Текст книги "Окаянная Русь"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)

   – В железо его! И батогов не жалеть. Бить до тех пор, пока кровью не изойдёт!

Кто бы мог подумать, что Басенок сумеет склонить на свою сторону верную стражу князя и бежать в Литву. Сейчас Дмитрий Юрьевич хотел отомстить за тот плевок, но город сдаваться не собирался. Князь подъезжал совсем близко к его стенам, видел юркую фигуру Басенка, который успевал появляться повсюду: на башнях и стенах, кричал, распоряжался, он даже участвовал в вылазках против наседающей рати.

   – Ничего, ещё сквитаемся! – скрежетал зубами князь.

Неделю простоял Дмитрий Юрьевич под городом, бил из пищалей по стенам до поздней ночи, но город так и не сдался.

Дмитрий Юрьевич отошёл к Ярославлю, и всюду, где бы ни проходила его дружина, священники закрывали храмы, и ратники втихую роптали на князя, помня об опале, наложенной Собором на Шемяку. Невозможно причаститься, покаяться перед боем, а то и просто помолиться. Храмы закрывались перед Шемякой и его воинством как перед нечестивцами, богомольные старухи боязливо шептали им в спину проклятия, юродивые предвещали дружине погибель. Настроение в полках упало, и все ждали смерти. Прискакал гонец и сообщил, что к селу Рудину подходит великокняжеская рать, числом несметная. Иван Можайский, однако, не роптал, и трудно было угадать, что прячется за понимающим и всевидящим взглядом. Иван Можайский не боялся вступаться перед московским князем за Дмитрия Шемяку, говорил дерзко:

   – Если ты Дмитрия пожалуешь, то и меня тем самым пожалуешь. А коли откажешь, то и меня оскорбишь.

Иван Можайский был той силой, с которой приходилось считаться. Он умело лавировал между старшими братьями, выторговывая при этом у них лучшие земли. Именно это и позволило ему сохранить сильную дружину. Потому и тянули его князья каждый в свою сторону, чтобы заполучить крепкое войско в противоборстве с братом.

Сам Иван Можайский вёл свою, скрытую от глаз великих князей, игру. Он видел, что московский стол, как никогда, беззащитен и шаток. Князь терпеливо дожидался случая, когда наконец галицкие и московские отроки перебьют друг друга, чтобы потом самому овладеть стольным городом. Важно сохранить сильную рать, чтобы однажды подняться во весь рост и заявить о собственных притязаниях на московский престол. Своими планами Иван Андреевич поделился с тестем, литовским князем Казимиром. Тот хмыкнул в ответ и большим пальцем почесал чёрную щетину на шее. А Иван Можайский вдохновенно пообещал за союзничество Ржев, Медынь.

На том и поладили.

Сейчас самое время быть покорным, и пусть склонённую голову видят оба старших брата.

Иван Андреевич застал Дмитрия в горнице. Дмитрий стоял подбоченясь, а двое рынд затягивали ремни на пластинчатой кольчуге князя.

   – Проходи, что у порога застыл? – упрекнул брата Дмитрий Юрьевич. – Сказать что хочешь?

   – Хочу, – замялся Иван, не зная, как начать. – Ко мне тут гонец прибыл... от Василия.

   – Да не тяни, говори, чего он хочет, – Дмитрий поднял руки, и рынды стали затягивать ремни под мышками.

   – Помнишь, как-то Василий у меня Бежицкий Верх отобрал?

Дмитрий усмехнулся:

   – Как же не помнить, когда ты тотчас на мою сторону перешёл и за обиду просил с ним рассчитаться. Плакался, дескать, он то даёт, то вдруг отбирает.

   – Ну так вот... тот гонец письмо привёз, что Бежицкий Верх московский князь мне опять возвратил. А на словах просил передать: прощения просит и мира.

   – Куда ты тянешь! – озлился на рынду Дмитрий Юрьевич. – Дышать совсем нечем! Прочь подите! Мне с Иваном потолковать надобно.

Слуги, привыкшие к быстрой перемене в настроении князя, покорно вышли в сени. Попадёшь ненароком под горячую руку, так и кнутом огреть может.

