Текст книги "Окаянная Русь"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)

   – Гонцов отослали? – спросил Василий, ни к кому не обращаясь.

Но голос его был услышан сразу.

   – Отослали, государь Василий Васильевич, во все стороны отослали. Москве только день продержаться, а там и помощь подоспеет.

И когда уже не стало слышно прощального звона московских колоколов и лес тесно обступил дружину великого князя, Василий запоздало вспомнил:

   – Посады не пожгли! Забыли! Ордынцы ведь подпалят, и Кремль сгорит!

   – Может, обойдётся, государь, – попытался утешить князя Прошка. – За силой ведь едем, может, раньше ордынцев подойдём.

Покидал стольный город великий князь не из страха перед многочисленным врагом, а блага ради – ехал собирать рать с ближних и дальних земель, чтобы затем всей мощью навалиться на неприятеля.

Во все стороны разъехались гонцы скликать мужчин в войско московское, а через десяток вёрст ополчение уже догнало обоз и неуклюже бренчало оружием.

Из Углича, Коломны, Твери и иных русских городов должны подойти дружины удельных князей, чтобы влиться в великокняжескую рать.

Мазовша подошёл к Москве на рассвете. Золочёные купола маленькими солнцами сверкали под первыми лучами: Москва ещё спала и казалась вымершей. Посады были пустынны и безмолвны: ни скрипа отворяемых ворот, ни стука калиток, не слышно пения колодезных журавлей, даже собака не забрешет.

Но Мазовша знал – эта безмятежность обманчива. Острые глаза степняка уже уловили оживление на московских стенах. Здесь поджидали гостей, вот потому посады были пусты, потому не слышно голосов, потому и мост через ров уже поднят, а башни ощетинились пиками да стрелами.

Мазовша тронул поводья, и чуткий конь, слегка отступив назад, раздавил копытами «петров крест», и жёлтые лепестки осыпались в траву. С ордынского подворья к Мазовше накануне пришёл купец, который сказал, что Василия уже в городе нет. Будто бы он выехал из Москвы в сторону Галича собирать рать, говорил, что в стольной остались мать и ближние бояре. Может, и успел бы перехватить Мазовша великого князя на середине пути, да опасался, что он идёт с сильной дружиной и скорого боя не получится. Москва же представлялась лёгкой добычей.

Мазовша понимал: просто так Василия не взять, многому научил его плен. Он выставил дозоры, оградился от ордынских отрядов хорошо вооружённой армией. Слабым местом оставался город.

Сейчас важнее всего захватить Москву, не зря же он пробирался к ней долгое время оврагами и лесами, пережидал дни в безлюдных местах, чтобы подойти к городу неслышным, как тень, и навалиться на него всей силой.

Уже третий год Москва не платила дань. Это был вызов Орде. Мурзы жаловались хану, что им не оказывают прежнего почёта, какой, помнят они, был при Улу-Мухаммеде, когда он правил в Золотой Орде. Даже мужики осмелели и не спешили снимать перед эмирами шапки. Конечно, можно было подождать с получением дани, напомнить Василию, как он приходил в Орду за ярлыком, уколоть бесславным пленением – и долг был бы выплачен. Но Мазовше не давала покоя слава Тохтамыша и Улу-Мухаммеда, которые подходили к самой Москве. Он сделает то, чего не удалось обоим, – покорит город!

Мазовша сделал знак рукой, и сразу жест был замечен – к нему подскочил худощавый мурза и, целуя сапог хана, спросил:

   – Что желает сиятельный хан?

   – Нужно сжечь посады. Ветер дует как раз в сторону Москвы. Под прикрытием огня мы ворвёмся в город.

   – Слушаюсь, мой господин! – сказал мурза.

Стоило ему отойти на несколько шагов от Мазовши, как он тотчас позабыл роль раболепствующего слуги, превращаясь в грозного хозяина. Мурза прикрикнул на воинов и велел им спалить посады. Огланы в сопровождении небольших отрядов с факелами в руках разъехались выполнять волю господина.

