Текст книги "В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)"
Автор книги: Евгения Серпента
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
Глава 57
Александра
Солнце, яблоневый сад, бирюза бассейна. Шезлонг, зонтик, коктейль. Белый купальник и кожа, уже чуть-чуть тронутая загаром.
Лепота-а-а…
Я прилетела в Белград в среду вечером, и до сих пор не могла поверить. Как будто в другой мир попала. Раньше, когда у меня все было хорошо… когда я думала, что у меня все хорошо, это так не чувствовалось. А сейчас отогревалась, и снаружи, и внутри. Да и как могло быть иначе, если окунулась в море любви?
Когда умер папа, мама ушла в себя. Нет, она уделяла мне достаточно внимания, но тепла мне не хватало. Как будто он все забрал с собой. Мама жила так, словно папа не умер. Просто уехал куда-то и скоро вернется. Словно ждала его.
Ей было всего тридцать шесть – еще молодая, красивая женщина. За ней пытались ухаживать, но она словно закрыла для себя эту сторону жизни. Я, бабушка, работа, дом, немногочисленные подруги – вот и весь круг. Отпуск проводила на даче, возилась с цветами.
Ее знакомство с Зораном прошло мимо меня – я уже жила в Москве. Его брат был женат на русской. Когда начались натовские бомбардировки Сербии, все они: брат с женой, Зоран и их мать – перебрались в Питер.
Мама рассказывала, что он подошел к ней в метро, и ей не удалось отбиться от этого знакомства.
Санька, я дала ему номер телефона и сама не заметила, как это случилось, говорила она.
Сопротивляться было бесполезно. Это я поняла, когда познакомилась с ним. Огромный, шумный, веселый, добродушный и невероятно обаятельный, Зоран буквально захватывал в плен. Я и глазом не успела моргнуть, как уже растеклась в улыбке до ушей, а он рассказывал мне про свои игрушки.
Ага, про игрушки! В Белграде он работал главным художником маленькой игрушечной фабрики и сам шил плюшевых зверей – таких же шкодных и милых, как и он сам. В Питере он устроился в кукольный театр – художником-технологом или, как он говорил, кукольным доктором.
По сути, Зоран был большим ребенком – добрым и непосредственным, но со своей глубокой болью. Его жена умерла, рожая ребенка, мальчик тоже не выжил. Он много лет был один и не думал, что когда-нибудь женится снова. В нем скопилось столько нерастраченной любви, желания радовать кого-то, заботиться, что мама не устояла. Ему удалось согреть ее и согреться рядом с ней самому. Они поженились, а когда в Сербии более-менее успокоилось, уехали в Белград.
К счастью, ни дом в пригороде, ни фабрика не пострадали. Со временем Зоран выкупил ее и расширил. Игрушки по его моделям стали популярными не только в странах бывшей Югославии, но и по всей Европе. А у Лики до сих пор жил волк, которого он сделал специально для нее.
– Саньо, доджи овамо!
– Идем!*
Зоран прекрасно говорил по-русски, но мне нравилось, как звучит сербский, и я сама понемногу научилась объясняться. Меня звали в беседку пить кофе со льдом – их обычный летний ритуал. Я встала, набросила хламиду, позаимствованную у мамы, но тут зажужжал телефон.
Лика! Звонила в понедельник и обещала быть на связи, с тех пор прошло четыре дня. Вот только сейчас объявилась. Я ей немножко отомстила – тоже ни словом не обмолвилась о своей поездке.
Может, вообще не говорить? Приедут с Данилой, а тут сюрприз – мамочка!
«Мамуль, привет! Ты как?»
«Привет. Вполне жива. А ты?»
«Все хорошо. Очень хорошо. Ты бабушке не звонила?»
«Они с Зораном передают тебе привет. И ждут. Вместе с Данилой».
Три точки озадаченно запрыгали.
«Хорошо. Спасибо. Ма, а может, тебе тоже к ним приехать? Отдохнуть, развеяться?»
Ладно, так и быть, не буду интрижничать.
«А я уже здесь. Третий день».
«Ого! Здорово! Молодец! А нас дождешься?»
«Да. Я на месяц».
«Супер! А мы вчера у Ветра дома были».