Дмитрий ослабил ремни на доспехах. К чему они теперь, если Можайский опять за Василия. И, словно угадав мысли Дмитрия, Иван заговорил:

   – Да ты не пугайся, Дмитрий. Не стану я супротив тебя воевать. Мне Васька так же, как и тебе, не люб. Много я от него неправды натерпелся. Хозяйничает в моей вотчине, как в собственном тереме. Дай ему волю, так он нас вообще без земель оставит и с котомкой в мир отправит милостыню собирать. Я и сам рад бы спихнуть его с московского стола, только сейчас нам не справиться с ним. Я тут в дружину к нему человека своего заслал, так он сказал, что войско Василия числом поболее и вооружение у них куда лучше, чем у нас. Пищали, пушки! Выждать нужно, князь, а потом ударить внезапно. Я уговорю его, чтобы он не воевал против тебя, а ты меж тем снимайся отсюда и к себе в Галич уходи. Там он тебя не тронет.

Дмитрий молчал. Одному Василия не одолеть. А он того и ждёт, чтобы вотчины лишить.

   – Ладно... ступай, – произнёс Дмитрий, садясь на лавку. – Эй, рында, поди сюда! Тащи с меня доспехи.

Иван Можайский был скор на сборы, и часа не прошло, как пропели трубы, а полки уже выстроились колоннами и, подняв знамёна, двинулись навстречу Василию Васильевичу.

Село опустело.

Дмитрий Юрьевич ещё помаялся в одиночестве, а потом велел идти к Галичу.

Иван Можайский сдержал слово: задержал Василия. Третьи сутки Шемяка в пути, а великокняжеских дозоров не видать. Однако на четвёртый день отправленный к стану московского князя гонец вернулся с дурной новостью. Василий Васильевич и не думал распускать полки, он шёл следом за Дмитрием. Так охотник терпеливо выслеживает ускользающую добычу. Идёт уверенно, понимая, что жертва обречена, а потому можно не прятаться.

Иногда порывы ветра доносили звуки труб великокняжеских полков. Они призывали Дмитрия остановиться в чистом поле и навсегда решить спор о старшинстве.

Вот и Галич. Родная вотчина.

Не думал Дмитрий Юрьевич, что Василий отважится подойти к самому городу, но полки великого князя московского были в десятке вёрст и стали за лесом лагерем.

Дмитрий Юрьевич понимал: Галич остался единственным городом, где держалась его власть.

Место для позиций своей дружины Дмитрий Юрьевич выбрал на горе, рядом с городом. С неё хорошо видны полки противника, расположившиеся лагерем за лесом. С бугра легче атаковать конным, пешим лучше защищаться. Детинец князь укрепил пушками, из окрестностей воеводы понагнали отроков в пешую рать. Новое пополнение в бою не искусно: подучить бы их день-другой, да время не терпит – трубы московского князя торопят в бой.

Никогда Василий не подходил так близко, никогда ещё с башенных стен горожане не видели великокняжеской рати. И сейчас, глядя на полотнища с изображением Христа, которые трепал ветер, горожанам московские полки не казались чужими. Это не ордынцы в мохнатых шапках на низкорослых лошадках, кричащие «Алла!». Никто угрожающе не машет копьями и бунчуками.

Рать московского князя собиралась молчаливо, без суеты, которой отличалась татарская тьма. Не просто решиться поднять руку на родича. Вот и не торопились воины, неохотно сворачивали шатры, готовясь к бою, заранее зная, что ночевать придётся в самом городе. Слишком слабой была дружина галицкого князя, хоть и укрепил он её пищалями и нарядами.

Московская рать, подошедшая совсем близко к городу, не казалась страшной. Трудно признавать в бородатых лицах соотечественников врагов. Не верилось, что скоро сойдутся они не плечом к плечу, как когда-то бывало раньше, а друг против друга, наставив в грудь рогатины.

Рать Василия, разбившись надвое, всё ближе подступала к полкам Шемяки, окружая с двух сторон возвышение, где стояло его войско. Гора больше напоминала маленький остров, охваченный весенним половодьем. Впереди великокняжеской рати двигались конные, чтобы первым же ударом снести укрепления Дмитрия Шемяки и следовать дальше в город. Вторыми шла пехота, ей предстояло уничтожить раздробленные отряды. А у самого леса Василий установил наряды, и пищальники вкатывали в громадные жерла каменные ядра.