Посады были великолепны. Деревянные строения, тесня друг друга, устремились ввысь. Невозможно было найти двух одинаковых зданий: крыши островерхие или в виде шатров. Окна украшены деревянной резьбой, а на самом верху домов – единороги и орлы, которые чутко улавливали дуновение ветра и, словно по команде, враз поворачивались в одну сторону. Мазовшу на миг заворожило дивное зрелище – степь не знала резного дела, камень всюду. А тут экое диво!

Соломенная двускатная крыша на одном из теремов вспыхнула, затрещала. Пламя неровными быстрыми ручейками побежало вниз, оставляя после себя огненные полосы и дым. Горящая смола стекала на ступени крыльца, создавая новые очаги, и огонь хозяином разбежался по деревянным балкам и стенам, застилая чёрными клубами небо. Рядом вспыхнул ещё один терем, загорелись диковинные шатры, и пламя охотно пожирало удивительную, замысловатую резьбу. Совсем рядом занялась крыша в форме шатра, на коньке которой возвышался парящий орёл.

Запахло гарью. Конь нетерпеливо перебирал ногами, его пугало зловещее потрескивание горящих крыш и клубы дыма, закрывающие небо. Но Мазовша наслаждался видом полыхающего посада. Сейчас он напоминал хищника, которому нужно сделать всего лишь прыжок, чтобы достать ослабевшую добычу. Самый отважный зверь, повинуясь инстинкту, бежит от огня, а Мазовша готов был броситься прямо в полымя, так как только огненный заслон отделял его от победы.

Некоторое время Мазовша наблюдал, как дым вором заползал в город через бойницы в стенах, а потом махнул рукой. Ордынцы ждали этого сигнала, чтобы устремиться орущей армадой к проёму стен Кремля. Шесть лет назад Улу-Мухаммед смотрел на Кремль именно с этого места. И сейчас то, что не удалось великому Улу-Мухаммеду, осуществит Мазовша.

Бой завязался у самых стен. Звенела сталь, падали убитые. Дым был настолько густым и едким, что ничего не было видно вокруг, а когда он закрывал солнце, казалось, наступила ночь.

Мазовша стоял на возвышении и видел, как его воины вплотную подошли к стенам, ещё один натиск – и они ворвутся в город. Но город, словно напившись живой воды, ожил, из брешей в стенах появились новые отряды дружинников. Казалось, и мёртвые воскресли, цеплялись за ноги нападавших.

Лицо Мазовши оставалось бесстрастным, и мановением руки он посылал к Кремлю всё новые отряды. Они таяли как снег под лучами солнца. Был момент, когда казалось, город пал, один из лучших отрядов татар проник через пролом в стене, но он так и не сумел закрепиться, и все пали, сражённые мечами обороняющихся.

Мазовша видел преимущество горожан. Они знали здесь каждый камень, каждую тропинку. Атаковали с флангов и в лоб, даже дым и тот был их союзником. Дружинники скрывались за ним, как за плотной занавесью, и атаковали татар.

Бой продолжался до самого вечера при свете пылающих костров. Всё так же остервенело матерились ратники, всё так же, призывая на помощь Аллаха, бросались на городские стены татары. И только когда темень и дым плотно взяли город в плен и он стал невидимым совсем, Мазовша повелел своему воинству отойти.

Горожане в эту ночь не спали: заделывали пробоины щитами, чинили кольчуги и панцири, в кузнице не умолкал молот – это правили мечи и другое оружие.

У пробоин в стенах застава несла караул.

Утро наступало незаметно. Сначала из ночи вырвались островерхие шатры теремов, потом неторопливо рассвет опускался всё ниже, к самой земле, освобождая из тьмы городские стены и башни.

Стены сделались чёрными от гари и копоти, местами разрушились совсем. То, что ещё вчера называлось посадами, сейчас представляло собой груду обгорелых брёвен, которые продолжали чадить едким смердящим дымом. Обожжённые псы бегали среди развалин и истошно выли. Из-за Яузы свой жёлтый краешек показало солнце, а ордынцы не торопились штурмовать город. Воевода распорядился послать лазутчиков, и скоро они вернулись. Беспечно поснимали шлемы и, упрятав мечи в ножны, запели песни.

   – Ушли! Ушли татарове! – доносилось до стен. – Пусты их шатры! Добра разного побросали. Испугались, что Василий с подмогой явится.

