Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Деньги падают с неба! – воскликнула она.

Дядюшка Хесус пожал плечами, охотник вышел из комнаты в сад, где столкнулся с девушкой, ходившей за сигаретами.

– Уже уходишь, папочка, так скоро? – спросила она и быстро, так, что охотник не успел увернуться, схватила его за то, что у мужчин между ног, нежно, но крепко, со страшной силой сжав на мгновение кулак.

«Боже правый, – подумал Лусио Росас, – она ж мне их совсем оторвет».

Он почти бегом выскочил из этого дома в сопровождении новых взрывов хохота. Оказавшись на улице, поклялся, что в Боготу не вернется. Пока не время. Слов нет, ему хотелось покинуть Чиа поскорее, но он не может допустить, чтобы Хесус вышел победителем. Значит, не лишнее проследить за ним до темноты.

Паренек за стойкой пивной вновь увидел в своем заведении мужчину с черной повязкой. Тот вновь попросил пива и опять, не прикладываясь к бутылке, встал с нею в дверях, не сводя единственного глаза с дома напротив.

5

Францию мучили сомнения: она разрывалась между двумя мужчинами. Один как будто ее обнюхивал, другой вот-вот заплачет. Она подумала, что впору смеяться – или просить о помощи? Ситуация, похоже, становится хуже некуда. Двое мужчин сцепились друг с другом; теперь ее как будто и не существует ни для того, ни для другого, и тут вдруг рычит Ике:

– Мне нужно поговорить с Францией наедине, ты меня понял?

Родольфито Кортес пока не понял.

Хриплый рык Ике усилился, как будто его кто-то душил:

– Испарись.

Родольфито Кортес не испарился. Не мог.

– Исчезни, жаба. – И повторил, рыча: – Я же тебе сказал – исчезни.

Но жаба, обуянная самым тупым страхом, никак не могла исчезнуть. На помощь несчастному пришел не на шутку встревоженный голос Франции.

– Я хочу есть, – сказала она. – Нам пора вниз.

– Франция, – удалось выдавить из себя Родольфито, – газета лжет, клянусь. – В газете напечатали чистую правду, но в это мгновение ему казалось, что газета лгала. Он был в этом уверен. – Нас хотят разлучить. Ты должна мне поверить, или – нам конец, крышка. Я себя убью. Наложу на себя руки. Клянусь.

– Ты себя убьешь? – переспросила Франция.

– О чем это вы? – Ике удалось сформулировать вопрос, продравшись сквозь жгучую страсть: он ничего не понимал и приходил в отчаяние.

Но ни Франция, ни Родольфито, стоявшие напротив друг друга, глаза в глаза, его не слышали.

Тут в комнату вошла сеньора Альма. И с одного взгляда поняла, что именно здесь происходит.

– Обед на столе, смутьяны. Что вы здесь делаете? Ждете, чтобы я принесла ремень расшевелить вас? Вы для меня дети, дорогие мои, так что имею полное право вас высечь, будь на то моя воля.

Франция выбежала из комнаты. Первый раз в жизни она была благодарна матери за властность и силу. За Францией, понурив головы, последовали Ике и Родольфито, замыкала шествие донья Альма. «Как же я вовремя, – думала она, – а то эти двое едва ее не разорвали, дергая за руки в разные стороны. Ну и рожи, прости господи, ну и рожи – в аду краше».

6

– Еще и девственница! Подарок небес, – с изумлением произнес Цезарь несколько влажным, умоляющим голосом. – Придется поднажать, моя благословенная, потерпи немножечко.

И натужно засопел. Его пышущая жаром липкая щека орошала потом личико задыхавшейся Ирис.

– Лучше бы тебе не напрягаться, – раздался за спиной мужа голос Перлы, – а то лопнешь с натуги, кишка с салом, жирный боров. – И с размаху треснула муженька книгой по голове.

Цезарь Сантакрус, накрыв руками голову, со стоном подался назад и чуть было не упал на пол, запутавшись в спущенных штанах.

– Принесла же тебя нелегкая, сучка, – пробормотал он.

Судорожно всхлипнув, словно в агонии, Ирис Сармьенто соскочила с черного письменного стола и опрометью бросилась из библиотеки прочь, поправляя на ходу юбку; было слышно, что она плачет.

