Текст книги "Окаянная Русь"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

   – Едем обратно... в Казань! Князь Василий просит не тревожить его, до Москвы он доедет сам.

Улан даже не попрощался с князем – ударил стременами в бока жеребцу и, обдав Василия липкой грязью, поскакал в обратную дорогу.

   – Тьфу ты, нечисть! – Василий Васильевич смахнул с лица комья грязи.

И долго ещё потом князь не мог отделаться от ощущения налипшей на лицо грязи – она, как смердящий плевок, который не вытравить и благовонным ладаном.

Михаил Андреевич, подгоняя коня, ехал впереди великого князя, повсюду сообщал благую весть об освобождении Василия Васильевича. Колокола радостно бились, встречая московского хозяина. Михаил спешил в Москву к великим княгиням, ненадолго останавливался, чтобы поменять коней, и, забывая про сон, ехал дальше. Под Дудимным монастырём Михаил Андреевич решил остановиться. Он не хотел беспокоить святых старцев и потому лагерь разбил под стенами.

С утра было морозно, замёрзли лужицы, тонкий ледок хрустел под ногами. Однако днём солнышко припекло, растопило лёд, и его капли крупными бриллиантами поблескивали на солнце. Шатёр у Михаила просторный.

крепкие обручи стягивали сукно, и порывы ветра разбивались о плотную ткань. Шатёр поставили на самом берегу, и он напоминал величавый струг, который резал серую, потемневшую по осени воду, а на высоком стержне трепетало знамя.

Внутри уже было прибрано: в углу иконка, под ней сундук, на который небрежно брошен великокняжеский дар – шуба бобровая. Князь Михаил подозвал боярского сына и, плюхнувшись на сундук, сунул под нос кожаный сапог, повелел строго:

   – Снимай! Отоспаться хочу!

   – Князь! – переступил порог шатра дьяк Иннокентий, вертлявый, словно маленькая собачонка, мужичок. – У монастыря дьяк Дубенский с Ачисаном!

Михаил Андреевич встрепенулся и, отстранившись от боярского сына, привстал:

   – Чего они хотят? Спросил, что им надобно?

   – Да по всему видать, от Дмитрия Шемяки к Улу-Мухаммеду торопятся.

   – Татар-то много с ними?

   – Малость! Может, всех и положим? А ежели что, монахи нам помогут.

   – Ачисана не трогать, пускай едет в свою басурманову Орду. Покажи ему печать Улу-Мухаммеда, что Василий, как и прежде, великий князь московский. А дьяка Дубенского вязать и в шатёр ко мне! Да чтоб ни один татарин или наш обратно не повернул! Будут дерзить... мечом рубите!

Михаил Андреевич едва успел ополоснуть с дороги лицо, поменять рубаху, как рынды втолкнули в шатёр дьяка Дубенского. Он не желал идти, упирался, матерился нещадно, проклиная насильников, а стражи, взяв его за шиворот, лихо впихивали в шатёр. Губы дьяка были разбиты, из носа сочилась кровь.

   – Кланяйся князю, негодник! Кланяйся! – как маленькая собачонка, гавкал рядом Иннокентий.

Дьяк рукавом размазал по лицу липкую кровь, и оттого лицо его показалось ещё более дерзким.

   – Не холоп я твоему князю! У меня свой господин имеется, великий князь Дмитрий Юрьевич!

Рынды налегли на плечи непокорному дьяку, заставляя его склониться в ноги Михаилу. Довольно хмыкнув, князь велел поднять непокорного. Кровь смешалась с землёй и пуще перепачкала дьяка.

   – Ответишь за самоуправство!.. – дерзко блеснул глазами дьяк. – Сполна ответишь, что слугу самого Дмитрия Юрьевича позоришь!

   – Ушёл кто-нибудь? – поинтересовался Михаил.

   – Один... В лес утёк. По всему видать, дворовый малый. Прыткий больно оказался, пока его вязали, двух наших успел заколоть. Погоню за ним отправили, да, наверное, уйдёт. Конь у него больно резвый!

Теперь понятно, почему Дубенский дерзок. Только ведь на Руси один московский князь – Василий Васильевич.

   – Бить дьяка кнутом до тех пор, пока не скажет, с чем к Улу-Мухаммеду ехал! И отведите подалее от монастыря, орать будет. Мне да святым покой нужен.