Дмитрий стоял на самой вершине горы и представлял, как завтра вершок за вершком будут теснить московские полки его воинов. И двух часов не пройдёт, как одолеют они вершину, а его возьмут в плен.

Ещё вчера Дмитрий обходил свои полки и видел, как неторопливо, со знанием дела готовятся дружинники к бою: прилаживают поудобнее к телу кольчуги, затачивают мечи, надевают чистое исподнее. Но не было у них того боевого задора, с каким собирались полки со всей Русской земли воевать против недругов. В тот вечер Дмитрий прочитал на их лидах свою судьбу. Не осталось в ратниках былой веры в князя, не верили они и в свою победу.

И можайского князя нет – почуяв недоброе, слетел он с прежнего места и перекинулся к московскому хозяину. Бояре, словно чувствуя близкую кончину галицкого князя, отводили глаза в сторону.

Ходил Дмитрий от полка к полку. У одного костра заметил молодого иконописца Елисея из Троицкого монастыря. Церковный суд год назад приговорил его к сожжению за то, что он написал уродливого Христа. А на вопрос игумена: почему у него Бог со страшным оскалом и больше напоминает татя, нежели мученика, отрок отвечал: «Разве не страдает наш народ от междоусобицы? Разве мало льётся крови, разве не пропитаны ею поля и луга?! Всё это видит наш Господь, вот оттого и лицо у него такое уродливое».

Инока должны были сжечь на сосновом столбе, уже стянули ему руки и обложили соломой, когда вдруг за него вступился галицкий князь. Дмитрий выкупил богомаза за золото и наказал: «Ты для меня будешь писать своего Христа. Именно такой он мне и нужен».

И сейчас, глядя на полотнище с уродливым Спасом, Шемяка усомнился: «А может ли он принести победу?»

Дмитрий подошёл к иконописцу. Он тоже признал князя, хотя тот был в обычной кольчуге, совсем не желал выделяться на поле брани парадными доспехами. Низко поклонился Дмитрию и сказал:

   – Вчера икону я писал... А перед тем пост соблюдал, чтобы очищенным к доскам подойти.

   – И какой же у тебя Христос вышел? – поинтересовался князь.

   – Обычный, не было у него уродства на лице, – просто отвечал иконописец. – Видать, войне братской конец приходит. Ты уж прости меня, князь, – стал оправдываться монах.

Дмитрий Юрьевич не ответил, передёрнул плечами и отошёл в сторону. Выходит, и этот отрок в победе разуверился. Впрочем, он мёртв с тех самых пор, как угодил к сосновому столбу. Невозможно одной рукой писать иконы, а другой рубить головы.

Боярин Ушатый огромной сутулой тенью следовал за князем и, несмотря на свой рост, казался незаметным, но Дмитрий не оборачивался, знал, боярин здесь.

   – Князь, – наконец осмелился нарушить молчание Иван Ушатый, – тут ко мне двое из московской рати подошли, сказали, что Василий завтра атаковать будет... сразу после утренней молитвы.

   – Встретим гостя как надо... я сам в первых рядах буду, только хлеба с солью пускай от меня не ждёт!

Полки Василия вышли из-за леса не спеша. Некоторое время полки стояли друг против друга. А потом по взмаху московского воеводы ратники головного полка, подгоняя коней плетьми, поскакали в гору, где застыла Дмитриева рать.

Грохнул первый залп, который оставил на чёрной земле бьющихся лошадей, убитых всадников, а следом за ним ещё один, и каменные ядра со свистом рассекали воздух и рыхлили мёрзлую пашню. Всадники уже забрались на сопку, острым клином рассекли войско галицкого князя и стали теснить его к стенам, чтоб расплющить о серый камень.

За головным полком на сопку уже взбирались полки правого и левого флангов, отрезая Дмитриевой дружине последний путь к отступлению. Завязался бой: вязкий, тяжёлый, и звон железа заглушал крики раненых.

Дмитрий Шемяка рубился на самой вершине. Он видел, как один за другим падали сражённые отроки, а из-за леса, размахивая мечами, шли всё новые отряды Василия. И часа не пройдёт, как они заполнят собой всё поле, станет тесно и на вершине. Вот тогда уже не выбраться!