Народ выбежал из-за стен. Ратники, схватив в объятья лазутчиков, долго обнимали их. Радость была необыкновенной. Появился митрополит. Он нёс впереди себя икону и в осуждение бросил расшумевшейся толпе:

   – Молиться более надо! Христос за нас заступился, ему в благодарность и помолимся.

К вечеру следующего дня появился великий князь. Припозднился Василий, созывая дружины. Он сошёл на траву, постоял малость, а потом сказал:

   – Гарью пахнет... Посады супостаты пожгли?

   – Пожгли, государь, – отвечал Прошка. – Как есть, всё дотла спалили! Только чёрные головешки и торчат из земли. А ведь как строено было! Помнишь, государь, дом боярина Студня, что о двенадцати шатрах был, с фигурами разными на коньках?

   – Как не помнить!

   – Всё Улу-Мухаммед пожёг, а вот этот дом пожалел! Зело красив был, так Мазовша его спалил, только груда угольев от него осталась. Ни единого строения не уцелело. Псы в стаю сбились и как ошалелые среди пожарища бегают. Что делать прикажешь, государь?

   – Снарядить дровосеков, пускай рубят лес на избы. И не мешкать! Чтобы через неделю город стоял! Ежели своими мастеровыми не управимся, звать из других городов! – распорядился Василий Васильевич. И, явно желая утешить, добавил: – Пусть народ не унывает. Достать из княжеских запасов пять бочек вина, пусть выпьют за победу.

   – Стемнело? Аль нет ещё? – спросил Василий Московский, уперев локти в стол.

Осетровая ушица удалась, икорка была приправлена лучком и толчёным чесноком, хлебушек с тмином – так любил великий князь. А такой хлеб хорошо запивать кваском, его умеют делать в Троицком монастыре, и в трапезную монахи привозили кислое питьё специально для великого князя. Монастырский квасок великий князь любил ещё за чудодейственность, которая очищала душу, и ежели попросишь чего перед питьём, так обязательно сбудется.

   – Полдень на дворе, государь, – подсказал Прохор, которого Василий любил сажать по правую руку от себя. – Сейчас колокола звонить будут.

И точно. Едва договорил боярин, как колокола размеренно и неторопливо возвестили о быстротечности времени.

   – Квасок подай, – попросил Василий.

Прошка подвинул Василию братину. Пальцы князя крепко ухватились за медный бок. Василий уверенно сделал несколько больших глотков. Теперь самое время просить Господа. Сейчас Василий желал только одного: чтобы брак старшего из сыновей, Ивана, был не только полезным, но и приятным. Поздним раскаянием вспомнил о Марфе. Да, вместо Ивана наследником был бы другой. Искал его Василий по всем монастырям, да так и не нашёл. А сама Марфа уже год как покоится на монастырском кладбище.

Ивану исполнилось двенадцать лет, и для женитьбы он был маловат, но тверской князь Борис Александрович торопил в письмах: «Чего тянуть нам с добрым делом? Оженим Ивана, и я с помощью не задержусь!» Видно, побаивался тверской князь, что Василий сможет изменить своему слову.

Подумав, он решил дать ответ тверскому князю, что свадьбу лучше сыграть в начале лета.

Василий Васильевич понемногу приобщал сына к великому княжению. Иван под опекой опытных воевод ходил против Шемяки на Углич, откуда доставлял немало хлопот ярославским землям. Василию Московскому показалось, что сыну удастся то, что не выходило у него, однако Дмитрий бросил Устюг и по Двине ушёл от воинов великого князя. А затем перебрался в Великий Новгород.

Этот поход запомнился Ивану. Только в переходах и можешь понять, насколько велики просторы, которыми владеешь. Василий не мог видеть, как подрос сын, но, прижимая мальчика к себе, чувствовал, что плечи его наливаются силой. Иван окреп и умом, удивив отца своим рассказом о язычниках на реке Ваге, которых дружинники посекли во множестве. Взгрустнулось при этом Василию. Теперь Иван уже не так чист душой, каким оставался до своего первого военного похода – почернело сердце мальчика от увиденного, от пролитой крови. Однако Василий не жалел, что рано приобщил сына к ратному ремеслу – пусть старшой станет его глазами и привыкнет к бескрайности московских земель.