– Успокойся, Ирис, не так все ужасно, – крикнула ей вдогонку Перла, – мы еще обсудим это с тобой наедине.

И у нее хватило еще пороха в пороховницах, чтобы как следует толкнуть муженька в грудь; тот упал на пятую точку, а она швырнула книжку прямо ему в лицо, – книга оказалась первым орудием, попавшимся ей на глаза, когда она вошла в библиотеку и увидела, что муж ее пытается изнасиловать Ирис. Выставив вперед локоть, Цезарь защитил физиономию от прямого попадания книги.

– Уже наклюкалась, сука.

– Не совсем, а то бы убила тебя, пошляк. Хочешь, чтобы я отправилась с докладом к твоей тетке? Она же о тебе такого высокого мнения; ей и невдомек, что ты вытворяешь в ее собственном доме с ее же воспитанницей.

На несколько секунд оба застыли друг перед другом: он – сидя на полу с вечной улыбкой от уха до уха, а она – прожигая его ненавидящим взглядом. Наконец Перла попятилась к двери и с грохотом ее захлопнула.

Судя по всему, к таким сценам она давно привыкла.

– Одевайся, в конце-то концов, – скомандовала она, – или я расскажу донье Альме о том, что видела собственными глазами, и не только ей, но и магистрату – у него тоже есть стволы, не только у тебя, дегенерата.

– У магистрата? – Улыбка Цезаря сделалась презрительной.

– Если не у него, то у его телохранителей, той парочки мордоворотов, что шастают тут. Давай уже, одевайся!

– Попридержи язык, сучка, а то ты мне на нервы действуешь.

И тихо-мирно, словно все было уже улажено и забыто, словно не было сказано напоенных яростью слов, Перла начала подавать мужу его одежду, одну вещичку за другой, а Цезарь принялся молча и неторопливо одеваться, пока не дошел до белых носков и черных ботинок.

– Какая жалость, – посетовал он, – такой лакомый был кусочек.

Перла подняла с пола жилет из страусиной кожи, аккуратно сложила и оставила на поверхности черного стола. В кармане этого жилета лежало прощальное письмо, написанное Италией отцу.

– Сейчас уже обед подадут. Или ты обедать не хочешь, жирняк? Не желаешь еще поднабить это пузо?

Ответа Перла дожидаться не стала. Она пошла искать Ирис, чтобы попросить у нее прощения за поведение мужа, молить ее, чтоб та никому не рассказывала о происшествии в обмен на некоторую денежную сумму.

Так она всегда и делала.

Часть четвертая

1

Количество гостей превзошло все ожидания, и, невзирая на немалые размеры сада и на множество столов, места всем явно не хватало; Альма Сантакрус начинала уже думать, не задействовать ли двор, забыв о попугаях, псах и котах, а также о недавно присоединившейся к ним мулице Цезаря, но отказалась от этой идеи: неизбежно начнутся ссоры детишек. Нет, пусть уж лучше животные с заднего двора остаются на заднем дворе, а животные из сада – в саду; она втайне посмеивалась над собственной остротой, пока встречала гостей, одного за другим, а они все шли и шли, и поток этот грозил никогда не иссякнуть.

Рука об руку с супругом Альма расположилась у входа в сад, побуждая гостей искать себе места за столами. «В противном случае вам придется есть стоя», – говорила она вновь прибывшим.

Как только все рассядутся, они с магистратом скажут по очереди несколько слов; за ними последует благодарственная молитва монсеньора Идальго, далее – обед. Потом настанет черед «Угрюм-бэнда». В саду для оркестрантов были сколочены подмостки и еще несколько площадок поменьше в разных местах – для танцев. Гости, оставаясь большей частью на ногах, собирались кучками вокруг эстрады, ожидая выхода Начо Кайседо и Альмы Сантакрус.

Магистрат вел супругу под руку.

Родственники старшего поколения пришли к мысли, что муж смотрит на жену с той же страстью, что и в первый год их совместной жизни.