Полки Шемяки отступали к городу. Со стен по воинам московского князя палили наряды. Каменные ядра летели совсем не туда – разбивали в Щепы деревья, дробили землю и бестолково улетали в чащу. Ратники плотной стеной окружили остатки галицкой дружины. Это были последние минуты некогда могучего и сильного зверя, и оттого натиск московской дружины становился всё более яростным.

   – Уходить тебе, князь, надо! Уходи! – Рядом с князем рубился боярин Ушатый. Он вовремя подставил свой меч под удар рогатины, не случись этого – лежал бы Дмитрий с пробитым черепом среди множества изуродованных тел. – Если сейчас не уйдёшь, потом поздно будет! Не к Ваське же в полон попадать! Не простит он тебе! Ты беги, государь, а я прикрою!

Дмитрий осмотрелся. Уже полегли пехотинцы, разбросав по полю мечи и шлемы. Лишённые всадников, бегали по полю кони, и дикое ржание перепуганных животных ещё больше усиливало панику.

   – Хорошо! Я ухожу!

Едва отвернулся князь, как вражеский меч резанул по шее, срезав запону, и упавший плащ послужил саваном рухнувшему в высокую траву воину.

   – Да неужто сам князь Дмитрий! – ахнул ударивший князя всадник. Этот возглас, в котором слышались ребячье удивление и ужас, стоил ему жизни. Подоспевший Иван Ушатый ударил отрока рогатиной, и, разрывая кольчугу, наконечник глубоко проник в тело воина. Раненый уцепился за рогатину, пытаясь освободиться от неё, но у него не хватило сил, и он свалился с коня.

Оставшийся небольшой отряд Шемяки спустился с горы и, подгоняя плетьми лошадей, пустился прочь от города.

Последним, с дюжиной отроков, поле битвы покидал боярин Иван Ушатый.

Галич казался вымершим. Если в Москве не любили мятежного Дмитрия Юрьевича, то и московских князей так же не жаловали в Галиче. Дружина князя Василия вошла через распахнутые ворота, юродивые плевали им вслед, а женщины спешили укрыться в домах, будто город занимали ордынцы.

Великий князь подъехал к Галичу на санях, запряжённых парой вороных коней. У городских ворот он попросил остановиться и подвести его к стенам крепости. Бояре подхватили князя под руки и, упреждая каждый неверный шаг, подвели к стенам детинца. Василий касался руками его шероховатой поверхности. Вот он, мятежный город, у его ладоней! Ещё недавно он въезжал сюда пленником, а сейчас входил с дружиной, чтобы навсегда лишить Галич прежней вольницы. Василий чувствовал под ладонью впадины – видать, от ударов ядер. Но разве такие стены пробьёшь? На века строено.

Василий повернулся и спросил:

   – Василий Иванович Оболенский здесь?

   – Здесь я, князь, – снял шапку воевода.

   – Дмитрию в городе более не жить!.. Хватит! Не хочу смуты. Удела отцовского я его лишаю. Если в покорности пожелает жить, то приму у себя в Москве на службу... с окольничего начинать будет, а заслужит, так, может, и боярином сделаю. Возомнил о себе, негодник, выше избранника Божьего, только ведь вышло так, как Господь решил. Я тебя, Василий Иванович, в городе наместником оставлю.

   – Спасибо, государь! – охнул боярин, не ожидая такой чести.

Кто-то из окружения князя подтолкнул его:

   – Ты руки Василию Васильевичу целуй!

Наклонился Оболенский и поцеловал шершавые руки московского князя.

   – Народ в городе не обижай. Будь ему отцом, решай справедливо споры, – напутствовал Василий. – Ещё гарнизон тебе большой оставлю. Если Дмитрий силу где соберёт и с воинством надумает обратно вернуться, гони его в шею, как если бы он надумал Москву брать!

   – Слушаюсь, государь! – ответил обрадованный Оболенский. – Как сказал, так и будет.

   – А теперь, бояре, ведите меня в город, хочу пешком пройтись... по отчине своей!

Дмитрий Юрьевич ушёл в Новгород, так всегда поступали князья, когда терпели поражение. Господин Великий Новгород был той силой, которая могла противостоять Москве – и земли поболее, и лавки побогаче, и купцы знатнее. По всей Европе разъезжали они со своим товаром. Москве не дотянуться!

