Текст книги "В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)"

Автор книги: Евгения Серпента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5

Александра

Мне не спалось. Дорожные огни умудрялись как-то просочиться сквозь плотную штору, царапали глаза. Тыдых-тыдых на стыках сбивало сердце с ритма.

Дорога – это как река Смородина, граница между царством живых и мертвых. Ты уже не здесь, но еще и не там. В общем, между небом и землей. В понедельник я вернусь домой и буду собирать себя по кусочкам, по кирпичикам. А эти два дня пусть останутся безвременьем. Не прошлое и не настоящее, а что-то между.

– Ма, спишь? – тихо спросила Лика.

– Нет.

– Ты ведь его любила, да? Папу? Когда замуж выходила?

Я уже открыла рот, чтобы сказать «да, конечно», но запнулась.

А любила ли? Потом – да. Иначе не прожили бы мы столько лет вместе. Но тогда…

Тот год тоже был, если подумать, безвременьем. И тогда я тоже собирала себя по кусочкам. Собирала, склеивала, а кусочки расползались, расползались…

В коридоре больницы висел на стене бесплатный телефон-автомат, рядом с которым постоянно топталась небольшая, но очередь. Я звонила маме, бабушке, иногда Полине. Поздно вечером, когда очередь рассасывалась, меня накрывало искушением набрать номер Андрея. Сказать: «Мне плохо без тебя, приезжай».

Мне и правда было плохо. Но я понимала, что хорошо с ним уже не будет. В какой-то точке мы разошлись в разные стороны. Я даже знала, когда именно это случилось. В ту ночь, когда он пришел под утро, пьяный, с запахом чужих приторных духов. Разбудил, потащил с меня рубашку, даже не поинтересовавшись, а хочу ли я.

Нет, я не думала, что он мне изменяет. К нему вечно лезли обниматься девки-фанатки, ему это нравилось. Ну звезда же! Наверняка сидела рядом с ним плотненько какая-нибудь киса, пользуясь тем, что официальной подружки нет в поле зрения.

И вот тогда-то я и поняла, что эта жизнь не для меня. Утром сидела у зеркала, смотрела куда-то в его глубину, как в омут, и думала об этом.

Я была чужой в их стае. Полинка – та реально фанатела и по Ветру, и по их группе, и по року в целом. А для меня музыка, любая, была чем-то декоративным. Нравились какие-то песни, мелодии, если попадали в настроение. Полина исправно снабжала меня кассетами, я слушала, тут же забывала. «Перевал» неожиданно зацепил. Было в нем что-то такое… до мурашек. Я даже переписала для себя.

На моем дне рождения Полина сказала, что у Ветра днюха завтра и что она пойдет на их квартирник, на вписку. Предложила и мне за компанию.

Квартирник, вписка… Я была настолько далека от всего этого! Другой мир. Les beaux arts* – вот что составляло мой. И хотя музыка тоже входила в это понятие, но уж точно не такая. И все же любопытство взяло верх. Хотелось посмотреть на того, кто написал эти песни.

Ветер оказался совсем не таким, как я представляла. Ничего общего. Он смотрел на меня, не отрываясь, и защиту пробило. Ну как я могла отказаться, когда он предложил уйти вместе?

Я влюбилась в него по уши. Это было как вспышка, ослепившая настолько, что все прочее исчезло. Ходила на лекции, писала курсач, диплом, готовилась к госам. Защитилась с отличием, поступила в аспирантуру, меня взяли на работу в Эрмитаж. Но все это было бледным, размытым. Словно ненастоящим. Второстепенным. А главным – только связанное с ним.

Потом действительность наконец обрела более четкие очертания. Как будто проступила на сетчатке, с которой стал сходить ожог.

Я повзрослела за эти два с лишним года. Хотелось стабильности. Хотелось замуж, детей. Отец умер, когда мне исполнилось двенадцать, но я прекрасно помнила это ощущение счастливой любящей семьи. А Андрей… он оставался все таким же мальчишкой. Тусовки, концерты. О будущем мы не говорили ни разу.

Ну вроде как вместе – чего ж еще надо-то? А мне этого уже не хватало.

Все стало еще хуже, когда к «Перевалу» пришла настоящая известность. Когда мы только познакомились, они были, как говорится, широко известны в узких кругах. Но стараниями Бобы, а потом Вероники эти круги на самом деле расширились. Пришли деньги и популярность. До денег Ветер был не особо жадным, а вот в славе буквально купался. Как воробей в пыли.