Василий тоже начинал рано: пятнадцатилетним отроком выехал в Золотую Орду просить ярлык на великое княжение у хана. Но судьба сына отличается от его собственной – земля, раздробленная на княжества, помалу собирается в единое целое. Не надо ехать Ивану к татарам за ярлыком на княжение великое, да и сама Орда уже не та – разодрали её на множество кусков, где каждый чингисид непременно видит себя наследником великого Джучи. Поднабрать бы силёнок да в открытом поле встретить татарову тьму. Да уж ладно! Чего не сделал сам, сделает сын.

А язычники – это так! Ещё и не такого насмотришься. К крови, как к хмельному, привыкнуть нужно, тогда оно и голову кружить не будет.

Василий выпил квас до самого дна. И тяжёлые капли повисли у него на усах.

Загадал желание. Теперь только молиться, чтобы сбылось.

Незаметно наступил вечер. Солнце низко повисло над полем, окрасив красным луговые травы. Василий пожелал выйти на крыльцо. Прохладный ветер остудил кожу.

   – Посады отстроили? – спросил государь.

   – Отстроили, батюшка. Как ты велел, со льготами строили. Пошлину не брали, и золото пригодилось, что ты из казны пожаловал. Месяца не прошло, а посады уже стоят! – сообщил Прохор. – Теперь они краше прежнего будут.

   – Ивана хочу видеть, пошлите за ним.

Ивана нашли во дворе вместе с боярскими детьми. Позабыв про своё великокняжеское величие, он играл в салки. Рубаха у него вылезла из-под пояса, волосы растрепались, а крест болтался у плеча. Прошка слегка пожурил пострельца и повёл к отцу. Так он и предстал перед Василием Васильевичем – запыхавшийся, с чумазым лицом. Прошка плюнул на рукав и вытер рожицу великого князя, хоть и не видит Василий, но не подобает Ивану в таком виде перед отцом стоять.

Василий нашёл руками плечи сына.

   – Жениться тебе пора, государь, – сообщил московский князь.

Ваня шмыгнул мокрым носом, а потом кулачком растёр по лицу грязь.

   – Ага.

   – Ты суженую свою видал? Ну и как она тебе? Приглянулась?

   – Худа больно, – по-солидному отвечал Иван Васильевич.

   – Ну ничего, ещё потолстеет! – вдруг залился громким смехом Василий.

Он хохотал громко, удивляя бояр, которые давно не видели великого князя в таком бесшабашном, лихом веселье. Пустые глазницы князя наполнились слезами, которые стекали быстрыми ручейками по скуластым щекам. Он никак не мог остановиться, заражая своим весёлым смехом стоявших рядом бояр. Иван оставался серьёзен, словно всё происходящее относилось к другому: заткнул рубаху за пояс, расправил княжеские бармы и стал терпеливо дожидаться, когда отец успокоится. А Василий хохотал так, словно хотел зараз отсмеяться за все годы, проведённые печальником. Запрокинув голову назад и устремив пустые глазницы к небу, он повторял одно:

   – Худа, говоришь, больно! – И вновь его сотрясал новый приступ хохота.

Бояре уже давно отсмеялись, отёрли платком бородатые лица, а Василий всё не унимался. И, наконец, успокоившись, отвечал серьёзно сыну:

   – Жаль, что не суждено мне увидеть свою невестку. Но бояре говорят, девка она красивая и добрая. На мать похожа, такие же глазищи. А у Матрёны, я помню, хороши они были. Сладится всё, сынок.

Свадьба великого князя Ивана Московского с княгиней тверской состоялась в июне. По случаю женитьбы сына Василий объявил в городе праздник. Великая княгиня Мария разъезжала по монастырям и раздавала щедрую милостыню. Не усидела дома даже старая Софья Витовтовна, повелела запрячь мерина попокладистее и увязалась вслед за невесткой. Юная княгиня Мария Московская ездила по столице в санях, запряжённых шестёркой лошадей, которую сопровождали всадницы. Московиты не привыкли к такому зрелищу – жались к стенам, отбегали в сторону, пропуская конный отряд. Никто не осмеливался смотреть девкам-охальницам в лицо, сжимали шапки и отвешивали глубокие поклоны, как перед великими господами.

