Текст книги "Окаянная Русь"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

Из леса раздался протяжный звук трубы. Зверь поднял голову и долго прислушивался к незнакомым звукам. Это была опасность, и тур неторопливо, словно не хотел уронить своей царственности, пошёл прочь с поля. Звук приблизился и теперь раздавался с той стороны поля, где намеревался укрыться тур. Бык остановился, поводил из стороны в сторону огромными рогами, а потом лёгкой трусцой поспешил в обратную сторону. Пение трубы становилось особенно громким – тур уже слышал, как к нему пробирались загонщики князя: ломались ветки, трещали сучья и мелко звенел бубен.

Оставался единственный путь – через поле! Туда, где стоял человек.

Князь спрыгнул с коня и приготовился к встрече, он смело шёл вперёд, и это бесстрашие насторожило зверя. Тур ускорил шаг, пытаясь избежать столкновения, но человек приближался: звучание труб становилось всё настойчивее и продолжало гнать его к человеку. И тур побежал прямо на князя. Он гордо поднял свою огромную голову, готовый к бою с этим маленьким существом. Дмитрий различил в густой тёмной шерсти крошечное белое пятно у основания шеи. Шемяка остановился, сжав в руках рогатину, терпеливо дожидался зверя, и, когда до тура оставалось несколько саженей, Дмитрий размахнулся и с силой, с диким криком метнул рогатину прямо в белое пятно. Калёный острый наконечник распорол толстую кожу, с хрустом, сокрушая позвонки, застрял в теле зверя. Зубр мотнул головой, пытаясь избавиться от рогатины, замер на мгновение, а потом завалился на бок.

Подъехал боярин Ушатый и, изумлённо разглядывая поверженного тура, пробасил:

   – Хорошо бросаешь, князь. С первого раза одолел, а зверь-то огромный! Мы уже с самопалами стояли, вдруг на тебя кинется. Помнишь, как в прошлом месяце из дворни твоей Игнатку-загонщика на рога поднял? Этот самый и будет, я его по белому пятну на шее признал.

   – Гонец из Кремля прибыл? – спросил как ни в чём не бывало князь.

   – Прибыл, государь, – ответил Ушатый. – Старцы уже все собрались и тебя ждут.

   – Хорошо. – И, отыскав глазами коня, который, потряхивая длинной гривой, пощипывал траву, свистнул. Конь, услышав хозяина, радостно заржал и рысью поскакал на зов.

Дмитрий Юрьевич собрал старцев в своих палатах. Рядом с собой посадил митрополита Иону. Прочим хватило места на лавках.

   – Вот зачем я вас позвал, святые старцы. – Шемяка поднялся, не смея говорить сидя в присутствии старцев. – Знаете ли вы, сколько обид причинил мне Василий, младший брат? Но я зло на него не держу и отправил в Углич в свою вотчину. Слишком отходчив я и добр. – Он посмотрел на Иону. Старцы молчали. – Вот я позвал вас посоветоваться... отпустить Василия или придержать? Как вы решите здесь, так и будет. Не хочу, чтобы крепло его зло супротив меня, и не желаю воевать. Не хочу, чтобы он зарился на Москву, на мою отчину, которая принадлежит мне по праву, как старшему брату! Что вы скажете на это, святые отцы?

Поднялся Иона. Видом чернец, месяц назад он отказался от сакоса[47]47
  Сакос – архиерейское облачение, надевается поверх подрясника.


[Закрыть], и, если бы не митрополичий крест, не сказать, что владыка.

   – Я тебе и раньше говорил, князь, что ты не по правде живёшь. Меня осрамил. Ведь обещал же ты князя выпустить, а сам деток его в Углич запрятал! Отпусти, отпусти их, князь! Ты же честное слово давал!

Поднялся игумен Симонова монастыря отец Савва. Князь знал его, помнил, как тот дёргал его в отрочестве за уши, уличая в проказах.

   – Негоже, князь! Епитрахиль испачкал и нас всех во грех великий вогнал! Отпусти Василия. И мы с тобой пойдём, как один грех со своей души снимать.

Князь молчал, примолкли и старцы, и тут Дмитрий увидел на своём кафтане бурые пятна. «Откуда? – испугался князь. – А что, если старцы подумают, что это кровь Василия?!»