За этой парой шествовали Адельфа и Эмператрис, а также Леди Мар, Пепа Соль, Курица и сестрицы Барни – все как одна почтенные матроны в возрасте, все в роли свиты монсеньора Идальго. За первой группой двигалась другая – падре Торо с грозным выражением на суровом лице тоже сопровождали дамы: Лус, жена Лусиано, Сельмира, супруга Баррунто, и Марилу, владелица школы для девочек «Магдалина».

Мясник Сирило Серка, баритон-любитель, вылез вперед, не дожидаясь приветственной речи юбиляров.

– Только одну песню, – воскликнул он и, подняв руку, двинулся в потоке разгоряченных тел к подмосткам.

– Попридержи коней, Сирило, сейчас будет говорить Начо Кайседо, – сказал ему кто-то, но с ним не согласились:

– А должен – Сирило Серка, Живой голос Америки.

Упорное стремление баритона к цели толпа встретила смешками.

– Этот выучился петь, разделывая туши, – явственно произнес кто-то.

Другие наперебой бросились его останавливать:

– Погоди, всего несколько минут, Сирило.

– Не беги впереди паровоза.

– Будет говорить хозяин, Начо Кайседо.

– Не занудствуй.

– Отвали, Сирило, не мельтеши.

Раздавались еще протесты, еще смешки, но Сирило Серка как будто бы не слышал.

Наконец над толпой прозвучал хорошо всем знакомый голос магистрата:

– Оставьте его, пусть споет. Не было печали.

Получив поддержку, Сирило Серка не заставил себя упрашивать. Этот пятидесятилетний малый одним прыжком вскочил на подмостки и без всякого микрофона наполнил своим мощным голосом сад, потряс его, заставив умолкнуть всех, кто вел беседу.

Невероятной силы голос подмял под себя все и вся; ему не понадобилось сопровождение ни фортепьяно, ни гитары; он овладел пространством; он его преобразил.

Он пел о любви, ниспосланной свыше.

Сирило Серка был из себя мужчиной невысоким и плотным, с мощной грудной клеткой, как у всех знаменитых итальянских певцов, горой выступавшей под синей рубашкой. Его указательный палец был направлен на стайку девушек неподалеку от сцены: Франция, Пальмира и Армения, преподавательница изящных искусств Обдулия Сера, учительница начальной школы Фернанда Фернандес, просватанные невесты Эстер, Ана и Брунета, а также особы, известные как Сексилия и Уберрима.

Однако в процессе пения указующий перст баритона замер, остановившись на Лиссабоне, и больше никуда не отклонялся.

Лиссабона, стоявшая чуть в сторонке, как островок, отделенный от материка девушек, была захвачена этим голосом целиком. Ей казалось, что песня от начала и до конца, от первой до последней ноты, льется исключительно в ее уши. Она вспыхнула румянцем, ей захотелось очутиться где-нибудь на другой планете или хотя бы подальше от чужих глаз, укрыться за стайкой подружек.

Песня достигла кульминации, и голос обрушился на Лиссабону:

 
В день, когда ты встретилась
На пути моем,
Я был пронзен предчувствием
Неотвратимого…
 

Когда песня закончилась, поднялся шквал аплодисментов, похожий на недавний ливень. Сирило Серка спрыгнул с подмостков, чтобы заключить в объятия магистрата; за объятиями последовал сдержанный поцелуй сеньоры Альмы, после чего мясник скромно ретировался, расчищая им путь. Однако, пока юбиляры поднимались на сцену, кое-кто успел заметить, как он пробирается сквозь толпу прямиком к одному из тех, кто ему кричал, а затем мощно пихает его в плечо кулаком, сопровождая удар вопросом:

– Что это ты имел в виду, когда сказал, что я выучился петь, разделывая туши?

Выяснение отношений прервал голос магистрата, многократно усиленный микрофоном:

– Друзи души моей! Сегодня вам придется внимать мне.

Задиры остановились, сложив на груди руки, и навострили уши. Обидные слова прокричал мяснику не кто иной, как Пепе Сарасти, близкий друг и ровесник Начо Кайседо.

Магистрат занял позу, словно приготовился произнести речь мирового значения. Он сосредоточился, нахмурил брови. Но – передумал вещать и был весьма краток.