Народ в городе гулял до глубокой ночи: пили вино, стучали в барабаны, плясали. Шуты и шутихи, нацепив на шею звонкие бубенцы, бегали по улочкам и веселили народ. Караульщики у городских ворот в этот день были сговорчивыми – отворили ворота, и в Москву из дальних и ближних сёл прибывал народ посмотреть на свадьбу великого князя Ивана.

Упились допьяна. Мужики вповалку лежали на базарах, где была выставлена княжеская медовуха. Стража не наказывала провинившихся кнутами, а глашатаи объявили свободу лиходеям.

Сам Василий ещё утром разъезжал по темницам и миловал узников. Ликование охватило всех, и следующее утро встретили хмельными.

Позади свадебное веселье, впереди совместная жизнь. Запропастились куда-то тысяцкий и дружка, Иван остался один. Боярыни ввели к государю десятилетнюю жену Марию Московскую и оставили молодых одних. Марья озоровато глянула на мужа из-под фаты и присела на лавку.

   – Репы хочешь? – вдруг предложил Иван жене давно очищенную жёлтую репу. – Сладкая...

   – Хочу... – пропела Марья, отложив в сторону тряпичную куклу.

Ваня грубовато ухватил куклу и бросил её в угол.

   – Хватит тебе в куклы играть! Теперь ты жена моя!

Марья хмыкнула, а потом испуганно разревелась.

   – Плохой ты! Зачем Аннушку обидел! Больно ей!

Иван накинул нагольную шубу и вышел в сенцы. У дверей караулили двое постельничих. Бояре, заприметив юного князя, заулыбались:

   – Марья Московская хнычет? Что, жёнки испугался? А ты лаской её, государь, возьми. Сильничать здесь ни к чему! Так оно лучше будет, это тебе не по лесам рыскать.

   – Шапку с головы долой, когда с государем говоришь! – взвизгнул рассерженно Иван.

Боярин охотно подчинился юному князю, опасаясь в дальнейшем заиметь в нём грозного врага.

Иван вернулся в горницу. Марья уже утёрла нос и глаза и качала куклу на коленях.

   – Я государь-муж, а ты жена моя! – сказал двенадцатилетний великий князь. – Иди сюда и рядом сядь. Теперь нам всю жизнь так быть.

Всю ночь в комнатах государя горели свечи – таков обычай. Гости улеглись, а банщики растапливали печи, чтобы с утра жених мог отправиться в баню.

Государю не спалось. В последний год сон Василия Васильевича стал беспокойным. Он мог подолгу лежать на ложе, прикрыв рукой пустые глубокие глазницы, и не забыться до самого утра.

   – Прохор! Прошка! Где ты там?!

Прошка был рядом с государем, встрепенулся ото сна и отозвался со своего места:

   – Я здесь, государь! Чего изволишь?

Государь вытянул руку, и пальцы его коснулись жёсткой бороды боярина.

   – Прохор Иванович, ты был со мной с самого начала. Ты помнишь, как я ездил со своим дядей Юрием Дмитриевичем в Золотую Орду на суд к Улу-Мухаммеду?

   – Да, государь.

   – Тогда князь Юрий признал меня своим младшим братом. Помнишь ли ты, как я потом лишился княжения и Юрий занял московский стол?

   – Как же такое забудешь, батюшка?! Но, слава Богу, он же и одумался, вернул тебе стол, когда его сыновья убили его любимого боярина за то, что тот надоумил тебе удел передать.

   – Всю жизнь я воюю, сначала с дядей, потом с братьями своими двоюродными – Васькой Косым и Дмитрием Шемякой... Последний меня глаз лишил. Только с Дмитрием Красным мы были дружны. А другой мой брат, Иван Можайский? Без конца от меня к Шемяке бегал. Уделов ему не хватало. А невдомёк, супостату, что от своего отрывал!

   – Знаю, знаю, государь, про всё ведаю.

