гастрит. Что это? Тот самый «Сайгон»? Где вы пили кофе?

– Да, тот самый. – Она садится на скамейку, я пристраиваюсь рядом, оглядываюсь с любопытством. – Казань – Казанская площадь у Казанского собора. Там была одна из главных тусовок неформалов. Гастрит – дешевая столовая на углу Невского и Рубинштейна, тоже культовое место.

– А Труба?

– Подземный переход у метро «Гостиный двор». Их было две, теплая и холодная. В теплой грелись, а в холодной играли музыканты. Тогда этого столба, конечно, не было, позже поставили. Вроде как памятник системе.

– Подожди. – Я пытаюсь что-то припомнить и сосчитать. – Но ведь система – это же хиппи, нет? Это разве не до тебя было? Мне казалось, вообще почти до нашей эры.

– До вашей – точно, – смеется мама. – Сначала – да. Хиппи называли себя системой. И протянули дольше западных, аж до начала девяностых. Но уже в восьмидесятые системой называли вообще всех неформалов. Которые не вписывались в официальную систему. Мое время – это как раз конец восьмидесятых, начало девяностых.

– Панки всякие, металлисты, да?

– Не только. Музыканты, художники, поэты, писатели.

Музыканты… Я никогда не любила попсу, только олдовый рок. Ну и тот, который на нем вырос. Русский в первую очередь. Но интересна мне именно музыка, а не то, что ее окружает. Не флер богемы. Все эти локальные тусовки полувековой давности – какое мне до них дело?

Но вдруг все ожило – потому что это была мамина жизнь. Когда она была такой же, как и я. Или младше. И этот сквер – какое значение он имеет для нее? О чем она вспоминает сейчас, глядя куда-то вглубь себя?

– И что здесь было? В этом саду? Не вообще, а с тобой?

– Ну… – Она улыбается чуть смущенно. – Здесь я познакомилась с одним парнем.

– Оу! Лавстори?

– Трудно сказать, насколько лав. Но он был первым.

А вот интересно, кстати. Мы никогда не говорим с ней о сексе. И не говорили. Разводная тема не в счет, потому что экстрим. Какие-то базовые знания, конечно, она мне дала в подростковом возрасте, но больше подруги и интернет. Наверно, даже бабушка со своим вечным подолом трындела об этом больше.

Почему? Во-первых, у меня была такая же установка, как и с матом: дети не обсуждают интимную жизнь родителей, а родители – интимную жизнь детей. А во-вторых, эта тема предполагает определенное доверие, а мама до недавнего времени была для меня существом холодным и закрытым.

Но вот это вот «он был первым» – это точно про секс, а не про что-то другое.

– И… что? – спрашиваю осторожно.

– Да, собственно, ничего. – Она пожимает плечами. – Первым, но не последним.

– Ну ясное дело, что не последним. Желаю тебе, чтобы последний был еще очень не скоро.

– Как-то это двусмысленно прозвучало.

– Да, пожалуй, – соглашаюсь я, подумав. – Ладно, давай по-другому. Пусть последний раз будет не скоро. А последний мужчина, наоборот, чтобы появился побыстрее. Если, конечно, тебе это нужно.

Все равно получается криво. Пытаюсь снова.

– Если тебе нужен один мужчина, а не много разных.

Мама смеется, закрыв лицо руками.

– Волк, с тобой с ума сдохнешь. Аминь. Да будет так. Пусть последний мужчина появится скоро, а последний раз будет…

– Через сто лет. Ну ладно, через пятьдесят. Это случайно не волшебный сквер? Здесь желания не загадывают?

– Здесь нет.

– А где?

– Ну… много где.

– Пойдем туда?

Это глупость, конечно, я в такие вещи не верю, но сейчас вдруг хочется поверить. Чтобы мы обе загадали желание – и оно исполнилось. Мы ведь в Питере, а он, говорят, магический. А сегодня – самый длинный день в году. Тоже магия. Ну и мой день рождения до кучи.

– Хорошо, пойдем. – Она встает. – Шмотки купим быстренько и пойдем.

Торговый центр – ну ничего особенного. В том смысле, что они все примерно одинаковые. И быстренько, разумеется, не получается. Просто жуть, сколько всего нужно девочкам, сорвавшимся из дома с сумочками, в которых только паспорт, телефон и косметичка. Пусть даже всего на два дня.

Поскольку подарки мы друг другу за всей суетой последних дней не сделали, договариваемся взаимно оплатить покупки.

– Чур, не жаться! – требую я.

Зарабатываю я, конечно, намного меньше, чем она, но все же могу позволить себе не экономить на мелочах. К тому же мстительно обчистила карточку Стаса, на которую он скидывал хозяйственные деньги. Прямо на следующий день по пути на работу сняла в банкомате все до копеечки. И ничего не дрогнуло. Нашла квартиру, заплатила за два месяца плюс депозит, еще и осталось.