Он поблагодарил любимых своих родственников; отметив, что ему «очень трудно говорить после того, как столь одаренный вокалист, Сирило Серка, спел для нас слаще канарейки, порадовав наши сердца гимном во славу любви, посланным нам свыше. Я хочу, чтобы все вы были счастливы сегодня в этом доме, в общем нашем доме. Поприветствуйте же того, кто собрал всех нас, подарив нам эту отрадную возможность – увидеться в этот день, самый счастливый день моей жизни: Альму Росу де лос Анхелес Сантакрус, мою обожаемую супругу», – сказал он.

Вновь зашумело море аплодисментов.

К микрофону придвинулась сеньора Альма, но в это мгновение случилось то, что ее остановило: всеобщее внимание привлекло какое-то разноцветное оживление в толпе; те двое, что уже успели сцепиться, к неудовольствию гостей, вновь взялись за свое; спорщики были, несомненно, друзьями, или, по меньшей мере, знакомыми, однако Сирило Серка вновь упер свою грудь баритона в выпирающий круглый живот противника и принялся толкать его.

– Будьте добры, Сирило, – взметнулся голос Альмы Сантакрус, – и вы, Пепе Сарасти: если вы собрались целоваться, то занимайтесь этим в каком-нибудь укромном местечке.

Громыхнул общий хохот. Последующие слова Альмы оказались решающими.

– Сеньоры настолько проголодались, что у них вконец испортилось настроение, – сказала она.

Новый взрыв хохота.

– А раз так, то перед танцами хорошо бы нам сначала пообедать. Я, например, уже хочу есть, а вы разве нет?

В ответ ей со всех сторон прозвучало дружное «да». Где-то заплакал младенец, словно подтверждая охватившее всех чувство голода, и счастливая толпа радостно загомонила.

2

– Смотрите, смотрите туда! – воскликнула сеньора Альма, и голос ее преобразился, стал влажным, потому что как раз в этот момент она глотала слюну.

Унизанной множеством колец рукой она указывала в угол сада, где расположилось некое подобие алтаря – три высокие фигуры на штативах под покрывалами. Повинуясь поданному сеньорой знаку, три официанта одновременно сдернули с фигур покрывала; дружные вздохи восхищения сотрясли сад: взорам присутствующих предстали три молочных поросенка, похожие на раздувшихся китов, – три набитых фаршем живота, три головы с обгоревшими ушами. Разинутые пасти, казалось, криком кричали, требуя, чтобы их поскорее съели.

– Их медленно прожаривали в течение не скольких дней, – торжественно провозгласила горделивая сеньора, – чтобы добиться этой… хрустящей золотистой корочки… Кто желает попробовать поросенка – становитесь в очередь, но только чур не толкаться, каждый получит свою порцию; не беспокойтесь, хватит на всех. А кто не хочет, тот может сразу занять свое место за столиком. Их здесь полно, но это как будто один большой стол: каждый сможет поговорить с кем угодно, кричать никому не придется. К вам обязательно подойдут официанты с другими блюдами. Можно будет с удобством подождать своей очереди.

В эту секунду кто-то бросил к ее ногам алую розу, и она тут же ее подняла.

– Сохраню ее на веки вечные, – объявила сеньора Альма и приложила усилия к тому, чтобы не расплакаться, или, по крайней мере, так это выглядело. – Сейчас я прочту вам меню, звучащее для меня истинной поэзией. – Рука с зажатой в ней голубой картой затрепетала. – Итак: телятина под винным соусом, свежая рыба, свиные отбивные, тушеная козлятина, ягненок на гриле, овощной крем-пюре. Рекомендую канапе с креветками в оболочке из копченого лосося, запеченную спаржу с хамоном, нут с перепелиными яйцами, цыпленка пашот с йогуртом и абрикосами, крокеты с хамоном, свинину с яблоками. Кушайте досыта, пейте допьяна, дорогие гости. Под занавес вас ждет торт с цветами бузины.

Каждое наименование этого перечня гости встречали ахами и охами, закатыванием глаз, словно в трансе, замиранием. У всех уже текли слюнки.