В то утро мне стало предельно ясно, что моя роль в его жизни – где-то на периферии. Ничего не изменится, даже если мы вдруг каким-то чудом поженимся. Например, по залету, чего я боялась панически.

С того дня я копила в себе силы к разрыву. И ждала повода.

Ну а Олег… Он был категорически не похож на Андрея. Небо и земля. Прагматичный, приземленный, твердо знающий, чего хочет. После Бауманки работал программистом в компании своего отца, потом прошел переподготовку по информационной безопасности. Может, в нем и не хватало романтики, но тогда я была сыта ею по горло.

Сначала это был просто курортный роман. Буйство плоти под южным солнцем. Мне хотелось снова почувствовать себя красивой желанной женщиной – и я получила это сполна. Он был сказочно хорош в постели и, что ценно, не забывал о предохранении. Да и в целом хорош – высокий, широкоплечий, с прокачанными мышцами и мужественными чертами лица. Мы прекрасно смотрелись вместе.

К моему удивлению, отношения курортом не ограничились. Олег писал, звонил, приезжал на выходные, а через несколько месяцев заговорил о браке. Что удивительно, его установки в этом почти стопроцентно совпали с моими.

Что тебе еще нужно, удивлялась Полина. Красивый, умный, богатый, москвич, жениться хочет. Какого рожна?

Да, все было так. И секс отличный, и поговорить есть о чем, и материально окей. Москва? Ну и в Москве люди живут. Что не так?

Чего-то и правда не хватало. Какой-то волшебной искорки.

Я сказала себе: Саша, нельзя иметь все. С Андреем искорка была – и что? А ничего.

Мы поженились, но я далеко не сразу решилась на переезд. Только когда родилась Лика. Постепенно привыкла – и к настоящей семейной жизни, и к Москве. И любовь появилась, словно сама собой. Не бурная, на разрыв, а спокойная. Будничная. Но точно любовь.

– Не знаю, Лик, – ответила я наконец. – Влюблена была, а вот любила ли?

Но она уже спала, посапывая в подушку.

–

*(фр.) изящные искусства

Глава 6

Лика

Есть у мазер такая фишечка: задуматься над ответом так надолго, что успеешь забыть, о чем спрашивала. Не всегда, конечно, но бывает. Как сейчас. Я уже начинаю проваливаться в сон, когда она все-таки отвечает. Причем риторическим вопросом.

Любила она отца или нет – откуда мне знать? Если уж она сама не знает. Поэтому проще притвориться спящей и не развивать дальше эту тему. И зачем вообще спросила?

Наверно, потому, что этот вопрос грызет и меня. Нет, не о них с отцом. Обо мне и Стасе. А я-то его любила вообще? Если бы спросили месяц назад, до той пикантной сцены в приемной, то и сомнений не возникло бы.

Конечно, любила. И люблю.

Но не осталось ничего. В одну секунду. Ничего, кроме злости и стыда. Причем стыд не только испанский-разыспанский. Ну да, буквально крючит и плющит, когда вспоминаю этот его красный нос, отвисшую мокрую губу и мерзкое хыканье в такт фрикций. А ведь и со мной все это наверняка было, просто пролетало мимо сознания. Но не менее стыдно за себя. За то, что любила его – вот такого.

Может, поэтому и хочется откреститься, отмахнуться? Не любила, мол, мамой клянусь, это наваждение такое было. Морок.

Да нет, не морок.

Любила. Поэтому так больно и противно. Фантомные боли после ампутации. Поэтому и прокручиваю все в памяти снова и снова – чтобы побыстрее отболело.

Первый мужчина по имени Михаил приключился со мной на первом курсе. До этого я хоть и терлась в компании постарше, но в руки никому не давалась. К сексу отношение у меня было двоякое. С одной стороны жгучий интерес, с другой – не менее жгучий страх. Немалую роль в этом сыграла бабуля, без конца зудевшая: «Смотри, Лика, доиграешься, притащишь в подоле».

У бабушки вообще какая-то колдунская способность прошивать всякие глупости прямо в подкорку. С раннего детства помню эти ее пассажи: «не запивай пельмени холодной водой, будет понос» или «от белой подкладки апельсинов может быть заворот кишок». Знаю, что ерунда, но пельмени все равно не запиваю, а апельсины старательно чищу догола.