С дьяка Дубенского сорвали портки, задрали до самой головы рубаху и привязали к бревну. Дьяк плакал от обиды и позора, глухо матерился, просил прикрыть наготу, пожалеть его и отпустить, но рынды оставались угрюмо молчаливыми.

   – Поначалу я ударю! – взял у рынды кнут Иннокентий и, повертев его в руках, словно хотел убедиться, а достаточно ли крепко орудие для дьяковой спины, нанёс первый удар.

Ремень со свистом разрезал воздух и звонко опустился на обнажённую спину.

   – Будешь говорить, сучье отродье?! Зачем к басурману в Орду ехал? Будешь говорить, проклятый, на что хана склонить хотел?! Будешь!.. Будешь!..

   – Ведь запорешь же... Насмерть же запорешь, – выплёвывал кровавую слюну дьяк.

   – Будешь говорить?! – в который раз поднимал руку с кнутом Иннокентий.

И от ударов кнутом кровь с исполосованной спины брызгала в разные стороны, пачкая кафтаны стоявших рядом стряпчих.

   – Скажу... князь Дмитрий Юрьевич великого княжения московского просил... у хана Мухаммеда. Старшим братом на Руси хотел быть...

   – Чего ещё желал Шемяка?! – орал Иннокентий в самое ухо страдальца. – Чего хотел?!

   – Просил у Ачисана убить... великого князя в Орде. – Лицо дьяка посинело. По ногам пробежала судорога – Дубенский дёрнулся ещё раз и затих. Жизнь оставила его тело, которое ещё несколько минут назад было сильным.

   – Помер, поди, – безразлично отметил Иннокентий, вытирая окровавленный кнут о траву. – Божья воля свершилась. Ежели угодил бы Христу, он бы его пожалел. Поделом! Вот как великого князя обманывать!

Иннокентий не заметил, что подошёл монах. Ряса на нём была ветхая, через её прорехи виднелось потемневшее тело. Чернец тронул за локоть дьяка и произнёс:

   – Христианин ведь... Похоронить надобно. Ты иди, дьяк, а мы его отпоём и в землю уложим.

Вот наконец и Переяславль. Василий Васильевич подошёл к городу ночью. Спал город. Не слышно колокольного звона, не брехали в посаде злобные цепные псы. Великий князь показался себе чужаком в родной вотчине. Чем не тать, который пришёл на чужой двор под покровом ночи. Отсюда и до Москвы недалеко. В Переяславле Василия Васильевича должны ждать великие княгини да бояре.

Василий велел вознице остановиться, спрыгнул на схваченную ночным морозцем землю и долго смотрел на уснувший город. Вот когда и перекреститься можно. Это не басурмановы минареты. Вместо пальцев у князя теперь торчали короткие обрубки, и он свёл их вместе, насколько это было возможно, приложил к прохладному лбу.

   – Спас ты меня, Господи... теперь убереги от ненависти.

Рынды скромно стояли в стороне, не решаясь прервать беседу великого князя с Богом. Они сопровождали князя всюду: на поле брани и в плену, были свидетелями его падения, когда, казалось, ничто не может поднять его из бездны. Однако отроки видели и расположение хана к своему пленнику. Улу-Мухаммед обращался с Василием как с равным. И вот сейчас они стали невольными свидетелями его слабости: князь крестился на купола и боялся ступить в родную вотчину.

Василий был молчалив и печален. Он не знал, как примет его народ, которого он вверг в ещё одну беду. Возможно, завтра никто не захочет снять перед ним шапку, а юродивые начнут тыкать в него перстами и вопить: «Царь-ирод вернулся! Царь-ирод вернулся!»

Ночь показалась Василию особенно зловещей – предтечей[44]44
  Предтеча – предшественник, тот, кто своей деятельностью подготовил условия для деятельности других.


[Закрыть] к ещё большей беде.

Но когда Василий повернулся, рынды признали в нём прежнего великого князя – посуровело его лицо.

   – Мы останемся здесь до утра, я не желаю тревожить город.

Переглянулись отроки: с каких это пор великий князь стал таким застенчивым. Прошка Пришелец (постаревший и осунувшийся в плену) разглядел в нерешительности князя нечто иное, прикрикнул на зазевавшихся рынд:

   – Ну чего рты пораззявили?! Не слышали, что князь повелел?