И Дмитрий, прикрывая рукавом на груди бурые пятна, сказал:

   – А если Васька возомнит, как и прежде, себя старшим братом, что мне тогда ему ответить?

   – Василий-то слепой! Какое зло тебе может причинить слепец, князь? Да ещё малые дети? Побойся Бога, князь Дмитрий, если не веришь, то возьми с него крестное целование, что не посмеет воевать супротив тебя. Да и мы его от греха отведём.

Дмитрий Юрьевич скрестил руки на груди, но ему всё равно казалось, что владыка видит пролитую кровь. Интересно, о чём они сейчас думают? И Дмитрий вспомнил, как по лицу Василия текла тягучая сукровица, а потом брызнула кровь, и братов голос, который заполнил собой весь двор:

«Дмитрий, будь ты проклят!»

Может, кровь на кафтане – это проклятие, которое послал ему Господь?

   – Хорошо, старцы, я подумаю. Дайте мне время до Корнелия святого.

Однако князь размышлял недолго, и уже на Семёнов день он отправил гонцов в монастыри и к святым пустынникам с вестью, что готов отпустить Василия и даже дать ему вотчину в кормление.

На Рождество Богородицы в Москве собрались иерархи, покинув свои пустыни, в стольную явились старцы.

Москва давно не помнила такого торжества – владыки, заполнившие Успенский собор, были в золотых одеждах, звучало песнопение, торжественно гудели колокола. Народу перед собором собралось больше обычного – нищие протискивались вперёд, ожидая выхода князя и щедрого его подаяния, юродивые сидели на паперти, надеясь на снисхождение и внимание владык. И когда в дверях церкви показался князь, толпа возликовала. Дмитрий взял из короба горсть монет и высыпал их на головы собравшихся, потом швырнул в толпу ещё горсть и ещё.

   – Еду я к брату своему Василию, – произнёс он, стоя на ступенях собора. – Прощения просить у него буду. И вы меня простите, люди московские, если что не так было. Не по злому умыслу поступал, а во благо.

Людское море, как волна, схлынуло, и князь ступил на землю. Следом за государем шёл митрополит Иона, архиереи, а уже затем длинной вереницей потянулись пустынники, священники. Не помнила Москва такого великолепия. Отвыкла от праздников. Ошалев от роскоши и золота, московиты нестройно тянули:

   – Аллилуйя-а!

Исход из собора напоминал крестный ход, только у князя не было креста и в покаянии он тискал в руках шапку. Не прошла для Дмитрия ссора с братом бесследно, в густой чуб вкралась седая прядь. На щеках кривыми шрамами застыли морщины. Чёрные люди не смели смотреть на непокрытую голову князя и опускали глаза всё ниже, подставляя под его скорбный взор ссутуленные спины. Князь прошёл через ворота, посмотрел на купола, на звонницу Благовещенского собора, на звонаря в чёрной рясе, что бесновался под самой крышей, отзванивая прощальную, и, махнув рукой, пожелал:

   – С Богом!

В Угличе Дмитрия Юрьевича уже ждали. Ребятишки весёлой толпой высыпали за ворота, юродивые и нищие сходились в город со всей округи в надежде занять лучшие места перед собором и в воротах. А навстречу князю в парадных доспехах выехал воевода с дружиной.

Василий в этот день в церковь не ходил, хотел сохранить силы для беседы с братом. С утра его нарядили в белую нарядную сорочку, сам он пожелал надеть красный охабень и стал ждать. Что же ещё такого надумал Дмитрий? Может, с Углича убрать хочет? Запрет где-нибудь в темнице да там и заморит тайно.

Мария бестолково суетилась по терему, и великий князь всё время слышал её назойливый шёпот:

   – Спаси нас, Господи! Спаси...

Василий прикрикнул на жену, но тут же одёрнул себя: «Чего уж там! Намучилась она со слепцом, а ещё боязнь за детей, того и гляди, как цыплят, задушат! Только на милость Божию и приходится уповать».

Великий князь слышал, как звонят колокола, радостно и бестолково возвещая о том, что к Угличу подходит московский государь. За окном слышались восторженные крики.