Вот так было и с сексом. Прямо лазером выжгло, что как только с кем-то трахнусь, так тут же и залечу. Даже если парень наденет сразу пять штук презиков. А потом он, разумеется, свалит и оставит меня одну с ребенком. Видимо, бабуля транслировала свой опыт, потому что папа родился через пять месяцев после их с дедом свадьбы. Странно, что дед не свалил, а все-таки женился.

В общем, Мишке здорово пришлось со мной повозиться. Я вовсе не была недотрогой и охотно позволяла ему забираться ко мне в трусы, но как только дело доходило до… дела, сразу давала задний ход.

Миш, пожалуйста, не сегодня…

Когда этот вымученный секс все же случился, ничего хорошего не вышло. Мало того, что я не получала никакого удовольствия, так еще и тряслась постоянно, что резинка сползет или порвется. Короче, по мне плакали все психиатры и сексопатологи мира. Через полгода мы расстались.

Следующим был уже не мальчишка-однокурсник, а вполне взрослый дяденька, аспирант Валера. Ему как-то удалось справиться с моей фобией, отправив за таблетками к гинекологу. Врач, очень милая тетка, убедила, что при аккуратном приеме вероятность залета минимальна, а если уж все-таки случится, то это карма, ничего не поделаешь.

Как ни странно, она меня успокоила. Ну раз карма – тогда ладно. Тем более Валерка был в этом деле весьма хорош, и я наконец поняла, в чем цимес. Все у нас шло прекрасно, может, и во что-то серьезное вылилось бы, но он уехал на двухлетнюю стажировку за границу. На этом все закончилось.

Училась я на маркетолога, но перекосилась в психологию. У нас был специалитет, поэтому уже на четвертом курсе задумалась, поступать в очную аспирантуру или идти на соискательство. Диплом писала на тему, которая вполне тянула на развитие в диссер: «Сенсорные аспекты потребительского поведения». Научрук убеждал идти на очку, а мне хотелось работать. Мама, которая тоже писала кандидатскую на заочке, поддержала, а отцу, похоже, было все равно.

В начале пятого курса, пользуясь свободным посещением, я устроилась в отдел маркетинга крупной торговой компании. Там-то и познакомилась со Стасом, работавшим в отделе планирования. У него был типаж молодого Брэда Питта, только с карими глазами, что действовало магически.

Хоть я и влюбилась, но осторожничала, и это, видимо, порвало Стасовы шаблоны. Только через месяц осады согласилась на свидание, а еще через месяц мы оказались в постели. В этом не было какой-то стратегии. Мне казалось, что мужчина с такой внешностью и прочими данными просто обязан быть бабником. Особенно если дожил до тридцати и не женился. Но слухов никаких о нем не ходило, хотя он проработал в компании почти пять лет.

По его словам, женщины у него, конечно, были, но умеренно. Не нашел ту, на которой хотел бы жениться, только и всего. На мне – захотел.

Ну это же обычное женское: все бабы как бабы, а я – богиня, не так ли? Нет, ну правда! На других не хотел, а мне сделал предложение. Значит, я особенная!

Я защитила диплом, а через месяц мы поженились. Стас к тому времени стал начальником отдела, зарабатывали мы вполне прилично, квартира у него была своя. Жить бы да радоваться.

Но не вышло…

И ладно бы еще разлюбил, влюбился в другую, ушел к ней. Тоже мерзко, но можно понять. А вот так… говорить о любви, о детях – и трахать на столе секретаршу…

От этих мыслей снова передергивает, к горлу подкатывает нервная изжога.

Все-таки хорошо, что мы едем в Питер. Хорошо, что эта мысль пришла мне в голову. Окунуться в другой мир, подышать его болотной сыростью. Должно стать легче. Уже наступил мой день рождения – новый год жизни. Новая жизнь. Для нас обеих.

Все… будет… хорошо…

Глава 7

Александра

– Завтракать будем? – зевнула Лика, застегивая лифчик.

Наверно, я только сейчас увидела, как она это делает. Раньше никогда не обращала внимания. Не глядя, за спиной. И ведь попадает же в крючки! А я всегда застегивала спереди, потом переворачивала.

– Какой завтрак, уже Колпино, – я посмотрела на промелькнувшую за окном платформу. – Считай, приехали.