Побросали овчинные тулупы отроки на телеги да спать завалились.

Утренняя служба была ранёхонько. Едва рассвело, а колокола уже торопили день, звонили радостно и настойчиво. Гости застучали в ворота. Заскрежетала цепь, и медленно, сдаваясь под усилиями стражей, поползла вверх чугунная решётка.

Дружина уже выстроилась в колонны и ожидала последнего слова великого князя, а он всё медлил и продолжал стоять у родных стен. Наконец он собрался, махнул рукой и проговорил:

   – С Богом! Домой пора!

Тронулись телеги, заскрипели колеса, задвигались оси, а потом дружной дробью простучали по мосту.

   – Кто такие?! – грозно окликнул въезжавших вратник.

И Прошка, отыгрываясь за долгое ожидание, обругал его и завопил:

   – Неужто стяг княжеский не разглядел?! Великий князь Василий Васильевич домой возвращается! Покажет он ещё тебе!

   – Мать честная! – охнул наверху, на башне, мужик и уже стыдливо, явно выпрашивая прощение, заговорил: – Да разве в темноте-то различишь, кто свой, кто чужой? Мы ворота охранять поставлены, вот и спрашиваем всякого. А вдруг тати какие наведаются, а то и татарва. – И, посмотрев на ордынцев, сопровождавших Василия Васильевича, добавил: – Мало ли!

   – Ладно, – смилостивился Прошка. – Пошли с доброй вестью к великим княгиням. Скажи, Василий Васильевич вернулся!

Великую княгиню Софью Витовтовну и жену свою Марию Василий увидел сходящими с Красного крыльца. На матушке был белый платок и парчовое платье, Мария – в длинном сарафане, поверх надет короткий красный тулупчик, а на голове шапка меховая. Лестница была высокая, и матушка, поддерживаемая под руки боярынями, осторожно, носком сапожка, искала следующую ступень. А затем чередом степенно ступали бояре, словно на ветру раскачивались бобровые шапки.

   – Пустите меня, – запротестовала матушка, – дайте же мне к сыну подойти.

Боярыни послушно, отступили в сторону, и Софья, обретя свободу, сделала самостоятельно шаг к Василию Васильевичу.

Сколько же раз он представлял эту встречу. Вспоминал Василий и дом-дворец, снилась Мария, но особенно щемила сердце дума о матушке, он видел её лицо: белый лоб, прорезанный морщинками, немного заострённый нос, круглый подбородок. Наверное, для дворни и бояр матушка была строгой, но Василий знал её ласковой и всегда всё прощающей.

   – Василёк!.. Вернулся... – великая княгиня прижалась к груди сына, и Василий, позабыв о боли, гладил пальцами-обрубками её состарившееся лицо. Сейчас он был не великим князем московским, а мальчишкой, которому, для того чтобы укрыться от беды, нужно прикосновение ласковых материнских рук.

И, стараясь не задерживать взгляда на страшных ранах сына, великая княгиня утешала:

   – Ничего, Василёк, ничего! Всё образуется, заступится за нас Господь. Главное, ты с нами. Иди... жёнушку обними, истосковалась она без тебя.

Хоть нелегка была любовь Василия, хоть и будоражила иной раз память о той первой, незабываемой ночке, проведённой с дочерью боярина Всеволожского, но думал князь о Марии всегда с теплотой. Хрупка жёнка, а вот сумела родить двух сыновей. Обнял Василий великую княгиню за плечи и тут же устыдился своей слабости – бояре ведь рядом!

   – В дом иди... иди, Мария. Мне ещё с боярами поздороваться нужно.

   – Здравствуйте, бояре-государи, – произнёс князь, когда великая княгиня покорно и гордо в сопровождении множества боярышень стала подниматься на Красное крыльцо.

В ответ услышал нестройное и радостное:

   – Здравствуй, государь! Здравствуй, великий князь, с возвращением тебя!

Сказано это было так, словно вернулся Василий не из долгого плена, а пришёл с соколиной охоты, на которую отправился прошлым вечером.

   – Москва-то как после пожара? Мне говорили, что всё сгорело.

   – Что и говорить, беда! Строим, государь, всё сызнова строим. Стольная горела так, что каменья посыпались. В Москву приедешь, так ты её не узнаешь.