Жестом прорицательницы сеньора Альма взмахнула рукой, и из угла выступило целое войско официантов, выстроившихся в шеренгу; споро и ловко принялись они разносить блюда. Но большинство гостей проигнорировало предложенное меню и огромной волной устремилось к алтарю с молочными поросятами; там все выстроились в шумную радостную очередь, состоявшую из нижних чинов министерства юстиции, крючкотворов и гоняющихся за клиентами адвокатов; эта публика получала свои тарелки, опустошала их, снова вставала в очередь за добавкой и покидала дом магистрата, прижимая к себе тарелку, чтобы съесть ее содержимое у себя дома. В предчувствии скучной вечеринки или же вследствие чрезвычайного количества гостей? Как бы то ни было, но раскромсанных на порции трех поросят оказалось вполне достаточно для того, чтобы со сцены исчезло целое министерство юстиции.

3

Магистрат стоял в окружении дочерей. Однако Альма Сантакрус, которая распоряжалась здесь абсолютно всем, не оставила ему ни единого шанса побалагурить: отвела мужа в сторонку и вручила предметы, только что обнаруженные Хуаной в процессе наведения порядка в библиотеке: жилет из страусиной кожи и прощальное письмо Италии, которое магистрат, не читая, тут же спрятал в карман.

– Полагаю, что она сбежала к семейке Порто, – высказала предположение сеньора Альма, – этого и следовало ожидать.

Магистрат уставился на небо – фирменный признак его раздражения.

– Если она и уйдет из дома, то по взаимному согласию, – сказал он. – А пока оно не будет получено, ей придется вернуться, сегодня же. Я сам привезу ее обратно. – И со словами: – Вот вам дар небес, – отдал жилет из страусовой кожи одному из своих подчиненных, который как раз подошел проститься.

Тогда Альма вновь взяла на себя роль распорядительницы:

– Нам, наверное, лучше пройти в столовую. Пообедаем по-семейному, с монсеньором.

И они всей компанией направились в дом, в столовую: шли между столиками по саду, приветствуя то одного, то другого гостя, время от времени останавливались. Шествие возглавляли магистрат, Франция, Армения и Пальмира (Лиссабоны и Уриэлы с ними не было); преподавательница изящных искусств Обдулия Сера, учительница начальной школы Фернанда Фернандес, просватанные невесты Эстер, Ана и Брунета, а также особы, известные как Сексилия и Уберрима. За ними следовала другая компактная группа, поскольку Альма взяла на себя труд отобрать среди гостей тех, кому будет предложено пообедать вместе с ними: ее брат Баррунто Сантакрус, супруга последнего Сельмира и их сын Риго, Хосе Сансон, кузен магистрата, Артемио Альдана, друг детства магистрата, так называемый Огниво, кузен Альмы, так называемый Тыква, другой кузен, дядюшка Лусиано, брат магистрата и производитель детских игрушек, с супругой Лус и дочками Соль и Луна. К этой группе кое-кто присоединился и по собственному желанию, среди них: судья Архимед Лама и три дамы – национальные судьи, сестрички Барни, та, которую зовут Курицей, Пепа Сарасти и Леди Мар, Пепа Соль с супругом Сальвадором Кантанте, который был нем и к тому же играл на трубе, а также некоторые пользующиеся особым доверием семьи: Цветики, Майонезы, Мистерики и Жала, включая по сей день здравствующих дедушек и прадедушек, – обнаружившие в стремлении к предложенному им меню здравого смысла не более и не менее, чем разыгравшегося аппетита.

Сеньора Альма отправилась за монсеньором – умолять его пройти в дом, в столовую, на почетное место. Монсеньор выслушал обращенную к нему просьбу и пришел в смятение; судя по всему, он хотел что-то сказать, но промолчал и вместе со своим секретарем присоединился к направлявшейся к дому процессии в сопровождении Адельфы и Эмператрис, не отпускавших их от себя. Они замыкали процессию.

На одном из поворотов монсеньор оторвался от своих телохранительниц, поскольку у него возникла срочная необходимость перекинуться парой слов с секретарем наедине. Он чувствовал себя обиженным, павшим жертвой нанесенного ему оскорбления, не столько его ошеломившего, сколько опечалившего: ему не дали слова на подмостках.