Несколько лет назад в Новгород приходил за помощью Василий Васильевич: расщедрились тогда купцы, выложили на дружину денежки. Теперь пришёл Дмитрий к тем же самым купцам просить денег, чтобы помогли собрать войско против великого московского князя.

Эта помощь великим князьям не была бескорыстной. Великий Новгород сторонился братских междоусобных войн и ревниво взирал на то, как ширится Московская земля и крепнет стольный город, полнится казна золотом и один за другим перед сильным старшим братом склоняют головы удельные князья. Велик аппетит у московских князей. Пройдёт время, и захотят они присоединить к своим землям и новгородские просторы. Потому и откупались купцы, давая деньги, чтобы ни одна из враждующих сторон не окрепла и не смогла забрать сытые новгородские поля.

Впереди Дмитрия в Новгород торопились гонцы. Въезжал князь галицкий в город без боевого сопровождения, он вёл за собой лишь нескольких бояр. Не осталось в его свите даже услужливых рынд, которые помогли бы князю сойти с коня. Пали они в Галиче, который уже неделю был Московской землёй.

Надеялся Дмитрий, что отдохнёт в Новгороде, успокоится его истомлённая душа. Помолится, наберётся сил, а потом, глядишь, выступит супротив обидчика.

Дмитрий не выдавал тоски, но мысль словно червь точила его: ведь не так давно новгородцы чествовали великого московского князя, назвав Дмитрия Окаянным, обрядили Васильеву дружину в латы. И если бы не эта помощь, которую получил от Великого Новгорода великий московский князь, не подняться бы ему. Сидел бы он сейчас по-прежнему в Вологде, на самом краешке Московского княжества.

Дмитрий не хмурился, радушно улыбался и был обходителен с новгородскими боярами.

Вечером посадник устроил пир, столы ломились от всякой снеди и множества напитков. Бояре один за другим произносили здравицы Дмитрию. Некоторые из них, как бы ненароком, сбивались, называя Шемяку московским князем, хотя не было у него давно Московской земли, а неделю назад лишился и батюшкиного удела. Однако Дмитрий препираться не желал и выслушивал бояр с улыбкой. И когда хмель уже развязал языки, а застолье достигло своей вершины, поднялся посадник. Он пил больше всех, не оставляя на дне чаши ядрёную медовуху. Однако хмель его не брал. Наоборот, он казался ещё более трезвым, а речь сделалась разумнее.

Взял посадник братину с вином белым, пустил её по кругу, а потом заговорил:

– Вот что я тебе скажу, Дмитрий Юрьевич. Рады мы тебя видеть всегда. Только не обольщайся насчёт Москвы, не дотянуть теперь тебе до великого княжения, князь. – Посадник видел, как Дмитрий нахмурился. Братина, пройдя четверть круга, остановилась у локтя Шемяки; шевельнул рукой князь, и братина покачнулась от его прикосновения, соскользнув со стола, разбилась на мелкие черепки. Посадник Кондрат Кириллович помолчал и продолжил степенно: – Только ты не робей! Не один ты. Васька Московский тоже нам изрядно надоел: купцов наших притесняет, не по чину послов новгородских встречает и подолгу их в сенях заставляет дожидаться. Москву ты взять не сумеешь, но вот Галич вернуть мы тебе поможем. А там, может, и ты нам когда-нибудь услужишь.

Дмитрий Шемяка посмотрел на разбитую братину, сенные девки уже собирали с пола черепки, а потом сказал:

   – Я долги не забываю, что мне Ваське досаждать. А если поможете Галич вернуть, троекратно отплачу.

Дмитрий Шемяка пробыл в Новгороде месяц. Разъезжал по обширным новгородским землям, собирал отроков в свою дружину. Новгородцы шли в рать неохотно. Потому не обходилось без больших посулов, щедрых подношений. Сейчас удача изменила Дмитрию. За галицким князем тянулась нить дурных слухов о его бесчинствах, новгородцы знали, что бежал Дмитрий из-под Белёва, прослыл изменником под Суздалем и стал окаянным братом.

И если Дмитрий не чёрт, то уж точно родня ему!