Кое-чего мы не учли. В гостиницу все равно приходится вернуться – не таскаться же по городу с пакетами. Переодеться, конечно, можно прямо в магазине, но свои вещи куда-то надо деть. На все это уходит немало времени, но наконец мы выбираемся на маршрут.

– Далеко? – спрашиваю я.

– На Ваську*, – отвечает мама. – Прилично, но умеренно. Можно на метро, можно пешком.

– Давай пешком, – соглашаюсь я.

Что меня еще раздражает в Питере, так это местный сленг. Нет, я понимаю, что он есть в каждом городе, и в Москве, конечно, тоже, но здесь его, на мой взгляд, через край. Не только все эти пресловутые поребрики с парадными или кура с гречей. Такое чувство, что у каждой улицы, у каждого закоулка и каждой дыры есть свое особое название, известное только местным. Такой тайный язык для аборигенов, непонятный понаехавшим. Сквозит в этом что-то надменное, снобистское.

Пытаюсь донести это до мамы, она смеется.

– Ты права. Так и есть. Тайный язык. И если тебя раздражает, значит, это просто не твой город. Смирись с этим.

–

*Васильевский остров

Глава 11

Александра

Не то чтобы Лика не любила Питер, она просто была москвичкой. Нет, Питер ей нравился. Как и многие другие города. В жирные десятые, когда она еще училась в школе, мы втроем часто путешествовали. Каждые ее каникулы, а иногда и на выходные летали куда-нибудь в Европу – погулять, посмотреть. В отпуск – подальше и подольше, на море. Тогда она была буквально очарована Будапештом и Веной и даже узнавала, как поехать туда учиться, но что-то не срослось.

Так вот Питер для нее был всего лишь одним из обоймы красивых городов. Формально – родной, а на деле просто место рождения, обозначенное в паспорте. Как я сказала, не ее город, и это было правдой. Не плохо и не хорошо, просто факт. Когда город твой, принимаешь его целиком, со всеми потрохами, безоговорочно, а не так – здесь играем, здесь не играем, здесь рыбу заворачиваем.

Кстати, если бы я сказала вот так, про рыбу, она бы не поняла. Пришлось бы объяснять, и это было бы несмешно. Если надо объяснять, то не надо объяснять, как писала прекрасная Зинаида Гиппиус… которую Лика тоже наверняка не знала. Культурный код – именно это. То, что не требует объяснения. У каждого поколения он свой, и это нормально.

Она просила показать мой Питер, и я вела ее своими тайными тропами. Не там, где ходят туристы. Не по Невскому, а проходными дворами и сквозными парадными – если, конечно, те были открыты. На дверях почти везде стояли кодовые замки. Наверняка и там, куда мы шли, тоже, но разве это преграда для упертых?

Наверно, это было похоже на поход ветерана по местам боевой славы. Идет такой бравый дедушка и рассказывает пионерам, где и что с ним случилось в этих местах в тыща девятьсот лохматых годах. А пионеры плетутся за ним, зевают и выразительно закатывают глаза, дожидаясь, когда же эта муть закончится.

Кстати, я успела и в пионерах побывать, и даже в комсомоле. Без комсомола тогда было не поступить в институт. Правда, в том году, когда я закончила школу, он как раз самораспустился. Я оставила на память комсомольский значок, но он куда-то таинственно исчез.

Мест, где загадывают желания, в Питере много – от пятки тонущего моряка до дьявольской ротонды на Гороховой. Это не считая многочисленного новодела вроде памятника дырке или шара на Малой Садовой. Я вела Лику в место испытанное, которое когда-то помогло мне начать новую жизнь. Именно то, что сейчас так необходимо было нам обеим. Главное – не называть его вслух и не говорить точный адрес.

Пройдя по Университетской набережной и помахав рукой сфинксам, мы прошли через Румянцевский сад на улицу Репина.

– Брусчатка? – удивилась Лика.

– Да, – кивнула я с таким гордым видом, как будто сама замостила этот проезд, по недоразумению названный улицей. – Ее почти нигде уже не осталось. Лет тридцать назад в каком-то дворе деревянную видела, не помню где. А в блокаду здесь был морг.

– В смысле, морг?

– Собирали умерших с окрестных улиц, прямо на проезде, потом увозили на кладбища. И твоего прапрадеда тоже. Он жил тут рядом, на Второй линии. Дочь привезла на санках.

Лика посмотрела по сторонам с таким ужасом, как будто нас обступили тени мертвых. Поежилась и сказала:

– Пойдем отсюда.

Мы выбрались на Большой, прошли немного по бульвару. Вот и он – дом Кёнига.