– Тогда как только, так сразу. Знаешь какое-нибудь вкусное место рядом с вокзалом? Чтобы не нарушать традицию?

Ну да, конечно! Вкусный завтрак с непременным пирожным – традиция с ее раннего детства. Пока она жила с нами, мы с Олегом приносили ей в постель на подносе. Потом это делал Стас. Насчет постели уже нарушили, но хотя бы пирожное пусть будет.

– С днем рождения, Волк! – Я поцеловала ее. – Еще раз. Вкусное место? Хороший вопрос, учитывая, что я не была в Питере десять лет. А по ощущениям – все пятьдесят. Общепит столько не живет.

– Ой, да ладно! Хороший общепит – еще как живет! Не пятьдесят, но десять точно. Ща погуглим. – Она забралась в телефон и с сомнением выпятила губу. – Чет негусто. «Щелкунчик», «Булочная Вольчека», «Столовая №1», «Дю Норд». Это если вокруг площади, чтобы далеко не идти. Булочная, столовая… как-то кисло.

– «Дю Норд»? – переспросила я, припоминая. – Ну да, точно. Я там была в последний раз. Перед отъездом. Вполне цивильно. И пирожные есть. Ценник конский, но какая разница?

– Супер! – Лика показала сразу два больших пальца и снова залезла в телефон. – Пишут, что классное кафе. И работает круглосуточно. Идем туда.

Под знакомый с детства «Гимн великому городу» поезд медленно заполз на Московский вокзал.

– Как хорошо без багажа, – сказала Лика, когда мы вышли на перрон. – А то чухались бы сейчас с чемоданами. И с погодой повезло. Я посмотрела прогноз. Сегодня и завтра солнце, а в понедельник ливень. Это, наверно, мне в подарок. И тебе.

– Наверно, – согласилась я. – И заметь, солнце без ледяного ветра. Не только подарок, но и компенсация за моральный ущерб.

– Мелочь, но приятно.

Мы вышли на площадь Восстания, такую знакомую, до последнего камешка. Пока стояли у перехода, дожидаясь зеленого, я прислушивалась к себе, вглядывалась вглубь.

Питер… Вот он, под рукою, под ногою. Я дома?

Смотря кто это – я. Александра Викторовна Волкова – однозначно нет. Ее дом в Москве. Не родной дом, не убежище и крепость, а просто адрес регистрации. А Саша Микульская, кровь от крови Питера, плоть от плоти… Она не умерла, конечно, но пребывала в глубоком анабиозе. И я даже не знала, ждала ли, хотела ли ее пробуждения.

Скорее так: хотела, но боялась. Возвращаться в прошлое – это как потрясти бутылку с шампанским и откупорить. Зазеваешься – зальет пеной с ног до головы. Как бы не захлебнуться.

Нашу квартиру на Петроградке мама продала в двухтысячном, когда вышла замуж за Зорана и уехала к нему в Белград. Бабушкина на Благодатной осталась мне. Продав ее, я словно обрезала пуповину, которая связывала меня с Питером. И не только с Питером, но и с Ветром. Потому что Москва в моем восприятии была городом Олега. Питер – городом Андрея. А квартира бабулина имела особое значение.

Потому что там мы первый раз были близки.

Ой, да ладно, Александра Викторовна, о ком это вы так высокопарно? Саша с Ветром трахались там, как дикие кролики. На третий день знакомства. После того как удирали от ментов по жуткой Шкапе и бешено лапали друг друга в пустой электричке. Вот это был адреналин!

Вспышка, жгучий флеш: мы идем, обнявшись, от Броньки по пустынной улице, поднимаемся, по лестнице, Ветер раздевает меня прямо в прихожей…

– Ма-а-ать! – Лика дернула за рукав. – Зеленый. Не спи, замерзнешь.

Тряхнув головой, чтобы отогнать видение, я послушно шагнула на «зебру».

Перейдя Лиговку, мы зашли в «Дю Норд». Точнее, в «Du Nord 1834 кондитерская» – если уж строго. За десять лет ничего не изменилось, островок стабильности радовал как доброе предзнаменование. Мой обожаемый ар-нуво во всей красе. Я не любила, когда этот стиль называли модерном или, упаси боже, югендштилем.

Несмотря на ранний час субботы, все столики оказались заняты. Ну да, центр, лето, вокзал. Лика вздохнула разочарованно, но тут одна пара пошла на выход, и мы быстренько устроились в углу.