Словно кольнуло что-то. Грустью?
«И как?»
«Здорово! Ма, он такой классный, правда».
Может быть. И что? Ничего. Нет, Волк, этот поезд ушел. Если у вас получится, у тебя будет классный свекор. Может, иногда будем встречаться – по-родственному. Сват со сватьей… бабой Бабарихой. Кстати, я всегда была в недоумении, кому же она сватья-то?
«Ладно. Бабушка зовет кофе пить».
«Ага, давай. Я ей напишу».
Мама с Зораном уже сидели в беседке с кружками. Моя, обвесившаяся крупными каплями, стояла на столе. Я села в шезлонг с мягкими подушками, отпила глоток. Черный кофе со льдом и с лимоном – его я пила только у них. Как-то пробовала сделать дома – не пошло. В общем, местный специалитет. Кофе по-белградски.
– Лика написала, – объяснила свою задержку.
– Как у нее? – спросила мама.
– Отлично.
– Как все-таки странно. Сын Андрея…
– Наверно, так было надо, – Зоран тоже перешел на русский.
– Наверно, – только и смогла сказать я.
Вечером, когда я уже собиралась ложиться, пришло сообщение от Андрея.
«Привет, Саша. Вчера поздно было писать. Приходили дети на ужин, сидели долго. Приятно на них смотреть. Молодые, красивые, влюбленные».
Как мы когда-то, подумала я невольно – и вздрогнула, потому что он добавил, слово в слово:
«Как мы когда-то».
«Может, у них получится», – написала, вздохнув.
«Они собираются в Черногорию, а потом к твоей маме в Белград».
«Да, знаю, Лика говорила. Я сейчас как раз у мамы, позавчера прилетела».
«Здорово! Дождешься их?»
«Да, надеюсь».
«Маму это не очень шокировала? Что это мой сын?»
«Не без того. – Я добавила смайлик с фейспалмом. – Но ничего, она справилась. А отчим сказал, что, наверно, так было надо».
«Ладно, спокойной ночи», – прилетело после паузы.
«Спокойной!»
– Наверно, так было надо, – повторила я вслух и отложила телефон.
–
*(сербск.) Саня, иди сюда! – Иду!
Глава 58
Лика
– Он принимает далеко не всех.
Мы идем наводить красоту и разговариваем о Питере. Как будто члены тайного общества. Мы адепты, а он – верховный магистр. Я все чаще ловлю себя на том, что воспринимаю его как живое существо. Еще недавно сопротивлялась и смеялась над этим. А теперь – как неофит, который заглядывает в рот старшему по рангу и верит каждому слову.
– Надеюсь, что меня примет.
– А еще он… как бы тебе сказать? Не равнодушен, но это место сильных.
– Место силы? – не поняла я.
– И силы тоже, но… для сильных. Здесь спасение утопающих – дело рук самих утопающих, в полной мере. Нежные фиалки здесь не выживают. С самой первой сваи, которую забили в болото, это город-вызов. Как проверка на прочность. Люди тут могут быть добрыми и отзывчивыми, но все равно надо знать: здесь тебя никто не спасет, если ты не готов спасти себя сам.
– Жестко, – невольно передергиваю плечами, как от холодного ветра.
А ветер, кстати, и правда холодный. Ледяной. Небо высокое и ослепительно голубое. Солнце бьет в глаза. Ни облачка.
Лето? Обманка!
– Да, жестко, – кивает Данька. – Питер – жесткий. Не мама и не психотерапевт. Но и не жестокий. Он никого не ломает специально, это естественный отбор. Сюда приезжают не за счастьем и не за красивой жизнью. Да, кто-то находит, получает, но это как награда, причем далеко не для всех.
– Город для избранных?
– В какой-то степени да. В нем можно жить или выживать. Даже из тех, кто тут родился, далеко не все живут. Тянут лямку и мечтают уехать. В Москву, в Сочи, на Бали. Кто-то уезжает, кто-то остается – и мучается. Для них все плохо. Все холодное, серое и унылое. Слишком много дождей. Слишком много людей.