Вновь набранные новгородские полки давали клятву на верность Дмитрию Юрьевичу, но он знал нрав Новгорода, гордого и своенравного. Трудно удивить новгородцев – приютили они битого Василия, теперь видели побеждённого Дмитрия. Из толпы стали доноситься неодобрительные возгласы, выкрики, они-то и насторожили галицкого князя.

На следующий день Дмитрий Юрьевич двинул свою дружину к московскому городу Великий Устюг. Может, потому город и назывался Великим, что богат был красным товаром. Купцы съезжались сюда со всей Московии, прибывали гости из Новгорода, торговали зерном и мехом, солью и пенькой. В весенние дни, когда Сухона разливалась и становилась особенно широкой, к берегу трудно было пристать от скопления судов. Устюг стоял в стороне от военных дорог, не трогали его и татары – далёким он казался и умело прятался среди ядовитых топей и непролазных лесов. Богател он от того, что уважал великого князя, выкупив своих работников от войны за звонкие гривны. Не в обычаях Великого Устюга было держать крепкое воинство: к чему рогатины и пищали, когда мошна велика.

Дмитрий пришёл к Устюгу в самый торг, город приветливо распахнул ворота, встречая гостей. Вратники переглянулись меж собой, а потом старший из них преградил дорогу воинству, встав на пути княжеского аргамака.

   – Не велено входить при оружии. Торг идёт!

   – Не видишь, что ли?! Князь галицкий перед тобой, Дмитрий Юрьевич!

   – Галицкого князя уже три месяца как нет, – дерзко возразил вратник. – А вместо князя боярин Оболенский московской отчиной управляет.

   – В мешок дерзкого!.. И в Сухону бросить, – распорядился Дмитрий.

Расторопные рынды подхватили вратника под руки и, накинув ему на голову мешок, крепко стянули бечевой.

Вратник матерился, грозил, рынды, напрягаясь под тяжестью, волочили его к берегу, а потом, поставив мешок на край обрыва, столкнули в воду.

   – Неласково встречает хозяина своего Великий Устюг, – только и проворчал Дмитрий Юрьевич. – Воеводу ко мне! И немедля!

Приволокли чертыхающегося воеводу. Бросили в ноги Галицкому князю. Микулинский, поднимаясь с колен, зло зыркнул на обидчиков и укорил князя:

   – Неужто думаешь, Дмитрий, что не подошёл бы? Почто силой забираешь? Ведь не холоп я какой-нибудь, а боярин, и род мой не хуже твоего.

   – Меня с собой равнять надумал?! Да знаешь ли ты, что я галицкий князь! Дед мой – Дмитрий Донской! Отец и я московскими князьями были!.. Я и далее на московском столе сидеть стану!

Гудел торг, и до Дмитрия долетали слова купцов, нахваливающих свои товары, вяленую рыбу, икру паюсную и рухлядь мягкую. Воевода Микулинский стоял в окружении княжеских рынд, и дворовые слуги боярина, оттеснённые топорами, не видели позора князя.

   – Не то что московским, вологодским князем тебе не быть! – яростно прошептал Микулинский.

   – И этого тоже... в мешок да в Сухону! – приговорил Дмитрий.

Боярин яростно вырывался, кричал, но рынды, заткнув рот поясом, усмирили и его.

   – Что же дальше-то делать будем, Дмитрий Юрьевич? – поинтересовался боярин Ушатый.

Теперь Дмитрий видел, насколько шатка его власть. Одно дело – Москва не признает, где даже посадские люди спесивы; совсем другое дело, когда не почитают города малые. А ведь ранее с честью встречали – коврами дорогу устилали, а бояре в два ряда низкими поклонами приветствовали.

   – Торг окружить! – приказал Дмитрий. – И никого не выпускать. Слово хочу своё сказать.

   – Стоит ли, князь? – посмел усомниться Иван Ушатый. – Устюжане себя вольными считают, а это оскорблением неслыханным будет.

Дмитрий посмотрел на боярина, и от этого пристального взгляда Ушатому сделалось не по себе. Вот крикнет сейчас князь: «И этого в Сухону!» И, не мешкая, набросят рынды ему на голову мешок.

   – Выполняй!

   – Иду, князь.