   – Вот что я тебе скажу: не хочу, чтобы сын мой в междоусобицах жизнь проводил. От Дмитрия всего можно ожидать, если бы не иерархи, так и сыновей моих сгубил бы! Только что бы он ни делал, я всё равно московским князем остаюсь. Не может быть двух Божьих избранников, тесно им станет. Однако не хочет Дмитрий этого понимать, вот поэтому новую смуту затеял. К королю Казимиру за помощью обращается. В грамотах пишет: ежели он поможет вернуть ему московское княжение, тогда из собственных рук передаст Рязань и Великий Новгород! Вот такие дела! Мало ему ссоры со своим старшим братом, так он ещё и Ванюшу в войну втянуть собирается. Что же это за брат, от которого только одно лихо и ведаешь! Вот я и спрашиваю тебя, Прохор Иванович, нужен ли мне такой брат?

Прохор узнавал в князе прежнего господина. Теперь это был не тот сломленный бедой человек, каким он застал его сразу после ослепления, унизительно выпрашивающий у Дмитрия жизнь; и не тот монах в смиренном одеянии, каким увидел его в Угличе. Перед ним был дерзкий, властолюбивый князь, который однажды поднял на рогатину медведя, чтобы ещё раз убедиться в своей исключительности.

Много всего выпало на долю Василия: раннее княжение, которое он принял в свои руки сразу после смерти отца; унизительные просьбы; позорное пленение; страх быть изгнанным из собственной отчины; потеря зрения, участь узника.

Но так ли уж князь слаб, как это могло показаться когда-то?

Слепцом Василий собирал в Вологду бояр со всей Руси в надежде, что когда-нибудь удельный северный город поднимется до стольного. Вологодский князь Василий терпеливо дожидался пожалования Дмитрия и его прощения. Он не хотел сдаваться, даже будучи слепцом, и ходил против недругов в походы. Василий никогда не был раздавленным. Он, подобно помятой траве, распрямлялся всякий раз.

И сейчас Василий задумал нечто необычное.

   – Я хочу сыну сделать свадебный подарок, – продолжал Василий Васильевич. – Я желаю, чтобы его княжение протекало безмятежно. Это можно сделать только одним путём... – Дыхание у Прошки перехватило, он уже догадывался, к чему клонит великий князь. Прохор сделал судорожный глоток, и пламя свечи качнулось, осветив тёмные глазные впадины на лице Василия. – Умертвить Дмитрия Шемяку! Меня не интересует, как это будет сделано, важно, чтобы галицкого князя не стало!.. И чтобы имя моё, как и прежде, оставалось незапятнанным.

   – Слушаюсь, государь, – отвечал Прохор, заглянув в тёмные глазницы Василия. – Позволь сказать слово.

   – Говори.

   – Ждал я этого часа, а потому в окружение Дмитрия своих людей поставил и жалованье им щедрое платил. Только не мог я на это пойти без твоего благословения.

   – Говори дальше.

   – Повар Дмитрия Юрьевича мной за большие деньги куплен. Подговорить его нужно – и не станет твоего брата.

   – А ежели посадник про то догадается? Виданное ли дело, чтобы на Новгородской земле князь галицкий помирал!

   – Посадника я знаю, государь. Когда ты в опале был, то я в Новгороде при его дворе жил. Да он и сам Дмитрия не любит. Даже привечать не хотел и, если бы не тысяцкий, выгнал бы взашей!

   – Хорошо. Поступай, как задумал.

На улице светало. Дворовые готовили столы по чину, и их быстрые шаги то и дело раздавались за дверью.

Умолкли скоморохи. На посадах не слышно разудалых голосов. Москва затихла, чтобы через час проснуться и продолжить своё буйное веселье.

Праздник ещё не закончился.

Софья Витовтовна скончалась на восемьдесят втором году. Умерла тихо, в окружении многочисленных боярышень в своём любимом дворце недалеко от Москвы.

Эта смерть никого не застала врасплох. Княгиня почти не покидала своих покоев, а если и выезжала, то на это был особый случай: ездила на богомолье раздать у соборов милостыню. И, глядя на её фигуру, всё больше горбящуюся и всё ниже склоняющуюся к земле, на вдовьи наряды, которые она носила без малого тридцать лет со дня смерти мужа, на покрытое сетью глубоких морщин лицо, невольно думалось: если смерть и имеет облик, то она должна быть именно такой.