Устав от долгих речей, Василий Васильевич поднялся в хоромины, и бояре, сгрудившись у дверей, не решались переступить порог опочивальни, а так хотелось пойти с государем да посидеть рядком. Но Прошка Пришелец, бестия эдакая, тут как тут.

   – Не видите, что ли? Устал государь! Покой ему нужен!

Ничего не берёт злыдня: великий князь в ранах весь, а ему только слегка рожу ободрало, да отощал малость, и всё такой же горластый, как и прежде. Повернулись бояре и пошли прочь.

Колокола отзвонили, кончилась заутреня, а великий князь всё молился и клал поклоны, будто наложил на себя епитимью. Он не услышал, как приоткрылась дверь и так же, тихо скрипя, затворилась. От раздумий его оторвал голос, который укорял:

   – Скажи, князь, правду говорят, ты нашу землю татарам продал? Сколько же она стоит? Тридцать сребреников?

Оглянулся князь и словно совесть свою увидел: монах в длинной чёрной рясе стоит, под клобуком шальные глаза прячет. Бояр-то и на порог не пустила стража, а чернец аж в молельню ступил.

   – Нет, не угадал, – отвечал великий князь, обернувшись к чернецу, и не хотелось подниматься с колен: разве с совестью разговаривают стоя: – Видит Бог, я не мог поступить иначе.

   – Если бы ты остался только князем, тогда татары не пришли бы на нашу землю.

   – Я не мог быть просто князем, когда и прадед, и дед, и отец мой – все были великими князьями. Москва первый город, почему же я должен быть вторым?! Мне бы никогда не простили этого греха мои дети и внуки мои. Я хотел для Москвы только добра, видит Бог!

А совесть не отступала, укоряла дальше:

   – Москва не простит тебе, если ты не покаешься!

   – Но я великий князь! Я могу каяться только перед Богом!

   – Прежде всего ты раб Божий! Ты должен вернуться в Москву босым, сняв с себя шапку. И не пробирайся в город ночью, как это делают тати. Иди днём, чтобы каждый мог рассмотреть твоё страдание.

   – Я князь великий!

   – А ты думаешь, легко даётся раскаяние?! Умерь гордыню, вспомни Евангелие, когда Иисус Христос въезжал в Иерусалим на осле. Ты же всего лишь князь! – Это кричала совесть, и Василий зажал уши, чтобы не слышать её.

   – Нет!

Чернец надвинул на самые глаза клобук и проговорил строго:

   – Я-то добра тебе желаю. Вот поэтому хочу сказать, что в Москве зреет бунт! Если не сумеешь покаяться, не простит тебя народ!

   – Стало быть, гонец перехвачен? – ещё сомневался Дмитрий Шемяка.

   – Перехвачен, государь, – подхватил боярин Иван Ушатый. – Пороли его до тех пор, пока ябеду на тебя не вытянули. Не забудет тебе Васька такого, злопамятен очень.

Боярин Иван Ушатый был из угличских бояр. Детина огромного роста, с большими подвижными ушами. Казалось, они существовали сами по себе, отдельно от хозяина. Росли на голове эдакими неухоженными лопухами. Растёт этот сорняк на огородах, устремляясь ввысь и вширь, иссушивая культуры, посеянные рядом, и они по сравнению с ним кажутся почти карликовыми. Так и голова у Ивана Ушатого была маленькая, со злыми хитрющими глазёнками, которые, казалось, видели человека до самого нутра. Вот за эти уши и прозвали Ивана Шувалова Ушатым. В молодости его считали первым забиякой, и не было ему равных в кулачных боях. Кулаки как молот; грудь – наковальня, не каждый и выдерживал поединков с ним, удивлял Ушатый своих сверстников недюжинной силой, а суеверных старух вводил в страх. Нет-нет да и перекрестится иная нищенка, сидя у церкви, глядя на широченную спину детины.

Разве молено не заметить такого мужа? А если он ко всему и речист и в застолье весел? Вот и приблизил Шемяка Ушатого к себе, из окольничих в бояре вывел.

Призадумался Дмитрий.

   – А что делать посоветуешь?

   – Народ скликать нужно. Звать против воли великого князя. Так и сказать им: если он нас татарам продал, не место ему на московском столе.

   – Что ж, так тому и случиться.