Двадцать семь лет назад мы с Полиной шли другим маршрутом: с Петроградки по Тучкову мосту. Она уверяла, что это место – Духов двор, как я узнала потом, – непременно поможет.

Впрочем, Полине точно не помогло. Ветер ей так и не достался. Я знала, что он ей нравится, но не до такой степени, чтобы это мешало нам дружить. Уже потом, когда я вышла замуж за Олега, она призналась, что ходила на концерт «Перевала» и рассказала Андрею об этом. И о своем загаданном желании тоже рассказала. Мне, конечно, не ему.

Лика спросила, что с ней стало. Я и правда не знала. Первое время мы переписывались, перезванивались, встречались, когда я приезжала в Питер. Но скоро стало очевидно, что мы расходимся все дальше и дальше. Звонки прекратились, письма становились все реже и реже, пока ручеек не иссяк.

Потом, когда появились «Одноклассники» и все начали истерично дружиться, я пыталась найти Полину, но ее не было в соцсетях. Года три назад в телеге завели группу нашего и параллельного классов. Там я узнала, что она в разводе, воспитывает дочь и преподает английский в частной школе, но эта информация была почти десятилетней давности. Больше о ней никто ничего не слышал.

В Духов двор мы с Полиной прошли свободно, а сейчас, как я и предполагала, полуподвальный вход в парадную оказался закрытым.

– Может, позвонить? – предложила Лика. – В любую квартиру? Ну там, не знаю, почта, доставка, сантехник.

– Не откроют, – возразила я. – Либо просто не откроют, либо на хер пошлют. Культурным таким питерским матом. Спокойно. Стоим и ждем.

Ждать пришлось долго. Сначала вышла бабка с моськой, и нас облаяли обе. При этом бабка проворно захлопнула дверь у нас под носом. Минут через десять домофон запищал, вышел парень хипстерского вида. Лика ловко перехватила дверь, улыбнулась и сказала «спасибо».

По низенькому темному коридорчику мы прошли в крохотный дворик. Строго говоря, и не дворик даже, а световой фонарь между двумя корпусами, закрытый сверху двускатной решетчатой крышей. Еще одна дверь из него вела на лестницу.

Лика обхватила себя руками за плечи, посмотрела вверх.

– Нужно писать в чью-то тетрадь Кровью, как в метрополитене. Выхода нет…*

Помолчав немного, добавила:

– Жутко-то как. И холодно!

На улице подвезли хорошо за двадцать, по питерским меркам почти жара, но здесь действительно было как в склепе. И тогда – так же. Жутко и холодно.

Пожалуйста, попросила я живущих в колодце духов, пожалуйста! Пусть моя жизнь снова изменится. Чтобы я встретила того, кого полюблю. Взаимно. Счастливо. В последний раз.

– Пойдем? – жалобно попросила Лика.

Мы вышли во двор, оттуда через арку на Четвертую линию.

– Загадала? И что, если не секрет?

– Нельзя говорить. – Я покачала головой. – Не сбудется. Давай сейчас где-нибудь упадем. Перекусим и подумаем, куда…

Повернувшись к Лике, я рассеянно забросила взгляд за ее плечо и осеклась на полуслове.

На меня смотрел Ветер…

–

* «Выхода нет». Песня группы «Сплин»

Глава 12

Лика

– Ма, ты чего?

Застыв на месте, она смотрит куда-то за мое плечо с таким выражением, будто там призрак. Мне становится так же жутко, как в этой ледяной дыре. Не пришлось бы еще пожалеть о своем желании, если оно вдруг сбудется. А я всего-то загадала познакомиться с нормальным мужиком.

Когда мы только шли туда, отношение у меня было процентов на девяносто как к финалу экскурсии.

А теперь все дружно бросаем монетку в фонтан, чтобы вернуться.

И все добросовестно бросают. И даже почти верят, что сработает.

Нет, ну хотелось, конечно, чтобы сбылось, но все равно в этом было больше игры. Пока не зашли туда.

Показалось, что стены сжимаются, вот-вот раздавят. Хотя клаустрофобией я никогда не страдала, наоборот, любила уютные замкнутые пространства. В детстве накрывала папин письменный стол пледом, забиралась под него и читала с фонариком.

А там, во дворике этом, реально жутко.

Выхода нет…

Глупости! Выход есть всегда – пока человек жив. Так и запишем.

Но мать – что с ней-то?

Оборачиваюсь в направлении ее застывшего взгляда. На стене афиша.

Андрей Ветров и группа «Перевал». Концерт ко дню рождения в каком-то клубе. Сегодня.

«Перевал» мне нравится. Он, конечно, не из старой гвардии, не из классики, чуть пожиже, но тоже неплох. Не зря тридцать – или сколько там? – лет в строю. Музыка, тексты цепляют. Ну и сам Ветер – очень даже харизма. Есть такие мужики, которые с возрастом становятся только интереснее. На фотках в молодости – ничего особенного, парень как парень, а сейчас ну очень такой… На афише прямо как живой, не приглаженный, не отфотожопленный. Интересно было бы на него вживую глянуть.