Хоть и была Софья дочерью великого князя литовского, но, выйдя замуж, приросла душой к Русской земле, потому и православие для неё не было в тягость.

Хоронили Софью Витовтовну без особой пышности, так повелела в своём завещании княгиня. Отпели покойную в Благовещенском соборе, а потом крепкие чернецы, подставив плечи под домовину, понесли её к последнему пристаницу – в усыпальницу князей.

В этот день милостыня была особая – пятаки, завёрнутые в цветные лоскуты, раздавали на папертях и базарах, в церквах и на узких улочках. Словно княгиня последним подношением хотела искупить незамоленные грехи.

Василий шёл за гробом, опираясь на плечо Ивана. Проститься бы с матушкой, посмотреть в последний раз на её лицо, да глаз лишён. И от этого скорбь казалась ещё тяжелее. Коснулся сын губами прохладного лба Софьи и отошёл в сторонку. Пустота одна. Нечем её заполнить. Всегда у него была одна дорога – к дому! Туда, где дожидалась его матушка, теперь есть ещё и другая – на погост.

Панихида надрывала душу, но слёз не было, как не бывает их у стариков, проживших трудную жизнь. Василий ещё не стар, но пережил столько, что хватило бы на нескольких старцев.

Уложили Софью Витовтовну бережно в могилу, вниз положили лапник. Чернецы насыпали над ней холмик.

Пахло ладаном, а архиерей тянул: «А-лиллу-йа!»

Новгород уже не внимал просьбам Дмитрия Юрьевича. Бояре отказали ему в помощи, а посадник не хотел видеть галицкого князя в своём доме. Об опале сразу узнали и горожане. Не осталось у новгородцев былого почтения во взгляде, не каждый снимал шапку, заприметив издали великокняжеские бармы Дмитрия.

Дмитрий Юрьевич чаще проводил время в своих хоромах. Редко выходил на улицу. Избегал вече, где новгородцы, невзирая на чин, высказывались прямо. Говорили: как станет московским князем, так разгонит новгородскую вольницу, а сейчас приходится его терпеть, раз пришёл с покаянием и с протянутой рукой.

Не было рядом плеча, на которое можно в горе опереться. Новгородские полки, ещё год назад верившие в удачу Дмитрия Юрьевича, теперь разбрелись, напуганные нарастающим могуществом Василия Васильевича. Велика Русская земля, а только она тоже имеет границы, и податься князю Дмитрию было некуда!

Разве что к королю Казимиру? Покаяться перед ним да выпросить какой-нибудь клочок земли на границе с Русью, чтобы было место, где умереть. А так сгинешь безвестно в далёких краях, и могилу никто не найдёт, не поклонится ей.

А тут ещё Васька шлёт гонцов в город и велит посаднику гнать галицкого князя с Новгородской земли взашей. Того и гляди, ввалятся в хоромы дюжие молодцы, повяжут руки и приволокут на суд к великому московскому князю. Вся земля против него ополчилась, не с руки сейчас Новгороду ссориться с Москвой, которая то и дело грозит: «Если не послушаешь нас, напустим татар на вашу землю!» А татар новгородцы боялись, пускай не сходились с ними грудью в бою, но о силе их знали. Оттого и дружбу с ордынцами ценили: не раз вместе ходили супротив Казимира, а бывало, что досаждали и Москве.

На прошлой неделе прибыл из Москвы гонец, сообщил о смерти великой княгини Софьи Витовтовны. Забрала грешницу земля. Сколько бед через неё выпало, не упомнить всего! И кто, как не она, бросила камень раздора, когда посмела снять пояс с Василия Юрьевича на свадьбе у своего сына. Она и боярина Всеволожского подговорила, чтобы тот перетянул мурз на сторону малолетнего сына, когда он с Юрием Дмитриевичем на суд в Орду поехал. Обещала княгиня женить сына на его дочери. Слукавила Софья, а потом и глаз его лишила. От великой княгини лихо шло, от неё, старой ведьмы! Если бы прибрал её чёрт на несколько годков раньше, может, не сидел бы сейчас в тесных хороминах, а правил на московском столе. Грешно плохо думать о покойниках, но Софья Витовтовна злыдня была отменная. При малолетнем сыне распоряжалась в его вотчине, как у себя в девичьей. Даже лицо своё бесстыжее не стеснялась простолюдинам показывать. Эх, гореть ей в аду!