Дмитрий Шемяка уснул не сразу. Поначалу позвал в трапезную гусельников, а когда пресытился томными голосами старцев, захотелось быстрого веселья – и трапезная наполнилась плясунами, которые неистово вертелись перед князем под удары бубна и барабанов. Но Дмитрий не пьянел, как голь уличная неистовствовал вместе с разудалыми скоморохами – водил хоровод, кувыркался через голову, скакал козлом по комнате. И когда наконец хмель сумел взять своё – тело расслабилось, и веки сами собой стали смыкаться. Шемяка сделал над собой усилие – разогнал всех и лёг на сундук. Но едва прилёг князь, как сундук заскользил по палатам, потом вдруг мелко застучал коваными краями о дощатый пол и, подобно необъезженному скакуну, подпрыгнул вверх, скидывая на пол своего именитого наездника.

   – Ну и перебрал же я нынче, – почёсывал Дмитрий Юрьевич ушибленный лоб и, бросив овчину на крышку сундука, скоро забылся в сладостном сне.

Утро князь проспал. Наверняка не поднялся бы и к полудню, если бы боярин Ушатый не растолкал своего господина:

   – Князь Дмитрий, вставай! Знамение было!

   – Что за знамение? – буркнул князь, явно не желая просыпаться.

   – Земля нынче ночью тряслась! Церковь Богоявления порушилась, а на Успенском соборе трещины по всем стенам. Это Господь даёт нам знать, чтобы не принимали мы Ваську в Москву, а гнали бы его, супостата, обратно к татарам.

Дмитрий уже пробудился совсем, застегнул кафтан, надел на голову шапку. Вот как! Значит, не приснился прыгающий сундук. Прыгал, стало быть, он!

   – Сундук к стене подвинь! – ткнул пальцем на своё ложе Дмитрий и вышел из горницы.

Ещё пахло в городе свежеструганым деревом от только что отстроенных домов и лабазов, а базар по-прежнему был говорлив и богат. Новость, что в Москву едет великий князь московский, растревожила всех, и народ разноголосо гудел, проклиная пленение великого князя.

   – Пусть назад убирается, супостат! – задорно орали купцы. – Теперь ещё и казанцы с нас дань запросят!

Даже холопы великого князя, люди вольные, понимали, что огромная дань задавит их.

   – Девок татарове захотят с каждого двора! Мало им полона!

А тут ещё и князь Дмитрий Юрьевич к людям вышел. Проклинал Василия, псом его называл смердящим. Народ бунтовал, и выходило, что стольный город принадлежит Дмитрию Юрьевичу, а не его старшему брату.

Дмитрий, встав на бочку, орал прямо в толпу:

   – Продал нас великий князь! Продал, как дворовых людишек! А мы люди вольные! Землю нашу Василий отдал татарам и в Москву их зовёт! Мещёрским городком сын казанского хана управлять будет! А сам Улу-Мухаммед в Москве сядет! Мало того, что татарове дань непосильную для нас просят, так им ещё и земли подавай! Люди, неужели вы такого князя пожелаете?!

   – Не хотим!

   – Тебя хотим, Дмитрий Юрьевич! Тебя хотим видеть на московском столе!

   – Не пустим Василия в город. Пускай назад к татарам возвращается!

   – Нечего ему было из полона уходить, пускай себе там и остаётся! – подхватывали другие.

   – Братья! – срывающимся басом кричал Дмитрий. – То не я говорю, то Господь за меня молвит!.. Ночью сегодня земля тряслась, и она, родимая, не хочет Василия-супостата принимать! То сигнал нам Божий был! Знамение! Если мы Василия на Москву примем, то останемся без веры, Господь все церкви повалит, негде будет замаливать грехи. Неужели вы этого желаете, православные?!

   – Запрём ворота и не пустим царя-ирода!

   – Наш князь Дмитрий Юрьевич! – надрывались в толпе. – На московский стол хотим Дмитрия Большого!

Только за торговыми рядами кто-то пытался защитить Василия Васильевича:

   – Не служили мы галицким и угличским князьям! Мы люди великого московского князя! Только перед ним нам и ответ держать!

   – Взашей его! Взашей этого смутьяна с базара! – заорали вокруг.

Так и вытолкали строптивого с базарной площади, откуда голоса его поганого и не услыхать.