– Доброе утро. Желаете завтрак? – Девочка лет двадцати положила перед нами меню.

– А пирожные? – удивилась Лика, не обнаружив их там.

– Десерты по куар-коду. – Официантка показала на тейбл-тент. – Или с витрины можно выбрать.

Чертова камера никак не хотела ловить бликующий куар.

– Я слишком стар для этого дерьма*, – проворчала я, имея в виду то ли смартфон, который давно пора было поменять, то ли себя.

Девочка шутку не поняла. Вытаращила глаза и раздула ноздри.

Ну еще бы! Когда этот фильм вышел, киса, твоя мама ходила в детсад.

Я почувствовала себя бесконечно старой. Видевшей пресловутых динозавров на Невском.

Я стар… я очень стар… я суперстар!**

– Можете пойти со мной и показать, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

Лика протянула мне свой телефон, но я отмахнулась и пошла за официанткой. Исключительно из вредности. Ткнула пальцем в черничный эклер за стеклом.

– И кофе. Большой двойной.

– Какой?

Все ясно с тобой, сопля.

– Двойной дабл, – пояснила точно так же, сквозь зубы. – Черный.

Словно щелкнуло что-то внутри. Словно нажала на кнопку, и начала раскручиваться звенящая золотая спираль.

Большой… двойной… За пятьдесят четыре копейки. И песочная полосочка, разумеется. С повидлом.

– Санька, пойдем в «Сайгон»? Кофе пить?

– Поль, у меня денег нет.

– У меня рубль есть. Возьмем большой двойной. На двоих. Без молока.

Ну да, именно так, потому что один большой двойной дешевле двух маленьких двойных на целых две копейки, а маленький простой за четырнадцать копеек – невкусно и неприлично, его никто не пьет.

– Мать, что с тобой? – насторожилась Лика, когда я вернулась за стол.

– Ничего, Волк, – улыбнулась я. – Ничего. Все в порядке.

–

*(англ.) «I'm too old for this shit» – известная фраза из фильма Р. Доннера «Смертельное оружие» (1987)

**фраза из известного советского анекдота о Л. И. Брежневе

Глава 8

Лика

Смотрю на маму и понимаю: что-то случилось в тот момент, когда она пошла за официанткой выбирать пирожное. Ткнула пальцем в витрину, что-то сказала. Девушка вскинула брови, переспросила, мама, прищурившись, ответила.

Вообще девка, конечно, противная, так и хочется втащить в лобешник под косой челкой. Бывают же люди: вроде ничего не сказали, но такую рожу состроили, так сынтонировали, что руки чешутся наподдать.

На мой вопрос мама отвечает с улыбкой, что все в порядке.

Может, и в порядке, конечно, но… она какая-то другая, я чувствую. Что-то изменилось в одну секунду.

И вдруг до меня доходит. Только что мы с ней были одинаково чужими в этом надменном, холодном мире, во вселенной по имени Петербург. Туристки, приехавшие на пару дней. И вот внезапно она уже его хозяйка. Королева. Я не смогла бы объяснить, откуда появилось это ощущение, но не сомневаюсь, что оно верное.

– Что ты ей сказала? – спрашиваю, когда перед нами появляется завтрак.

Завтрак – это отдельная песня! У меня «Норвегия»: драники с копченым лососем и творожным кремом, пшенная каша с тыквой и ром-баба, которую я собираюсь забрать с собой. Вместо нее – персиковый чизкейк. Как же день рождения без пирожного на завтрак?! Мама выбрала «Австрию»: скрембл с сосисками и бриошь с куриным паштетом.

– Попросила большой двойной кофе. Она не поняла.

– Это как?

Улыбается снисходительно. Элегантно отрезает кусочек сосиски, жует сосредоточенно. И только после этого декламирует с загадочной эпичностью и поволокой в глазах:

– Холодной питерской весной Ты шел по улице сквозной. Промок, продрог, зашел в «Сайгон» И взял себе очередной Маленький двойной...*

– И что это? – начинаю немного сердиться, потому что все равно не понимаю. Потому что это тоже из другого мира. Не просто какой-то кофе. Что-то другое. Не для чужих.

– Это песня. А большой двойной – это два маленьких двойных в одну чашку. Итого четыре порции кофе на две порции воды. На самом деле это маркер. «Свой – чужой» Питера моей молодости.