Горько сделалось князю. «Вот так тебя совсем недавно встречали, когда был великим московским князем. Коротка людская память, года не прошло, а уже всеми забыт!»

Василий думал, как ему встретить брата: сидя за столом – слепому простится – или подняться и отвесить поклон?

Всё слышнее становились крики – Василий догадался, что Дмитрий шёл по городу.

   – Детей приведи, – нашёл князь руку княгини, – пускай с дядей своим поздороваются.

   – Хорошо, государь, – отвечала жена, высвобождая холодные пальцы из жаркой ладони Василия.

–Все здесь? – спросил князь.

   – Привела, Василий. Ты подойди, Ванюша, к отцу, а Юрия я на руках подержу.

   – Под иконой встанем, может быть, заступница Божья Матерь поможет нам. Авось помилует нас Дмитрий. Смирился ведь я! Так упал, что и не подняться.

Василий вспомнил про недавний приход Прошки Пришельца. Может быть, кто и дознался и Дмитрию Юрьевичу донёс. Вот он и явился в Углич с иерархами учинить Василию Васильевичу суд, что посмел против воли старшего брата пойти.

В горницу вбежал дворовый слуга и, дрожа от возбуждения и страха, предупредил:

   – Дмитрий Юрьевич со старцами в палаты входит!.. Сейчас сюда пожалует!

Василий Васильевич степенно поднялся, крепко ухватил за плечо Ивана и терпеливо стал дожидаться Юрия. Вот если бы сразу всех порешил, а то ведь мучить начнёт. Ну и досталась же судьбинушка!

Услышал, как скрипела лестница под тяжестью идущих, и этот скрип с каждой минутой становился всё отчётливее.

Распахнулась дверь, Василий почувствовал это по лёгкому ветерку, и Мария испуганным голосом вскрикнула:

   – Свечи загасило, примета плохая!

Затем князь услышал голос Дмитрия:

   – Здравствуй... брат Василий. Чего молчишь? Или гостю не рад? Да и не один я к тебе пришёл, а с владыками. Что же ты нас в горницу не зовёшь и в дверях держишь?

   – Это я у тебя в гостях, Дмитрий, – осевшим вдруг голосом произнёс Василий. – Проходите... что же вы у порога томитесь?

   – Дай я на тебя посмотрю, брат. – Василий почувствовал, как крепкие ладони Дмитрия ухватили его за плечи, на щеках уловил его тёплое дыхание.

   – Наказывать меня приехал, брат? – спросил Василий Васильевич.

   – Нет, Василий, прощения я у тебя пришёл просить. Каюсь я о содеянном. Сон мне снился – и я в образе Каина, хочешь, я на колени перед тобой встану, только сделай милость, прости меня, Василий Васильевич!

   – Ну что ты! Что ты, Дмитрий Юрьевич, – растрогался великий князь. – Ни к чему это.

Иерархи стояли за спиной, молчаливо внимая разговору князей, уйти бы им сейчас, но опасались, что могут нарушить беседу братьев.

   – Как же я посмел лишить тебя счастья видеть образ Божий! – каялся Дмитрий. – Хотел я возвеличиться над братьями своими, стать старшим среди равных, а потому и на московский стол позарился. Казался он мне слаще любого пития и дороже золота! Простишь ли, брат, грех мой окаянный?

Василий обрубками пальцев шарил по лицу брата и вдруг почувствовал, что оно мокрое. Плачет, видать.

   – Знаю, почему на тебе охабень красный, – продолжал Дмитрий. – Он кровью залит, что из очей твоих текла. Отпусти же мне этот грех, Василий Васильевич!

   – Не надо, брат, не надо, – смилостивился великий князь. – Ещё и не так мне надо было пострадать за мои грехи перед тобой и всем народом. Разве это не я привёл татар на нашу землю? Разве это не я хотел погубить христиан? Всё вот этими руками содеяно! Большего наказания я достоин, брат мой! Смерти ты меня предать должен был. А ты милосердие своё показал. Это ты прости меня, Дмитрий Юрьевич.

Из пустых глазниц Василия текли слёзы и капали на рыжеватую бороду.