Это же ему первому следовало предоставить возможность произнести речь и прочесть молитву во имя мира, раньше баритона, этого бессовестного мясника, которому вообще не следовало позволять петь. Подумать только – позабыть о молитве! Что ж такое творится в этой семье? Монсеньор никак не ожидал от юбиляров столь монументальной ошибки. Но не станет же он сам возмущаться. И коль скоро никто за него не вступился – все потеряно. Если даже эти благочестивые сеньоры не сказали ни слова, он уж точно предпочтет смолчать. Выражать свою досаду было бы недостойно.

– О времена, о нравы, – заметил монсеньор, обращаясь к секретарю. – Теперь никто не воздает хвалу Господу.

– Вот именно, – поддержал тот, – и это означает, что в данной семье обязательно случится какая-нибудь дьявольщина.

Монсеньор Хавьер Идальго покачал головой, скорее с глубокой печалью, чем с разочарованием: ему были ведомы и собственные ошибки, за которые он просил прощения у Господа; возможно, прошлое его и небезупречно, но во всем-то остальном он непогрешим; он самый добропорядочный священнослужитель. Монсеньор собирался уже ответить секретарю, укорить того за подлог (ничего дьявольского в доме магистрата произойти просто не может), когда его окружили Альма, Адельфа и Эмператрис. Все три дамы догадались о причине дурного самочувствия священника, к стыду своему в самую последнюю минуту: ему не предоставили слово, о нем забыли. Все три дамы покраснели, но труса не праздновали.

– Видали адвокатов? – вопросила Адельфа. – Они едва не слопали столы вместе со скатертями и приборами.

За ней вступила Эмператрис:

– Как же оголодала страна, прости господи; при виде жареных поросят все словно с ума посходили, и с обедом пришлось поторопиться.

Наконец Альма с примирительным вздохом произнесла:

– Однако вы, монсеньор, дадите нам свое благословение в столовой. В более камерной обстановке. К тому же, если пойдет дождь, мы не намокнем. И сможем внимать вашим речам с тем тщанием, коего они заслуживают.

Монсеньор Идальго остановился. Пристально, одну за другой, оглядел он сестер Сантакрус, долго всматривался в глаза Альмы, однако ничего не сказал и возобновил свое шествие в столовую.

«Устроил мне выволочку одним взглядом», – усмехнулась Альма. Она сочла себя несправедливо обиженной: не может же она думать и помнить обо всем, у нее ведь не сто голов. Монсеньору следовало самому подняться на подмостки, взять микрофон и возблагодарить Господа; ее не так поняли, над ней издеваются. Затем она покопалась в памяти и извлекла на свет божий истинное обличье монсеньора. «Монсеньоришка-дегенерат», – подумала она, с горьким наслаждением обсасывая каждое слово. Но, играя на публику, она горестно вздохнула, словно раскаиваясь, хотя про себя кричала: «Да катись ты к чертям собачьим».

Юный секретарь изобразил на лице двусмысленную улыбку. Адельфа и Эмператрис смутились: как же могли они лишить падре его Молитвы? Как о нем позабыли? Это же смертный грех.

4

Уже бог знает сколько времени три Цезаря разыскивали Уриэлу в толпе. Громко звали, рыскали по всем углам. Уриэлу они так и не нашли, зато в самом дальнем углу обнаружили Перлу за столом с тремя мужчинами, незнакомыми мальчикам: это были фокусник Конрадо Оларте, университетский преподаватель Маноло Зулу и профессиональный велогонщик Педро Пабло Райо, по совместительству учитель физической культуры. Они пили ром. Ни одного из них ничуть не интересовали исходящие паром куски жареной свинины на тарелках, только что поставленных перед ними.

– Мама! – хором сказали Цезари. У них была новость, о которой им хотелось вопить во всю глотку, потому что она здорово их взволновала. – На заднем дворе – дохлая собака.

Трое мужчин разинули рты.

– Ну, – сказала Перла сыновьям, – все мы когда-нибудь умрем.

Трое мужчин рассмеялись.

Фокусник Оларте протянул руку к уху младшего из Цезарей, секунду его потрепал, после чего в его белых пальцах откуда ни возьмись появилась монетка в пятьдесят сентаво.

– Магия! – вскричал велогонщик Райо.

Фокусник предложил эту монетку мальчику, но тот не захотел ее взять; выглядел он разочарованным.

– Скоро придут клоуны, – объявил фокусник. – Если меня попросят, я надену плащ и шляпу и буду творить чудеса.