Ясно. Так я и думала! Ее пробило. Ну что ж… наверно, к лучшему. Пусть отвлечется от настоящего. А заодно отвлечет и меня.

– «Сайгон» – это какой-то ресторан? Что-то слышала, но…

– Кафе при ресторане «Москва». Было когда-то. Тусовка системы.

– Системы?

Мне правда интересно, но это что-то настолько далекое... Как стиляги на Тверской, о которых с придыханием рассказывал дед.

– Андеграунд. Поэты, музыканты, художники. Всякая богема. Закрылся, когда мне было пятнадцать. Мы с подружкой туда ходили пить кофе. Но больше на людей поглазеть. Я была такая домашняя девочка, а она… как бабуля говорила, оторви и брось. Но мы дружили. Вот она как раз знала всех. И мне показывала.

– И что с ней стало? – Я наматываю на вилку длинную узкую полоску рыбы, обмакиваю в творожный крем. – Потом?

– Не знаю. – Мама пожимает плечами. – Мы перестали общаться, когда я уехала. Не ссорились, просто как-то… само собой сошло на нет. Да и отцу твоему она не нравилась.

М-да, походу, полностью отвлечься не получится. Слишком тесно все связано. Но, по крайней мере, упоминает о нем спокойно. Не рыдает, не матерится.

– Ма, прости за нескромный вопрос. А если отец вдруг поймет, что облажался, и попросится обратно? Ты смогла бы его простить?

– Простить? Помириться? – усмехается холодно. – Нет. Умер Максим – и хуй с ним.

Не матерится, да? Правда?

Вообще к мату я отношусь нейтрально. Не фанатка этого пласта лексики, но и не противница. И сама могу загнуть крепко, но считаю, что все должно быть к месту и в меру. Просто большинство женщин матом ругаться не умеют. Звучит пошло и хабалисто. А вот у мамы получается как-то… изящно. Возможно, на контрасте с интеллигентной внешностью?

– Подобные перлы в устах искусствовэда напоминают тот самый анекдот. Про прачечную и министерство культуры.

– Ну потому что из песни слова не выкинешь, – говорит она спокойно. – Уж лучше так, чем «млять» или «пофуй». А более приличные варианты не соответствуют эмоциональному фону.

Ну да, маменька та еще язва. Когда другие орут, она жалит со спокойной улыбкой. Я так не умею. Если пытаюсь скрыть злость, все равно переливается через край.

В мои школьные годы у нас все было сложно. Разумеется, мне казалось, что родители не понимают, ограничивают свободу и вообще мешают жить. Мама не читала нотаций, как отец, не пугала «подолом», как бабушка. Иногда мне казалось, будто ей просто наплевать, что со мной – есть и будет. Даже когда в десятом классе я выключила телефон и пришла домой в третьем часу ночи, отец орал, а она оставалась спокойной, как Снежная королева.

«Мы очень переживали, Лика», – это было сказано таким ледяным тоном, что захотелось визжать и топать ногами. Лишь бы расколоть этот лед. Чтобы она показала, способна ли вообще переживать.

Гораздо позже я поняла наконец, что все ее подлинные эмоции глубоко под маской спокойствия. Сейчас уже трудно сказать, как именно это произошло, но с того момента началось наше сближение.

Закончив и расплатившись, мы выходим и сворачиваем на Невский. До гостиницы минут пятнадцать пешком. Снова радуюсь, что без чемоданов. Мама смотрит на другую сторону проспекта.

– Сейчас устроимся и первым делом в «Стокманн». Надо купить что-то подходящее. Не таскаться же целый день в юбке и на каблуках.

Тут я с ней полностью согласна. На мне брюки и лоферы, но они не для длительных прогулок. Одна опасность – не зависнуть бы в шопинге на полдня.

Вот и гостиница – канареечно-желтый дом на улице Стремянной. Так и хочется назвать ее Стрёмной, хотя на самом деле она вполне симпатичная. И гостиница тоже. Чем-то напоминает отель в Праге, где останавливались еще до ковида. Уютный номер на втором этаже, окна в тихий дворик-колодец. Тянет прилечь на кровать, подремать немного. Но мы сюда не за этим приехали.

Стряхиваю дремоту, решительно иду к двери.

– Вперед, мазер! Нас ждут великие дела.

– Ждут не дождутся, – соглашается она.

–

*Песня «Маленький двойной» группы «Умка и Броневичок»