Отроки, тесня торговый народ, обхватили в круг рыночную площадь. Они нещадно лупили всякого, кто пытался пробраться через кольцо. Толпа смешалась, опрокидывала торговые ряды, бабы в испуге крестились, мужики бранились матерно. А отроки продолжали теснить народ всё сильнее.

Показался Дмитрий Юрьевич, его сопровождала дюжина стражей с совнями[49]49
  Совня – сулица, рогатина с широким, кривым, как коса, лезвием.


[Закрыть] наперевес. Князь взобрался на кадку и заговорил:

   – Устюжане, я теперь ваш князь! Почитайте меня отныне как батюшку своего!

Сказано было не особенно громко, однако услышали все. Недовольный ропот прошёлся по толпе, и кто-то самый отважный заорал:

   – Долой Шемяку!

Дерзкого отроки выволокли и долго хлестали кнутом, а потом, избитого в кровь, бросили.

Дмитрий терпеливо дожидался, пока уляжется ропот, а потом продолжал:

   – Васька лишил меня отчины, из дома выгнал. Думаете, справедливо это мне, неприкаянному, по Руси мотаться? Он у меня забрал Галич, а я у него отбираю Устюг! Око за око!.. Деньги мне нужны, чтобы дружину свою снарядить, а где же ещё брать, как не в своём городе. Никто не выйдет из этого круга, пока не заплатит мне пошлину! С купцов десять рублей, с мастеровых рубль возьму!

   – А ежели не пожелаем? – выкрикнул купец в серой душегрейке, молодец лет тридцати. – Мы московскому князю служим, ему и платим!

   – Холопов Васькиных отныне я в Сухону метать стану. В мешок мерзавца!

Мужика выволокли из толпы, он не желал идти, сопротивлялся, цеплялся за землю, но и на него набросили мешок и кинули на телегу.

Купцы неохотно расставались с деньгами, долго переговаривались, спорили, а потом выкупили и себя, и весь народ зараз.

Кольцо разомкнулось, и узкие улочки приняли горожан и посадских людей.

Торг закончился.

Но в городе было тихо и тревожно. Дмитрий велел выставить дозоры. По улицам ходили дружинники и отлавливали недовольных, наиболее строптивых топили в реке.

Была уже полночь, когда к Дмитрию попросился окольничий Кисель. Князь знал его по Москве, когда-то он был у него свечником, потому и повелел впустить его.

Окольничий вошёл, отвесил низкий поклон. Дмитрий только слегка кивнул.

   – Что же ты не при Василии? – вдруг спросил Шемяка.

   – Не ценил я твою службу, Дмитрий Юрьевич, мне бы при особе твоей быть, да бес попутал, тогда все бояре в Вологду ехали к Василию. Вот и я подался службы у него искать, а он меня не захотел принять и в Устюг сослал. А ведь я из московских бояр!

   – Не пожелал, стало быть, при своём дворе держать?

   – Не пожелал. Не прогневайся на меня, князь, искупить вину хочу.

   – И как же ты хочешь искупить? – полюбопытствовал князь.

   – Правдой! Против тебя зло собирается, – понизил голос Кисель. – Бояре во все стороны гонцов разослали, хотят тебя с Устюга согнать.

   – Так, продолжай...

   – Перед утренней молитвой ударит колокол, тогда в город народ и сбежится с оружием.

Выходит, не забыл ещё Устюг вечевой старины, когда на сходе решались главные дела, и сейчас силу собирает против князя.

   – Искупить вину, значит, хочешь?

   – Хочу, князь!

   – Вот тогда всех лихоимцев и повяжи!

   – Слушаюсь, государь, – поклонился боярин.

Часом позже отряд стражников во главе с окольничим Киселём шастал по дворам, хватал очумелых от страха бояр.

   – Ну что, Иван Яковлевич, свиделись? – И, повернувшись к стражникам, Кисель командовал: – В мешок его и на телегу!

Зловеще полыхали факелы, вырывая из темноты углы палаты, а за дверьми тихо шушукалась прислуга.

У крутого берега Сухоны уже собрался весь Устюг. Страшная новость в одночасье обежала город, взбудоражив его колокольным звоном с Благовещенского собора. Пономарь ударил в набат, созывая людей. Но не пробил он и дюжину раз, как на колокольню вбежали Дмитровы стольники и сбросили смельчака вниз.