   – Что ты! Что ты, брат! – обнял Шемяка Василия, дивясь его смирению. Вот ведь как его поломало! Расчувствовались и старцы, будто прячась от солнца, подносили рукава к глазам. – Вологду я тебе даю в отчину.

   – Спасибо, Дмитрий Юрьевич, не оставил ты меня своей заботой.

Чуть нахмурился Дмитрий Шемяка – Василию ли благодарить за Вологду, когда он правил землёй Московской. Но пустые глазницы Василия были устремлены в никуда. Не увидел Дмитрий на лице брата лукавства.

   – А как Иван подрастёт, так я ему городок в кормление пожалую, – пообещал Дмитрий Юрьевич. – Только слово ты мне дай, Василий, что не будешь более искать великого московского княжения!

   – Даю, брат, даю! Ещё и крест поцелую!

   – Грамотку бы написать об том, здесь и иерархи стоят, слова твоего ждут.

Не отболели ещё глаза Василия, и вместе со слезами на красный охабень закапал гной.

Василий вытер гной и позвал:

   – Дьяк!

И этот голос, не сломленный даже страшными мучениями, напомнил Дмитрию, что перед ним прежний Василий. Подошёл дьяк, оробевший от присутствия множества иерархов и двух великих князей:

   – Здесь я, господарь!

Хоть и не видел более Василий, а согнулся дьяк перед князем Василием так низко, что растрепался чуб, едва не касаясь пола.

   – Пусть иерархи свидетелями будут... Обещаю пред Господом нашим Иисусом Христом, пред святителями и всем честным народом, что буду чтить всегда Дмитрия Юрьевича как своего старшего брата, как великого московского князя... Клянусь, никогда не буду добиваться великого московского княжения. Всё... старший брат мой. Дьяк, где ты? Икону подай и крест... целовать буду.

Дьяк сходил за иконой и бережно отдал её в руки Василия. Икона была старая, по всему видать, византийской работы, мелкая паутинка трещинок покрывала лик Спасителя, который тоже почернел. Вот и догадайся от чего: от времени или от грехов людских. А может быть, и от того и от другого. Василий поднял икону и дотронулся до неё сухими губами и почувствовал прохладу, исходившую от образа, она, казалось, тотчас разошлась по всему телу. Вместе с прохладой в Василия вселился покой.

   – Обещаю тебе, Дмитрий Юрьевич, почитать как старшего брата и на московский престол не зариться.

   – Хватит вам грызться, как псам бездомным, – услышал Василий голос Ионы. – Пусть же это будет началом большого мира. Что же вы стоите? Братину братьям несите! – на радостях вскричал Иона.

Священники охотно расступились, когда в горницу вошёл боярин, в руках он нёс медную братину, до самого верха наполненную белым вином и, стараясь не расплескать, протянул Дмитрию Юрьевичу.

   – Брату поначалу, – сказал Шемяка.

Василий взял братину и стал пить, глотал жадно, слегка причмокивая губами. Пил так, словно хотел залить всё то зло, которое, подобно цепким сорнякам, разрослось между братьями. И, утолив жажду, отстранил от себя братину. Дмитрий бережно принял её из братовых рук. Он пил осторожно, словно опасаясь уронить даже самую малую каплю вина. Пил небольшими глотками, переводил дыхание и снова припадал к братине, а когда вино иссякло – посудина полетела на пол, весело позванивая, потом закатилась в угол и умолкла. Может, потому эта чаша и называется братиной, что переходит в застолье от одного брата к другому, связывая их судьбы воедино. И этот глоток вина – доверие между братьями, а если оно и будет испоганено ядом, то помирать братьям вместе. Этот глоток, что целование чудодейственной иконы.

Трезвон. Радостный, светлый.

   – Давай, брат, обнимемся.

Шемяка, широко раскинув руки, двинулся к Василию, обнял за плечи и почувствовал, как исхудало его тело. И Василий, уже не в силах сдержать рыдания, заплакал на груди брата... и своего палача.