Дмитрий Шемяка ушёл, а боярин Ушатый ещё долго бродил в толпе и науськивал на великого князя:

   – Золотоордынцам дань даём? Даём! А теперь Васька вернётся, так ещё и казанцам дань платить станем! Неужели этого хотите, православные? Если великого князя принять не захотим, глядишь, на одно ярмо меньше тянуть станем. А там и ордынцам хребет перебьём!

Мужики дружно поддакивали, но думали о другом: не было ещё в стольном граде такого, чтобы московиты своего князя не приняли. Приходил он с победой – его ждали и встречали праздничным трезвоном, возвращался с поля брани битый – колокола печально звонили. Москва была его вотчиной, в которую он возвращался для того, чтобы отлежаться, как это делает затравленный псами медведь; да ещё для того, чтобы собрать рать вновь и дать обидчику сдачи. Москва – это не своевольный Господин Великий Новгород, которому и сам московский князь не указ. Захотели новгородцы – приняли на княжение, захотели – выперли из города. А этот сход больше напоминал новгородское вече, которое вынесло князю суровый приговор.

Первый раз такое было – вошёл московский князь в город, а колокола стыдливо молчали. И не потому, что московиты затаили на государя обиду, просто не смогли узнать его среди многих нищих, которые, как и обычно, к обедне приходили из посадов к Благовещенскому собору.

Василий Васильевич шёл без шапки, с растрёпанными волосами, босой, поднимая избитыми о камни ногами серую дорожную пыль. Шёл смиренно, с покорностью, на какую способен только схимник или большой грешник. «Если хочешь быть великим, то должен пройти и через унижение, – вспоминал князь слова монаха. – Если сам Иисус Христос в Иерусалим въезжал на осле, так почему великому князю не войти в город пешком?»

За великим князем ступали бояре, некогда горделивые, а теперь побитые и униженные, как и сам князь. На лицах ни спеси, ни злобы – боль одна да раскаяние!

   – Князь это великий! Василий Васильевич! – зашептались вокруг.

   – Епитимью на себя наложил за плен басурманов!

Город ждал князя-иуду, а встретил князя-страдальца.

Великий князь шапку никогда не снимал, а сейчас, позоря свою голову, повинным входил в Кремль.

   – Князь великий! Василий Васильевич! – толпа расступалась перед ним.

Василий шёл через людской коридор к своему дворцу.

   – Что рты пораззявили?! В ноги князю! В ноги кланяйтесь! – закричал юродивый.

И народ, словно пробудившись ото сна, упал на колени, не смея посмотреть государю в глаза. Если великий князь идёт босиком, то почему черни стоять в рост? Так и прошёл Василий до своих палат, не встретившись ни с кем взглядом.

Колокола зазвонили, приветствуя великого князя, и долго ещё звонарь тревожил Кремль радостным перезвоном – великий князь вернулся!

Зима. Зябко. Студёный ветер пробирал до костей. Бесстыдно залезал под овчинный тулуп, бросал колючие комья снега за шиворот и морозил, морозил.

Боярин Ушатый поднял воротник, уткнул нос в бараний мех. И надо же было в такую студёную погоду выезжать! Да кто мог знать! Кажись, ещё утром теплее было, даже солнышко вышло, и на тебе, пурга какая!

Боярин постучал по замерзшим бокам рукавицами, стараясь разогнать кровь, повозился в санях, и полозья, словно прося пощады, заскрипели под его тяжёлым телом.

Возничему мороз был нипочём: он весело управлял возком, лихо погонял вороного жеребца, с разгорячённой спины которого шёл клубами пар, и всю долгую дорогу напевал под нос какую-то воровскую песню. Ушатый терялся в догадках – что это? Завывание ветра или очередная песнь удалого возничего?

Боярин Иван Ушатый торопился к Борису Тверскому, и до Твери оставалось ещё добрых вёрст двадцать, когда ось с хрустом надломилась и, царапая слежавшийся снег, острой пикой упёрлась в сугроб, опрокидывая на снег возок.

   – Тьфу ты! – отплёвывался от снега Иван Ушатый. – Что ты, дура, на дорогу не мог посмотреть! Вот вернёмся, розог получишь! – щедро пообещал он.

   – Руку! Руку, боярин, подай, – виновато просил возничий, пытаясь вытащить Ушатого из сугроба.