Ну да, шляпа ему понадобится, подумал старший из Цезарей, ведь фокусник-то совсем лысый.

Перла, безразличная ко всему на свете, снова потянулась к рюмке.

Трое мальчишек уже догадывались, уже предчувствовали, в каких мирах блуждает их мать, когда выпьет: она прекращала быть сама собой и становилась для них незнакомкой. Она смотрела на них, не видя, и слушала их, не слыша.

И они ушли от нее – навсегда.

– Ваш ответ, – обратился университетский преподаватель к Перле, изобразив перед ней медленный полупоклон, – имеет отношение к самой высокой философии. Он обязательно побудит ваших мальчиков к размышлениям, не беспокойтесь.

Говоря это, он не сводил глаз с ног Перлы, с этих обнаженных и длинных ляжек, одна из которых внезапно снялась с другой. По той причине, что в Перле проснулось беспокойство по поводу детей. Она собралась пойти вслед за ними, дважды попыталась встать со стула, но оба раза потерпела в этом намерении неудачу: тело ее дрожало, словно слепленное из желатина, и сил хватило лишь на то, чтобы вновь положить ногу на ногу и завязать их узлом, будто возводя крепость. И она снова чокнулась со своими ухажерами.

5

Уриэла видела, что к дому в окружении матери и двух тетушек направляется монсеньор, и это заставило ее отказаться от первоначального намерения пообедать в кругу семьи; она предпочла поискать для себя свободный столик в кишащем народом саду. Столики были накрыты на четверых; она нашла один, занятый наполовину: за ним сидели двое из «Угрюм-бэнда», вокалистка Чаррита Лус и Сесилио Диес – оба громоподобно шутили и с жадностью опустошали свои тарелки. Девушка подсела к этим двоим и попросила официанта заменить для нее козлятину на рыбу. Это была еще одна особенность Уриэлы, немало раздражавшая ее мать: она не ела мяса, только рыбу, и то нехотя. Рядом с Уриэлой оставалось еще одно свободное место, которое вдруг оказалось занято Ирис, к вящему удивлению Сесилито: разве она не служанка в этой семье?

Ирис присела к столу вовсе не для того, чтобы пообедать.

– Мне бы переговорить с тобой с глазу на глаз, Уриэла, – скороговоркой произнесла она. Ей не хотелось, чтобы ее слова услышал Сесилио, крестник сеньоры Альмы.

– Очень хорошо, – ответила Уриэла, – но сперва мы с тобой пообедаем.

– Да мне не положено, – сказала Ирис, – я должна прислуживать.

– Прислуживать? – засмеялась Уриэла. – Здесь пруд пруди разной прислуги, а ты – моя сестра, так что просто обязана поесть со мной. – И она протянула Ирис нож и вилку, после чего вооружилась своими приборами и приступила к куску рыбы.

Ирис была мертвенно-бледной. Через силу она принялась за телятину.

– Имей в виду, – предупредила Уриэла, – имеется и клубничный сорбет, это если ты вдруг мясом подавишься.

Они были ровесницами, вместе росли, вместе учились в средней школе, и хотя сеньора Альма позаботилась о том, чтобы каждый сверчок знал свой шесток (Ирис она послала на курсы кройки и шитья, в то время как Уриэла продолжила обучение в старших классах), девочки оставались самыми близкими подругами и вместе ходили в кино. Однажды в задумчивости Уриэла даже допустила, что Ирис ей роднее старших сестер.

– Свекольный салат – просто объеденье, – объявила во всеуслышание Чаррита Лус.

– А что скажете о баритоне? – осведомилась Уриэла.

– Нечто прилизанное и картоноподобное, но сгодится, – вынес вердикт Сесилио.

– Райский голос, – не согласилась с ним Чаррита Лус, весьма рослая и костлявая мулатка с подернутыми поволокой глазами. – Солнце пальцем не закроешь.

Сесилио Диес поднял глаза к небесам, сощурился; поискал солнце; поднял палец.

– Я закрыл, – объявил он.

Чаррита Лус взорвалась:

– Ох, Сесилито, ты прям как маленький!