Вечерело. В воздухе стояла лёгкая прохлада, и он был особенно чист. Дыхание осени чувствовалось всюду: в пожелтевшей траве, в деревьях, чьи кроны в эту пору занялись багрянцем. Стояли последние тёплые денёчки. Природа насторожилась, чувствуя перемену, и даже маленький ветерок не тревожил благодатную тишь. Недели не пройдёт, как осенний ветер, злой и колючий, сорвёт одеяние с деревьев, оставив их бесстыдно голыми. Ветер взберётся на вершины крон, где насильником начнёт выкручивать ветви-пальцы, ломать хрупкие сучья, подобно палачу, который в темнице ломает кости несчастной жертвы, надеясь вырвать из её уст признание. Деревья заскрипят, и этот стон наполнит весь лес.

Шемяка был один. Пир, устроенный им в честь примирения с братом, теперь был в тягость. Выпил две чаши вина, голова закружилась, и, сославшись на усталость, великий князь пошёл в свои покои. Через темноватые окна он видел, как веселился во дворе народ. Чёрные люди поскидали шапки и, подперев ладонями бока, пустились в пляс. Мужик-берендей, потрясая бубном, потешал собравшуюся толпу, гримасничал, дразнил бояр. Люди ухмылялись в бороды и обиду не держали, праздник был общий, и потому потешаться можно безнаказанно.

Зажгли факелы. Жёлтый свет отодвинул темноту далеко за княжий двор, оставив перед палатами разодетую и разгорячённую выпитым вином толпу. Яркие блики весёлыми зайчиками прыгали на лицах собравшихся. Мужик-берендей скоморошничал: весело приставая к девкам, за рукава тянул их в круг, а те, стыдливо отмахиваясь руками, спешили спрятаться подальше, в толпу.

   – Государь, – тихо окликнул Дмитрия чей-то голос.

Он вздрогнул и повернулся к двери. У порога стоял боярин Руно. Шемяка нахмурился, не хотелось сейчас вступать в разговоры, но спросил приветливо:

   – Что хотел, Степан?

Боярин Степан Руно был из московских бояр, ещё дед его служил Дмитрию Донскому. Сам же он одним из первых принял сторону его внука, Дмитрия Юрьевича. Во многом этот поступок и определил выбор остальных боярских фамилий, которые тоже приняли сторону Шемяки.

   – Пришёл я проститься с тобой, – тихо начал Степан. – Василий Васильевич сейчас вотчину получил, хотелось бы мне при нём служить. Дед мой служил его деду, я бы хотел послужить его старшему внуку.

Сдержался Дмитрий, напомнить хотел, что никто его не неволил, когда он переходил к нему на службу, подавив в себе раздражение, князь отвечал:

   – Ты человек вольный, боярин! Кому хочешь, тому и служишь. Что я тебе могу сказать?.. Прощай!

Дмитрий отвернулся к окну и продолжал наблюдать за тем, как веселил народ берендей. Он уже скинул с себя рубаху и павой шёл по кругу, застенчиво, будто девица на выданье, прикрывал лицо. Народ падал со смеху, взирая на чудачества мужика, а он уже приосанился и степенной поступью стал походить на боярина, и дворовые люди, смеху ради, ломали перед шутом шапки. Неожиданно веселье оборвалось, и Дмитрий увидел, что бояре под руки выводили на двор Василия. Хоть и не мог он увидеть оказанных ему почестей, но головы слуг склонились до самой земли, и Шемяка понял, кто во дворе настоящий хозяин.

Степан Руно продолжал стоять. Не так он хотел проститься. По-людски бы! Обнял бы его князь напоследок, пожелал доброго пути, сказал слово ласковое, а теперь гляди в его спину. Руно неловко переминался с ноги на ногу, половицы протяжно заскрипели под ним, а Дмитрий, повернув злое лицо к боярину, прошептал:

   – Пошёл прочь, ублюдок сраный, пока во дворе розгами тебя не отодрали!

   – Спасибо за милость, князь, – не то съязвил, не то обрадовался боярин и, отворив дверь, ушёл в темноту.

И недели не прошло, как приехал Василий в Вологду, а весть о его прибытии уже разошлась по всем окраинам. Московские бояре били челом Василию Васильевичу и просили службы. Вологодский князь принимал всех, и скоро его двор стал напоминать боярскую московскую думу. Со стольного города в Вологду съезжались знатные вольные люди, чьи предки ещё служили Калите. Казалось, они только и ждали, когда Шемяка выделит Василию Васильевичу вотчину, чтобы съехать из Москвы и служить опальному великому князю. Василий принимал их ласково, не напоминая о предательстве.