Данька придерживает меня за рукав, и я послушно останавливаюсь. Ну да, у подъ… у парадной сидит кот. Нельзя прогонять кота от парадной. Наверно, со стороны мы выглядим идиотами, которые стоят и ждут, когда уйдет этот… хранитель порталов. Но меня это уже не смешит и не раздражает.
Я принимаю правила игры.
– Питер – это испытание, – продолжает Данька, когда мы уже идем дальше. – Чего ты стоишь. Он видел миллионы таких – приходящих, уходящих, сломленных, выживающих из последних сил. Выдержишь – станешь его частью. Нет – никто не заплачет.
– Прямо Достоевский, – бурчу себе под нос.
– Достоевский знал, о чем писал. Потому что он сам из тех, кто сломался. Понимаешь, Лика… Питер – это как стена. Ты либо опираешься на нее, либо бьешься об нее лбом. Можешь обораться на тему, как тебе здесь тяжело. Можешь известить соцсети и снять трагические сториз о том, как ты рыдаешь под ноябрьским дождем на фоне Казанского собора. Питеру на это наплевать. Ему плевать на твои страдания. Он – оффлайн. Он – в реале. Здесь… – Он делает широкий взмах рукой. – Здесь не принято показывать свои драмы и раны. Здесь своя гордость.
Кто-то из отступающего отряда намекает, что все это слишком пафосно и красиво, но я отмахиваюсь. О Питере – в самый раз. О нем можно по-разному. Ругать или вот так. Своим – можно все.
Я хочу остаться. Причем независимо от того, как сложатся наши с Данькой отношения. Надеюсь, что мы будем вместе. Но даже если нет…
Будет больно, конечно. Но я скажу себе, что это было лекарство от Стаса. И дверь в новую жизнь. Совсем новую. В родном городе, который внезапно перестал быть чужим. Ведь я из Апраксиных – мои предки стояли у его истоков.
Данька открыл мне эту дверь. И даже если ничего не выйдет, я буду благодарна ему уже только за это.
Но очень хочется, чтобы вышло.
Маленький салон без вывески – для своих. Координаты передают из рук в руки.
Спикизи, как сказал Данька. Я думала, это только про тайные бары. Оказалось, не только.
Две маленькие комнатки в холодном голубом хайтеке: мужской зал и женский.
– Света, отдаю тебе Лику, – говорит Данька пухленькой веселой брюнетке и уходит в соседнюю комнату.
– Что будем делать? – спрашивает Света.
– Маникюр, – со стеснением кошусь на свои неровные ногти с заусеницами.
Да, давненько они не знали лака. Месяца полтора. Или больше?
– Илона!
Откуда-то появляется еще одна девушка – худая, с малиновым ежиком волос. Внимательно изучает мои когти, сурово качает головой и ведет меня к маникюрному столику.
Священнодейство продолжается часа полтора. За это время Даньку успевают подстричь и покрасить. Все тот же дурацкий лук под хаски. Впрочем, я к нему уже привыкла и другим его не представляю.
– Ах, какие ручки! – оценивает он плоды Илониных трудов.
Маникюр и правда роскошный. Я чаще делала его сама, но даже когда ходила в салон, все равно получалось не так красиво.
– Данечка, такие ручки требуют соответствующих украшений, – насмешливо отвечает Илона.
– Ну да… – соглашается он. – Пожалуй.
К украшениям я равнодушна. Серьги-гвоздики и тонкая цепочка с крестиком – вот и все, что ношу, хотя в шкатулке дома немало всякого. Обручалку сняла еще в тот день, когда застала Стаса с Катькой.
Света дает мне голубую визитку с серебряным обрезом.
«Салон “Светлана”» – и номер телефона.
– Звоните, записывайтесь, – говорит она. Ничего больше, но и так ясно: я теперь тоже в числе своих.
Данька расплачивается наличкой. Это удивляет, но понимаю, что спрашивать не стоит. Здесь так принято. И надо это запомнить.
– Такой маникюр достоин того, чтобы его сводили в ресторан, – говорит он, когда мы выходим.
– Только маникюр достоин? – Хочется по привычке впиться ногтями в бок, но нет. Не такими красивыми! – А я нет?
– Ты – само собой. А он – за компанию. Есть пожелания?