Боярин Ушатый барахтался, пробовал выползти на дорогу, но увязал ещё глубже. «Грамота! – И рука мгновенно юркнула за пазуху. – Фу-ты, нечистая сила! Кажись, целёхонька. Было бы тогда от князя».

   – Вот смотри ты у меня! – опять начал сердиться Ушатый. – До дома только доберёмся, а там непременно розог отведаешь!

Боярин чувствовал, как попавший за шиворот снег растаял и холодными, липкими струйками сбегал по спине, добирался до живота.

   – Всю морду из-за тебя ободрал! – ругался боярин, а возничий виновато топтался на снегу, пытаясь ухватить Ушатого половчее за широкий ворот. Шапка боярина отлетела далеко в сторону и была похожа на ведро, торчащее из-под снега.

Наконец Иван Ушатый выбрался на утоптанный снег, а возница суетливо бегал подле, стряхивая с него белые комья:

   – Ты уж постой, батюшка, постой! Я с тебя снег спахну. – И нежно, будто поглаживал холёную лошадку, сбивал налипший снег с сытой задницы своего господина. – Шапчонка-то твоя не помялась, как есть новая, – бережно подал он бобровую шапку.

   – Как теперь? Не доедешь ведь! – ворчал боярин. – Пешком, что ли, до Твери топать?

   – Почему же пешком, боярин? Лошадка вон стоит, дожидается. Ты верхом, а я уж как-нибудь доберусь. Эка невидаль, двадцать вёрст! Доберусь! От свата, помню, добирался, двадцать пять вёрст шёл.

   – Околеешь ведь. Вон стужа какая! Ладно, ко мне коня, отсюдова недалече деревенька есть, сани попросим, а потом и дальше в путь.

   – Хорошо, боярин. Хорошо, я мигом! – весело суетился возница. – Ступай на спину. Ничего, я удержу, это я с виду такой хлипкий, а сам я крепок!

Боярин, подобрав шубу, осторожно наступил на узкую спину возницы, словно пробуя её на крепость, как рыбак пробует дно лодки, стоящей в воде, а потом закинул ногу на вороного.

   – Коня держи, коня! Уйдёт ведь! – серчал Ушатый.

   – А я держу, боярин, он подле меня, шагу не ступит!

   – Тьфу ты, чёрт! В сугроб опять едва не опрокинул! Ладно, поспешай давай!

Иван Ушатый легонько пнул коня, и вороной, как танцор перед девками, осторожно и грациозно поднял ногу, решаясь на первый шаг.

   – А я поспешаю, боярин, поспешаю! – глубоко проваливаясь в рыхлый снег, говорил возница.

Деревенька с чёрными закопчёнными трубами оказалась неподалёку – версту проехать. Ушатый остановил жеребца около крепкого сруба с большим двором и крепкими воротами. Стукнув кулаком в дверь, заорал:

–Эй, хозяин! Гостей встречай!

Забрехала хрипло собака и враз умолкла, пристыженная громким окриком. Кто-то уверенно распоряжался во дворе:

   – Ну, что пасть раззявил?! Иди открывай! Не слышишь, гость к нам!

Вслед за этим брякнул засов, нарушив ржавым скрежетом морозную тишь, и дверь отворилась.

   – Мать моя! – хлопнул рукавицами молоденький паренёк. – Никак ли боярин к нам! Батя, боярин к нам! Проходь, боярин, проходь. Застыл небось на морозе?

Из-за спины парня выплыл мужик с широченной, в полгруди, бородой.

   – Чей холоп? – ступил во двор боярин.

Мужик поклонился боярину, в густой бороде искрились снежинки, которые тотчас растаяли, превратившись в блестящие капельки.

   – А мы не холопы, – достойно отвечал мужик, – мы люди великого князя. Ему и служим. Что встал?! – крикнул мужик на отрока, который, очевидно, приходился ему сыном. – Прими шубейку у боярина.

Ушатый с возницей вошли в сени. В доме было натоплено, по всему видать, хозяин дров не жалел, в просторной горнице уютно потрескивала лучина.

   – Прошу, батюшка, проходи, – в самые ноги поклонилась боярину хозяйка – баба лет тридцати пяти.

   – Хлеб на стол и молоко, – уверенно распоряжался хозяин дома. Было видно, что здесь его слово – закон.