Огромная толпа угрюмо молчала, враждебно наблюдая за тем, как рынды сновали по берегу.

На самом краю обрыва, в завязанных мешках, лежали бояре. Они орали истошными голосами, взывали о помощи, но толпа не двигалась.

Отроки ждали Дмитрия. Наконец он появился. Дмитрий Юрьевич ехал на золотистом аргамаке. Он даже не взглянул в сторону униженных бояр, испуганных горожан, головы которых склонились ещё ниже. Князь подъехал к обрыву, где под охраной рынд были свалены мешки с бунтовщиками. Дмитрий взмахнул плетью, но рука застыла в воздухе. Чего же хлестать покойников? И, как будто стыдясь своего невольного жеста, он засунул плеть за голенище.

   – Мертвечиной от мешков тянет. Бросить изменников в воду!

Рынды стали выполнять приказ князя: по двое, взявшись за углы мешков, с размаху бросали их в быструю Сухону. Разбивая гладкую поверхность воды, несчастные пропадали в бездне.

В толпе кто-то ахал, а народ, сняв шапки, крестился. Вдруг навстречу Дмитрию выбежала взлохмаченная баба, она вцепилась в княжеский сапог и зашипела:

   – Ирод! Посмотри на меня! Неужели не узнаешь?!

Подскочили рынды, тянули блаженную за платье, но она держалась крепко.

   – Меланья! – выдохнул князь. – Отпустить бабу!

Рынды отошли, а блаженная, продолжая сжимать сапог князя, кричала:

   – Проклятье на тебе, Дмитрий! Смерть у тебя за спиной стоит! Ты проклятье с собой всюду носишь, и года не пройдёт, как околеешь! В мучениях Богу душу отдашь!

   – Пошла прочь! Гоните её! Прочь гоните кликушу, что же вы стоите?! – орал Дмитрий, напуганный предсказаниями, и яростно вырывал сапог.

Но Меланья вдруг отошла сама и, посмотрев в последний раз на князя, скрылась в тодпе. Глянула так, словно прощалась с покойником.

Дмитрий вытер пот с лица. Конечно, это была она, Меланья. Её невозможно не узнать даже в нищенской одежде. У кого же ещё могут быть такие глаза! И, как прежде, красивая, хоть и постарела. Не сумело изуродовать её время, и даже мрачность и отрешённость от мирских дел, которые присутствуют на лице у всякого сумасшедшего, не портили её.

   – Князь, а с остальными боярами что делать? – прервал раздумья Дмитрия боярин Ушатый, показывая на стоявшие мешки.

   – Я же сказал, всех в воду!

В начале июня Московскую землю тряхнуло, и городские ворота, открывающие путь в сторону татар, сорвались с петель и зашибли насмерть юродивого по прозвищу Грязный.

Земля тряслась только в лихую годину, и город ждал большой беды.

Так оно и случилось: не прошло и недели, прибыл гонец от звенигородского воеводы Ивана Александровича с вестью, что ордынцы подошли к Оке. Не помог ни пост, ни долгие моления. Скоро Мазовша сошёл с окского берега и перешёл реку. До Москвы оставался день пути.

Василий Васильевич стал собираться в дорогу. С собой он взял старшего сына Ивана, которого отныне повелел величать великим князем. Княгиня Софья Витовтовна Москвы покидать не пожелала, с ней остались митрополит и бояре. Прощаясь с сыном, она обняла его голову и сказала:

   – Скорейшего тебе возвращения, Василий. В Москве матушка твоя остаётся, весь чин иноческий. Стены Кремля крепкие, авось не выдадут. Благо, Марию с младшими сыновьями в Углич отправил, там ей спокойнее будет. А теперь ступай, заждались тебя.

Иван Васильевич вёл отца бережно, то и дело посматривал на свои великокняжеские бармы, которые сегодня утром впервые возложил на него митрополит. Особенно красив был камень агат с жёлтыми полосками. Он веселит глаз, а ещё бережёт от нечистого духа.

Рынды к крыльцу подогнали сани, и Василий, опираясь на руки бояр, разместился на пуховых подушках. Рядом с отцом удобно устроился Иван. Напротив государя сидел верный Прохор.