– Только не азиатская и не мексиканская.
– Тогда в «Невесомость».
Панорамный ресторан хоть и не очень высоко, но словно парит над Петроградкой. Вспоминаю, как гуляли по этому району с мамой – ее родному.
Если что, буду искать жилье здесь. Решено.
Хотя Васильевский… Васька мне тоже очень нравится.
Глава 59
Александра
Я не заметила, как прошло две недели. Две недели тягучего и сладкого, как абрикосовый сок, безделья.
Делать что-то по дому? Упаси боже! Разве суровая Марица пустила бы кого-то во святая святых? Прислуга? Нет – домоправительница! «Зорко» и «Ленка» – ее собственность, и посмел бы кто-нибудь возразить.
Окна моей комнаты выходили на восток, и я просыпалась рано, едва лучи солнца начинали пробиваться сквозь жалюзи. Долго лежала в постели, нежилась, наслаждаясь тем, что никуда не надо торопиться. Завтракали в этом доме не по расписанию. Марица накрывала стол рано, а приходили кто как встал. Иногда я заставала в столовой маму или Зорана, но чаще ела одна – неторопливо, наслаждаясь вкусной едой.
Зоран обычно уезжал на фабрику после завтрака и возвращался к обеду. Пенсия? Нет, не слышали. То есть он ее получал, конечно, но все равно работал.
Все должно быть в полном порядке, когда достанется вам, девочки.
Так он говорил, а мама закатывала глаза к небу. Я тоже плохо представляла себя в качестве владелицы игрушечной фабрики.
– Зоран, живи вечно! – отвечала я и гладила его по лысине.
Обедали мы обычно дома, все вместе.
О-о-о, эта сербская кухня, да и в целом балканская! Ум отъешь! В каждый свой приезд я умудрялась набрать пару кило, хотя, казалось бы, это в принципе невозможно. Мясо! Какое мясо! Огромные, с тарелку размером, котлеты-плескавицы, острые и жгучие, как смертный грех. Пéченье – свинина или ягнятина не вертеле. Караджорджева шницла – мясо с сыром, завернутое в мясо: свернутая в рулет отбивная с каймаком, обернутая сверху полосками пршута и обжаренная в сухарях. Ужасно жирно, ужасно вредно – и ужасно вкусно! Сарма – жареные или запеченные голубцы в листьях квашеной капусты.
А кофе! А десерты! Крохотные, на один укус, песочные печеньки ванилицы. Нежное сливочное пирожное кремпита. Не менее нежный манник кох, пропитанный молоком. Потица – рулет с эстрагоном. Столько всего – не перечесть.
На Славу я объелась так, что пришлось пить желудочные таблетки. Разве можно не обожраться на Славу – самый главный семейный праздник, день ее святого покровителя? Главный, разумеется, после Пасхи и Божича, то есть Рождества. Славой семьи Зорана был апостол Петр, праздновали ее двенадцатого июля, в Петровдан – день Петра и Павла.
Петр-Павел день убавил, как говорила бабушка. С этого дня наши белые ночи шли на убыль. А потом второго августа Илья-пророк, который день уволок. Все, можно считать, лето кончилось.
В свой первый приезд в Белград я тоже попала на Славу, и для меня все было в диковинку, а теперь стало привычным: и обязательный поход всем домом в церковь на литургию, и шумный праздник с щедрым застольем, на который собираются друзья и соседи. Сначала вода и кофе – и только потом…
Хозяин зажигает особую славскую свечу, окуривает дымом из кадильницы хлеб-колач, который затем разламывают и кропят вином. Разливают вино, начинается трапеза. А хозяин стоит – потому что ему нельзя садиться, пока не догорит свеча. А свеча длинная и толстая. Разве можно, чтобы она была меньше, чем у соседа? Вот так и стоит бедняга на ногах до самой ночи.
«Андрюх, я недвижимость, – пожаловалась я Андрею в вотсап, когда наконец смогла отползти от стола. – Лежу и не могу пошевелиться».
Мы переписывались теперь каждый день. Немного, о всякой ерунде. Но это вдруг стало привычкой. Приятной и… нужной?
«Заболела?» – спросил он с испуганным смайликом.