Вологда строилась: бояре рубили терема, и лес отодвинулся далеко от городских стен. То там, то здесь раздавались звуки топоров и пил, и мастеровые правили степы, лихо оседлав брёвна, подгоняя их одно к другому. Походило на то, что Василий обосновался здесь надолго, и часто его можно было увидеть в сопровождении челяди, размеренно вышагивающего на утреннюю или вечернюю службу. Впереди всегда шёл старший сын, он был поводырём, и крепкая беспалая отцовская ладонь сжимала плечо Ивана. Великая княгиня Мария была на сносях, шла тяжело, поддерживаемая боярышнями и мамками под руки. Иногда она останавливалась, чтобы передохнуть, и бабы закрывали её платками, спасая чрево от дурного глаза.

Тихо было в Вологде. Прохладно. Только иногда эту тишь вдруг нарушал колокольный звон. Это значило, что в Вологду к Василию на службу ехал ещё один знатный боярин. Так князь вологодский отмечал победу над московским князем Дмитрием Юрьевичем, прозванным в народе Шемякой.

Василий Васильевич часто уходил на соколиный двор. Он мог подолгу сидеть здесь, слушая ровное клекотание гордых птиц. Конечно, он не выезжал теперь на соколиную охоту, как это бывало раньше, не мог порадовать себя метким выстрелом – глазницы князя были пусты. Но руки его оставались по-прежнему крепкими и помнили тепло убитой дичи. Василий просил принести ему сокола и, запустив обрубки пальцев в мягкий пух, ласкал птицу, как если бы это была желанная женщина.

Но однажды, придя на соколиный двор, Василий распорядился:

   – Отпустить птиц на волю.

   – Всех?! – в ужасе переспросил старший сокольничий, уставившись на ссутулившуюся фигуру князя, застывшую в дверном проёме.

   – Всех! – коротко отвечал Василий. – Теперь я знаю, что такое неволя. В татарском плену повольнее себя чувствовал, нежели в братовой отчине.

Сокольничие вынесли соколов во двор, поснимали с голов колпаки и замахали руками. Птицы ошалели от обилия света. Хищно вращали маленькими головками, а потом нехотя взмывали в воздух, явно не спешили расставаться с неволей. Василий слышал тяжёлое хлопанье крыльев, которое постепенно стихало, растворяясь в воздухе. Соколы летали над полем, как и прежде, в надежде отыскать спрятавшуюся добычу. Но дворы были пусты. Птицы лениво помахивали крыльями, совершая над кремлём круг за кругом, а потом, уверовав в окончательное освобождение, улетели в лес.

   – Все ли соколы улетели? – спросил Василий.

   – Нет, государь, один всё ещё кружит.

   – Это Монах? – спросил князь.

   – Он самый, государь, словно и не хочет с тобой расставаться.

Этого сокола прозвали Монахом за тёмные перья у самой головы, которые делали его похожим на чернеца. Монахом птица было прозвана ещё и потому, что, подобно чернецам, держалась в стороне от самок. Откроет Монах клюв, поднимет угрожающе крылья, самочка и отодвинется. Сокольничих он тоже не жаловал: кого в руку клюнет, кому лицо когтями раздерёт. Только князя Василия он выделял среди прочих, позволял ему теребить ухоженные перья и осторожно, опасаясь изодрать ладонь, принимал мясо из его рук.

   – Снижается, кажись, – зорко вглядывался в небо сокольничий.

Сокол шевельнул крылом, завалился набок и полетел вниз. Василий Васильевич услышал над собой хлопанье крыльев, почувствовал, как ветер остудил ему лицо, и в следующую секунду Монах сел князю на плечо.

   – Ишь ты как вцепился, – заворчал князь, – словно потерять боится. – Он подставил руку, и сокол охотно перебрался на кожаную рукавицу. – Что ж, видно, и для птицы свобода неволей может быть. Эй, сокольничий, отведи меня в терем, а для Монаха клетку подготовь. Я его у себя оставлю.