– Ма?

– Все в порядке, – улыбается натужно.

В детском саду одна девочка рассказала анекдот о том, как русский, англичанин и француз учили обезьяну говорить. Забирала меня бабушка, и я спросила, что такое «пиздит». Та покраснела и сказала сердито, что хорошие девочки таких слов не говорят. Потом я все же выяснила, что это значит и чем отличается от приличного «врет». Конечно, употреблять подобные слова по отношению к матери неэтично даже мысленно, но ее «все в порядке» – это именно оно.

Определенно, это ж-ж-ж неспроста.

Мама идет дальше, а я быстренько снимаю с афиши куар. На всякий случай. А заодно на ходу забиваю в поиск общепит в радиусе полукилометра. Прямо по курсу грузинский ресторан с неплохими отзывами. Туда и сворачиваем.

Время обеденное, народу много, но свободный столик находится. Садимся, делаем заказ.

– Ну, – спрашиваю в лоб. – И что это было?

– Где? Что?

Она удивляется так неуклюже и фальшиво, что делается неловко. Наверно, лучше было бы отскочить, но меня жрет любопытство, с которым не справиться.

– Мать! Колись! Ты знакома с Ветром?

– Я?!

Огогошеньки! Походу, не просто знакома. А не тот ли это крендель, о котором она говорила в Эльфийском садике? Я бы не удивилась. Чертов Питер отучит удивляться. Если уж тут нос умудрился сбежать от хозяина, то в принципе может случиться что угодно.

– Все с тобой ясно. Слушай, а давай пойдем на концерт, а? В конце концов, это же мой день рождения, заодно и отметим. И его тоже, кстати. Надо же, мы в один день родились, а я и не знала. Сколько ему? Не знаешь? Сейчас погуглю.

Забиваю запрос, а мама тем временем все больше впадает в ступор, не отвечая на мои вопросы. Нам приносят хачапури и гранатовое вино, она машинально отламывает кусочек, начинает жевать, глядя куда-то… в прошлое?

Ага, Ветру сегодня пятьдесят два. На год младше отца. И на два года старше матери. А может, это знак судьбы? Нет, ясное дело, что в одну реку дважды не войдешь, но никто и не предлагает. Просто встряхнуться, вспомнить молодость. Или они так ужасно расстались? Судя по ее виду, похоже на то.

На всякий случай смотрю про его личную жизнь. Банально: один брак, развод, один сын. Какая-то модель Алиса Ленько в качестве постоянной подруги. Ну было бы странно, если бы никого не было. Но подруга не жена. И потом мы ведь ни на что и не претендуем, правда?

Тут я спохватываюсь, что меня занесло куда-то не туда. Веду себя как невоспитанный подросток. Если бы кто-то попытался вот так копытами лезть в мою личную жизнь, гарантированно схлопотал бы в табло. Если не в буквальном смысле, то в переносном точно.

– Извини, – бурчу сконфуженно, отламываю хвостик своего хачапури и макаю в желток, который, разумеется, тут же вытекает через край на тарелку. – Это не мое дело. Забудь.

Она выныривает из оцепенения, и вид у нее такой, словно только что проснулась. Или как будто сильно близорукий человек снял очки. Ежик в тумане. Эта афиша реально выбила ее из колеи. Ничего так вернулась в прошлое!

– Ты серьезно? – Сделав большой глоток вина, мама наконец отмерзает.

– В смысле? – уточняю осторожно.

– Серьезно хочешь пойти на концерт?

– Серьезно хочу.

– Ну так иди.

– А ты? – смотрю на нее с подозрением.

– Я погуляю. Поужинаю где-нибудь.

Так, мазер, это у нас стадия торга? Отрицание и гнев уже проскочили? Знаешь ведь, что я не соглашусь. А тебе хочется. Но колется. Но хочется, правда?

А я че? А я ниче, это Лика все.

– Нет, ма, так не пойдет. Или вместе идем, или вместе не идем.

– Ну у тебя все-таки день рождения.

– Мать, мы приехали вместе. Не только развеяться, но и как раз отметить наши дни рождения. И я не хочу это делать врозь. Да, я бы сходила, мне нравится. Но не до такой степени, что прямо умру, если не пойду.

Я-то и правда не умру, а тебе до смерти хочется, я же вижу. И страшно. Потому что там реально что-то… знаковое.

Мама крошит на тарелку хвостик хачапури, кусает губы. Представляю, какая там война идет внутри. Хотела бы я знать, о чем она думает.

Ой, нет, лучше не надо.

– Хорошо, – выкидывает белый флаг. – Посмотри, есть билеты или нет.