«Обожралась. Праздновали Славу».
«Это именины?»
«Не совсем. День святого покровителя семьи. Очень важный праздник».
«И кто ваш святой?»
«Апостол Петр».
«Надо же. Как странно».
«Что странно?» – не поняла я.
«Петр. Питер. Какие бывают совпадения».
И правда – город святого Петра. Как будто небесный покровитель привел Зорана в город своего имени, чтобы тот нашел там свое счастье.
«Ой, Ветер, я уже и не знаю, что совпадение, а что нет. В моей жизни их столько, что невольно начинаю сомневаться».
«А ты не сумлевайся. Случайности вообще…»
– Не случайны, – промурлыкала я себе под нос. И написала ему это.
А еще я ходила гулять. Сеньяк – район дорогой, застроенный в основном частными домами. Достопримечательностей мало, зато много красивых садов и парков. Или брала машину в аренду и ехала куда-нибудь. В Старый город или на озера. Или контрабандой ходила на маленький рынок, покупала фрукты, домашние сладости и домашнее же вино. Контрабандой – потому что за сладости прилетело бы от Марицы, а за вино от Зорана. Он любил дорогие вина, а домашние с рынка считал жуткой дрянью.
– Како можеш пити тај комовица? То је чист отров! – орал он, застукав меня с бутылкой вина из айвы. – Ово није вино, ово је средство за чишћење цеви! Jебига, после овога ћу имати мамурлук недељу дана*.
Покупать домашнее вино тайком я не перестала, а слово «мамурлук» заняло почетное место в моем лексиконе. Я в него просто влюбилась.
Левушка докладывался ежедневно. По его словам, все шло прекрасно, и у меня не было оснований ему не верить. Лика писала раз в два-три дня. Очень лаконично, но каждая буква дышала эйфорией. Я радовалась за нее и одновременно беспокоилась.
Если вдруг не выйдет, после такого слишком больно падать. Я знала – по себе. И написала об этом Андрею.
«Я тоже боюсь, – ответил он. – Ну что, суслик, будем бояться вместе?»
«Почему суслик? Это же про котенка по имени Гав».
«Да какая разница?»
И правда, какая разница? Вместе бояться не так страшно.
Вместе…
Вместе?
–
*Как ты можешь пить этот шмурдяк? Это чистая отрава. Это не вино, им можно чистить трубы. Нахер, после него будет похмелье на неделю (сербск.)
Глава 60
Лика
Черногория мне нравится. Она какая-то тихая, уютная. Даже буйная Будва, party-city*, где мы снимаем апартаменты. Тут тусовка идет круглосуточно – клубы, бары, дискотеки. И все равно вайб теплой расслабленности. И такое же море – теплое, бирюзовое. Чтобы отплыть подальше, лечь на спину и качаться на волнах, глядя в бездонное небо.
Оказывается, счастье может быть не остро одномоментным. Иногда оно тянется, как расплавленная моцарелла на горячей пицце. Словно у него отказали тормоза, и оно катится, катится неторопливо по шоссе между прошлым и будущим, из одного дня в другой.
Я понимаю, что это не может продолжаться вечно, и поэтому наслаждаюсь каждым днем, каждым часом. Пожалуй, впервые живу здесь и сейчас, не оглядываясь назад, не планируя будущее.
Все будет так, как должно быть. А сейчас мне просто хорошо.
Данька в Черногории еще не был, так что я его гид и немного переводчик. За время общения с бабушкиным Зораном, который мне фактически дедушка, научилась сносно объясняться, а понимаю почти всё, если говорят не слишком быстро. Сербский – смешной язык, но мне нравится. Многие словечки – прочно в лексиконе. Например, ебига – универсальное ругательство. По сути матерное, но его употребляют все, даже дети. И Данька тоже подцепил от меня.
Просыпаемся рано, едва солнце начинает царапаться в окно. Иногда готовим завтрак в четыре руки, иногда идем в крохотную пекарню, спрятанную в узком переулочке. Сюда ходят местные – все друг друга знают, здороваются, улыбаются, болтают. С нами тоже здороваются. В первый приход я заговорила на сербском, и нас приняли как своих.