Василий Васильевич затосковал в Вологде: неделя прошла, а он уже места себе не находит. И не то чтобы его не приняли горожане, наоборот, великого князя замечают издалека и, зная про его слепоту, кричат:

   – Здравствуй, государь Василий Васильевич!

Просто великому князю захотелось помолиться в тишине, спрятавшись от посторонних глаз.

Он решил ехать в Кирилло-Белозерский монастырь, где игуменом был отец Трифон. Помолиться да ещё милостыню раздать.

Отец Трифон снискал себе славу настоятеля строгого. Порядки в Кирилло-Белозерском монастыре отличались особой суровостью. Там что ни монах, то схимник. Обитель жила богато, принимая подношения от бояр и князей, расширяя свои земли, которые по просторам не многим уступали вотчинам иных князей. На монастырских землях работали десятки тысяч крестьян, пополняя зерном подвалы монастыря, на пастбищах паслись табуны лошадей, овец и коров, которым не было счета. В стольный город крестьяне монастыря свозили масло, сметану, молоко.

И, зная про богатство Белозерского монастыря, Василий всякий раз удивлялся аскетизму монахов, которым на день хватало краюхи хлеба и ковша воды.

На вопрос Василия, а не чрезмерно ли скромно братия живёт, отец Трифон искренне удивлялся:

   – А разве счастье в питье и еде? Тело тлен, а душа вечна! Вот о чистоте души мы и печёмся, да ещё о грешных молимся. Спастись им помогаем.

В округе не помнили случая, чтобы монахи отказали в милости просящему. Никто не уходил с монастырского двора, не отобедав и не испив кислого квасу. А в голодный год, когда ураган как налетевший татарин побил покосы, разметал по полю сжатую рожь, на монастырском дворе кормились одновременно до нескольких тысяч крестьян. И когда братия зароптала, увидев, что доедают последнее, и просила игумена прогнать нахлебников со двора, отец Трифон осерчал, урезал себе дневную долю хлеба и чем мог делился с нищими.

Вот к нему-то и направился Василий Васильевич.

Уже на подходе к монастырю услышал князь колокольный звон Кирилло-Белозерской обители. Василий встрепенулся и спросил у бояр:

   – Кого же так величают?

–Тебя, государь.

Отвык от чести великий князь. Замолчал.

Дорога проходила через село, и толпы крестьян встречали князя.

   – Батюшка наш едет! Батюшка! – раздавалось справа и слева.

Василий велел попридержать лошадей, вышел навстречу крестьянам и, не пряча обезображенного лица, заговорил:

   – Да какой же я для вас батюшка? Двор мой – вологодский удел! Батюшка для вас Дмитрий Юрьевич!

   – Ты был для нас государем московским, ты им и остаёшься, – услышал Василий в ответ.

Повернулся вологодский князь, словно хотел увидеть говорившего. Да где там. Мрак один! И потихоньку, поддерживаемый боярами под руки, снова сел в возок.

В воротах монастыря Василия встречал игумен Трифон.

   – Здравствуй, государь московский, – прижал к груди Василия Васильевича старик.

Князь Василий обнял игумена.

   – И ты о том же, отец Трифон? Ведь есть у нас московский государь Дмитрий Юрьевич.

   – Ты для меня всегда был московским государем, им и останешься. Когда ты ещё мальцом был и в Золотую Орду ехал великое княжение просить, я знал, что Господь на твоей стороне окажется. Молился я за тебя, Василий, и братии своей молиться наказывал. Вот и дошли наши усердия до ушей Господа. Мы и сейчас молиться будем, вот московский стол к тебе и вернётся.

   – Не за тем я сюда прибыл, святой отец... Братию накормить должен и милостыню раздать, – сказал Василий Васильевич и сам поверил в это.

   – Ладно, государь, не будем об этом говорить прямо с порога. Сначала в баньку сходишь, накормим тебя, пиво отведаешь, а потом о делах поговорим.

Весть о том, что в Кирилло-Белозерский монастырь прибыл Василий Васильевич, сразу перекатилась через монастырские стены и быстрой волной разбежалась во все стороны. К монастырю приходили люди и подолгу стояли в надежде увидеть князя. На Руси путь к святости лежит через страдания, и слепой князь стал ближе и понятнее не только чернецам, приютившим его в своих стенах, но и крестьянам.