И чем больше находился Дмитрий в Новгороде, тем хуже он чувствовал себя в городе, а мурованые хоромины теперь казались ему темницей. То ли дело Галич! В родной вотчине и изба по-особому сладко пахнет.

Дмитрий поднялся, горло пересохло, самое время смочить его белым вином. Налил себе из кувшина, выпил. Сделалось веселее. Теперь, как холоп, сам себе вино наливаешь, а бывало, утречком выглянешь в сени, там уже бояре толкутся и ждут, когда государь пробудится. Одеваться надумаешь, так один боярин сапоги держит, другой рубаху нательную спешит подать, третий суетится рядом. Разбежались все! Раньше без позволения князя бояре даже в вотчину свою не отъезжали. На коленях вымаливали для себя блага разные, а сейчас, пока до Великого Новгорода добрался, всех бояр лишился, один только Иван Ушатый остался. Знает, бестия, что не сумеет простить Василий Васильевич измены – в темнице и порешит!

   – Иван! Боярин! – кликнул князь Ушатого. – Где ты?

   – Я здесь, государь, – отозвался боярин, низко кланяясь, как будто Дмитрий не растерял своего величия, а был по-прежнему могущественным князем, сумевшим соперничать на равных с великой Московией.

   – Ходил ли ты к посаднику?

   – Ходил, государь, – отозвался Иван со вздохом.

   – Что же он сказал тебе?

   – Сказал, что всё обговорено, нечего к старому возвращаться. Пусть, говорит, князь живёт в Новгороде, никто его отсюда не выгонит, но ратников своих не даст. Так и сказал, нечего в пустых распрях новгородскую силу тратить.

   – Вот оно как повернулось... Ладно, придёт время – и это ему вспомнится.

Вот он, этот вольный Новгород! В какую сторону хотят, в такую и воротят. Недаром у них земли поболее, чем у Москвы. Края побогаче будут и со всего Севера пушнины понабрали. Думают, золотом откупятся. Не выйдет!

   – Только ты, Ванюша, у меня остался. Все меня бросили! Когда сильным был, то всем был нужен, а как мощь подрастерял, уходить стали, народец рыло в сторону воротит. Только рано они меня похоронили. Я ещё поднимусь! Смерчем над Москвой пролечу! Я заставлю их о себе вспомнить, придёт ещё мой срок! А бояр, которые меня оставили, до себя не допущу. Они за богатым жалованием тянутся. Только хватит ли им Васькиного добра? Попомните ещё меня, когда я московским государем стану. Где же это видано, чтобы на стольном граде слепец сидел! – Дмитрий задыхался от злобы. – Сами придут на Москву меня звать!

   – Может, ты отобедать, государь, пожелаешь? – спросил боярин. – Ведь вторые сутки не ешь.

   – Кусок в горло не идёт, – честно признался Шемяка. – Ладно, пускай несут.

Накрыли стол: птица да хлеб. Бывали времена, когда Дмитрию во дворец доставляли в бочках с Волги огромных осётров, иной раз белужьими языками объедался. Чего только на столе не стояло: и спинки осетровые, и икра красная, солонина, лебеди жареные, яблоки мочёные и вишни в патоке, потроха лебяжьи и почки заячьи, куры жареные, мясо вяленое с чесноком. Да дюжину приборов ещё сменят! А стол был таков, что и глазом не охватишь. А сейчас, подобно мужику дворовому, не в трапезной потчуют, а в подклети тесной.

Шемяка отломил хлеба. Съел его. Даже вкуса не почувствовал. Запил пивом.

   – Ты бы, государь, курочку взял, – посоветовал боярин Ушатый.

Шемяка взял курицу, так же лениво откусил, пожевал.

   – Пересохло что-то в горле, – пожаловался Дмитрий.

Он взял с подноса чашу с вином, чтобы запить сухой кусок, однако не удержал, и вино, заливая ему кафтан, полилось на пол.