Вообще я называю язык сербским, хотя черногорцы считают, что у них свой отдельный – черногорский. Не знаю, в чем разница. Разве что у сербов кириллица, у хорватов латиница, а у черногорцев и то и другое. Но им виднее.
После завтрака мы идем на море – на городской пляж или на дикий. Дикие далековато и никакой цивилизации, зато мало народу и чистейшая вода. Там зависаем на целый день, взяв с собой еду. С городского уходим, когда начинает сильно припекать. Обедаем где-нибудь, возвращаемся к себе, спим. Вечером уходим в отрыв, будто нам по восемнадцать. Да я и чувствую себя так, словно только что окончила школу. Из одного клуба или бара переходим в другой. Ну а ночь – это секс. Совершенно бесстыжий, улетный, чумовой. Порно отдыхает.
Оказывается, бывает и вот так.
Ну а если солнца нет, берем машину и едем куда-нибудь. И сегодня тоже. День серенький, душноватый, на грани дождя. Обходим до последнего закоулочка совершенно невероятный, фантастический Котор. Когда-то Черногория была под Венецией, и даже теперь она такая балканская Италия, а Котор – особенно. И этот хмурый день ему очень идет, как стильное платье.
Мы поднимаемся по бесконечной каменной лестнице на башню святого Иоанна, нависающую над городом. Ноги гудят, но ощущение надмирности того стоит. Застываем, обнявшись, смотрим на красные крыши далеко внизу, на горы и бухту. Кажется, что можно взмахнуть руками, взлететь и парить над этой красотой.
А потом долго спускаемся вниз, но не по лестнице, а по дороге-серпантину. Идем и поем «Перевал» – очень в тему. Русский язык здесь никого не напрягает, даже сейчас. Да и релокантов полно.
Наконец мы снова внизу.
– Чевап? – голосом змея-искусителя предлагает Данька.
Это наш с ним мем. На Балканах везде огромные порции, но в Черногории они просто чудовищные. И если в Сербии жареные колбаски называют чевапчичи, то здесь они официально чевапи. То есть чевапчичи – это маленькие чевапи. По размеру-то примерно одинаковые, зато чевапов на тарелке целая скирда. Нас это не пугает. Обычно берем на двоих большое блюдо гриля-ассорти, чтобы забрать остатки с собой, но умудряемся слопать целиком в ресторане. Называем его именно так – чевап. Коротко и ясно.
Чевап – это заманчиво, но я хочу найти пиццерию, которую туристические форумы позиционируют как лучшую на Балканах. С помощью навигатора она шарится на раз-два. Все столы заняты, но нам везет – один как раз освобождается.
Форумы не соврали – пицца действительно бомба. Огромные, с хрустящей корочкой, и сыр тянется тонкими нитками – все как я люблю.
Есть в этом какой-то острый и болезненный, словно желание, контраст. Только что мы стояли над миром, который лежал у наших ног, а теперь сидим в тесноватом помещении с низким потолком, касаясь друг друга ногами под столом. Едим пиццу, украдкой облизываем пальцы и смотрим глаза в глаза.
И в этом тоже есть что-то мистическое – как в той белой ночи, самой короткой в году. Молчим – но это тот разговор, который начался еще тогда и с тех пор не прекращался, даже когда мы были за сотни километров друг от друга.
Сегодня ровно месяц как мы познакомились. Еще месяц – или уже?
Не знаю. И так и так. Иногда кажется, что всего ничего. А иногда – что прошла целая вечность.
Послезавтра летим в Белград, а через три дня, в воскресенье, возвращаемся в Питер. Что дальше? Не знаю…
Мне в любом случае надо в Москву, уладить дела с разводом. Мама наверняка найдет адвоката, чтобы не ходить в суд самой. Пусть и меня к нему подпишет заодно. Дам доверенность представлять мои интересы.
– Ну что, домой? – спрашивает Данька.
Домой? Да, для меня дом сейчас там, где ты.
Ubi tu Gaius, ego Gaia**…
Даже если ничего и не будет. Но я уже не представляю, как жить без тебя.
–
*(англ.) город вечеринок
**(лат.) «Где ты, Гай, там и я, Гайя» – формула из древнеримского брачного обряда