В Белозерский монастырь прибывали бояре. Они покидали Дмитрия Юрьевича и князя можайского Ивана Андреевича и со всем скарбом и с чадами спешили в услужение к Василию. Монастырь грозил превратиться в город, тесно в нём становилось от людского скопления.

Отец Трифон, оставаясь наедине с Василием, говорил:

   – Смотри, князь, как народ тебя почитает, со всей Руси к тебе тянутся. Вчерась от Ивана Можайского ещё трое бояр пришло. Я уж им запретил в монастыре жить, и так там народу полно. Так знаешь, что они ответили?

   – Что же, святой отец?

   – Что им и не надобно. Будут, дескать, свои хоромы возводить, только чтобы подле тебя быть!

Прозорлив был игумен и говорил так, как того хотелось князю. Ведь не только милостыней своей хотел наградить братию, но и дожидался признания самого уважаемого старца.

Трифон меж тем продолжал:

   – Я и в другие монастыри чернецов с вестию разослал, чтобы почитали тебя, Василия, как своего господина.

   – Только господин ли я, если Дмитрий на столе московском сидит? – воззрился пустыми глазницами князь на говорившего. – Проклятые грамоты меня держат!

Вот и сказано то главное, из-за чего и прибыл Василий в монастырь, а теперь игумену решать, как дальше быть. И уже осторожно, опасаясь неловким обращением обидеть святого отца, спросил:

   – Помоги мне, Трифон, снять проклятие этих грамот.

Молчал Трифон. Одно дело – считать Василия своим государем и совсем другое – проклятые грамоты на себя брать. Василий смиренно и терпеливо дожидался ответа, уложив на колени обезображенные ладони.

Хоть и слеп Василий, а дальше зрячих видит.

   – Если сниму на себя проклятые грамоты, стало быть, опять война... – размышлял игумен.

   – Война... – эхом отозвался Василий. – А разве правда не дороже пролитой крови? И разве не мои предки великими князьями на Москве были! Подобает ли мне, великому московскому князю, в Вологде сидеть, как дальнему родственнику? От неправды смута идёт, отец Трифон, – возражал Василий. – Если бы не возроптал Дмитрий, на Руси мир был бы.

Игумен и Василий сидели один против другого. Трифон за эти дни успел изучить обезображенное лицо князя, успел привыкнуть к пустым глазницам, и ему уже казалось, что ничто не сможет взволновать Василия. Но сейчас лицо князя покрылось румянцем. Он волновался, а руки его беспокойно двигались.

   – В народе эти грамоты проклятыми зовутся. И знаешь почему? Кто нарушит их, на того Бог проклятия посылает, – степенно рассуждал старец. – Только если не нарушить их – значит неправду чинить и жить по кривде, а не по правде. Народ наш христолюбивый и тебя может не понять, князь, а если проклятие и падёт, то на мою голову. – Игумен замолчал.

Василий терпеливо дожидался продолжения разговора.

   – Мне ли, монаху, бояться Божьей кары? За правду же и пострадать не жаль. – На лице игумена появилась улыбка.

Проклятия грамот с Василия были сняты в литургию. Дождливо было в этот день, и отец Трифон, ступая по слякоти монастырского двора, горбился, взвалив на себя проклятья. Он шлёпал босыми ногами по грязи, не разбирая дороги, шёл в свою келью, ряса его намокла и плотно пристала к телу, мешая идти. Кто-то из чернецов хотел укрыть Трифона плащом, но он, отстранив сердобольную руку, пошёл дальше. И чернецы с жалостью смотрели ему вслед, пока наконец он не скрылся.

Рано поутру в келью к отцу Трифону постучали. Игумен не спал в этот час и открыл сразу. Посыльный, совсем юный отрок, оробев от близкого присутствия самого почитаемого старца на Руси, заговорил:

   – Князь Василий Васильевич послал к тебе. Мария рожает! Схватило её!

Опешил святой отец:

   – Что за Мария, дурная башка, как следует объясни. Монастырь-то не женский!

   – Великая княгиня Мария, жена Василия Васильевича!

Действительно, великая княгиня была на сносях, один раз он видел её, когда она осторожно переходила монастырский двор, опасаясь за своё раздутое чрево.