Стол быстро накрыли: поставили щи, пироги, в блюдах квашеную капусту, в крынках – молоко, сметану.

Боярин почувствовал, что в дороге проголодался изрядно и, благословясь, взял ложку, не спеша стал хлебать наваристые щи.

   – Как тебя звать-то? – спросил боярин, слизывая с губ приставшую капусту.

   – Георгием.

   – А по отчеству как величать?

   – Иванович... – крякнул от удовольствия мужик.

   – Баба твоя вкусные щи готовит, Георгий Иванович. – Боярин отправил в рот очередную ложку горячих щей.

   – На то она мастерица, – заулыбался Георгий Иванович. – Бабу-то, как коня, выбирать нужно. Присмотришься поначалу, какая она хозяйка. Ежели хорошо готовит, выходит, и хозяйкой доброй будет.

   – А князя своего любишь? – вдруг неожиданно поинтересовался Иван Ушатый, макая ломоть хлеба в густую сметану.

   – Князя-то... Василия Васильевича? – переспросил Георгий Иванович и замолчал, глубоко задумавшись: было видно, что вопрос этот для него не праздный и требовал сосредоточенности. – Господин он мне. Мы чернь, – что псы, своему хозяину должны быть верны. А любовь – это дело бабье!

Ушатый доел щи, совсем по-мужицки облизал ложку и бросил её на стол. Она радостно заплясала и успокоилась под ласковой ладонью хозяйки. Боярин взял стакан кислого вина и выпил его до донышка.

Разговор получался любопытный. Мужик не из простых, с хитрецой, тем интереснее с ним беседовать.

   – А воевать-то за великого князя пожелаешь?

   – Пойдёшь, куда денешься, – вздохнул мужик. – Только это не от большой любви, оторвут от сохи – и в дружину. Здесь у нас всюду поговаривают, будто бы великий князь всю Русь татарам отдал. Хану казанскому – Москву! И не припомнить ведь такого, чтобы великий князь в полоне был. Может, он там и басурманову веру принял? А кто знает! И теперь уже трудно сказать, чьи же мы холопы – великого князя или басурмана казанского. И ладно бы только эта беда, так ведь князья норовят и между собой побраниться. А ведь братья! В народе как говорят? Если брата любишь, то и Бога любишь. Стало быть, не чтят князья Бога, ежели друг на дружку войной идут.

Боярин Ушатый хмыкнул, трудно было возражать этой мужицкой правде, и не только потому, что состояла она из простых и понятных слов, подогнана и прочна, как брёвна в добротном срубе, но ещё и потому, что вёз он князю тверскому от Дмитрия Шемяки послание. И быть может, завтра этому мужику предстоит встать под знамёна.

А мужик меж тем продолжал:

   – И я, бывает, бранюсь с братьями. Старший я среди них. Шестеро нас. Бывало, по молодости и лупили друг дружку. Что поделаешь, у каждого своя правда. Но чтобы вот так, как князья, друг на друга с оружием... ни в жисть! Вот хоромины я выстроил. Кто мне помогал? Братья! И я, конечно, чем смогу, тем и отплачу за добро. А у князей всё по-иному выходит – чем больше один другому досадил, тем и радость полнее.

   – Может, ты и прав, – неожиданно для себя согласился с мужиком Ушатый.

Вот ведь как бывает – знакомы едва и неровня совсем, а слова мужика пришлись по сердцу.

Боярин Ушатый достал кошелёк, положил на стол две полтины и сказал:

   – Вот тебе за обед... лошадь купишь. Только у меня просьба к тебе есть.

–Какая, боярин?

   – Сани нам нужны, а наши в версте отсюда поломанными остались. Потом приволокёшь, починишь и себе забрать можешь.

Мужик весело подкинул на ладони монеты. Подарок его не удивил, было видно, что деньги у него водились.

   – Хоть десяток подвод могу дать, боярин. Эй, дурень, где ты там? – позвал он сына, который тотчас высунул белобрысую башку на отцовский окрик. – Помоги боярину со двора выехать.

Пурга ослабла, и выпавший снег тихо поскрипывал под сапогами Ушатого.

Возница и хозяйский сын суетливо запрягали боярину коня.

   – Ось посмотри, – махнул рукой боярин, – не разлетелась бы.