После чего все продолжили есть в гомоне толпы, посреди сельвы ртов, без конца открывавшихся и закрывавшихся, без остановки чем-то хрустевших и что-то глотавших. И тут вдруг Уриэла почувствовала, как рядом с ней что-то вспыхнуло, по крайней мере, ей так показалось, и это была Ирис, лицо которой залилось жарким румянцем, сделалось красным, как поспевший помидор. Уриэла перестала есть, собираясь спросить, что случилось, как вдруг и сама обнаружила причину неожиданного смятения Ирис: к ним приближался кузен Цезарь. В одной руке он держал тарелку с куском молочного поросенка, в другой – вилку.

– Ирис, – сказал он, – уступи-ка мне место, а себе поищи другое, в кухне.

Вмешаться Уриэла не успела и только с недоумением смотрела, как Ирис выскакивает из-за стола с тарелкой и исчезает в толпе, понурив голову.

На освободившееся место опустился кузен Цезарь с застывшей на лице гримасой хохота.

Поздоровался с Сесилио, потом с Чарритой. А Уриэлу схватил за руку, потому что она явным образом намеревалась пойти со своей тарелкой вслед за Ирис.

– Моя всезнающая кузиночка, – начал он. – Я столько лет о тебе думал, мечтал загадать тебе одну загадку, так сделай мне одолжение, сжалься надо мной. – Говоря это, он не забывал поглощать свою порцию поросятины, не обращая особого внимания на то, что нут и зеленый горошек сыплются изо рта на стол.

Сесилио и Чаррита встретили его слова с воодушевлением.

– Загадку? – переспросила Чаррита.

– Уриэла – самая премудрая в этой семье, – сообщил кузен Цезарь, – зайка-всезнайка, разве вы не знали? Но я заучил на память одну загадку, которую она ни за что не отгадает.

Сесилио Диес решительно фыркнул:

– Ставлю тысячу песо на то, что отгадает.

– Годится, – сказал кузен Цезарь и на несколько секунд обратил свою сияющую физиономию к Уриэле. Наблюдал, как она ест. Наконец, словно бросая вызов, принялся декламировать:

 
Если не был вчера понедельник,
и нет трех дней до предпоследнего дня недели,
если послезавтра не вторник,
а позавчерашний день не стал третьим,
если до четверга не три дня,
да и завтра никак не воскресенье,
то какой же сегодня день?
 

– Четверг, – ответила Уриэла. После чего вскочила на ноги и заявила: – Не забудь получить свои тысячу песо, Сесилито, а то эта свинья точно забудет.

И побежала искать Ирис.

6

Лиссабона шла в дом, в столовую, лавируя между столиками и людскими телами в саду, и вдруг остановилась как вкопанная: она почувствовала, что кто-то взывает к ней взглядом, что какая-то пара глаз притягивает ее; или же это оттого, что она учуяла нечто властно влекущее к себе? След кисловатого запаха, лишавшего ее покоя? Она вдохнула эти испарения и, что самое удивительное, обернулась взглянуть на густую сельву людских душ, роящихся в стремлении пожрать плоть, и там увидела его – одинокого, от всех обособленного, словно вокруг никого и не было. Весь мир исчез, тишина воцарилась: единственным оставшимся во всем свете существом оказался этот Сирило Серка, тот самый баритон, что незадолго до этой минуты голосом не от мира сего обратил ее в ледяную глыбу, тот старик, что мог бы быть ее дедушкой, пронеслось у нее в голове, вон тот, прожаренный солнцем, и вроде бы ниже ее ростом. Да нет, одного с ней роста; это тот смешной старик, что не только не сводит с нее глаз и улыбается, но еще и идет ей навстречу.

Капелька пота соскользнула из подмышки и поползла вниз, повергнув девушку в смятение – да с чего ей потеть? – как будто бы она пробежалась по шоссе, идущему в гору. И ей почудилось, что все усиливающийся горький аромат исходит от нее самой, однако вмиг стало понятно, что это не так: это точно от него, заключила она. И ощутила какое-то ошеломляющее доверие к этому баритону, а он уже кладет ей на плечи руки, уже привлекает ее к себе и целует в щечку; Лиссабону словно ударило током, и она сама не узнавала себя: странную, словно пыльным мешком ударенную, в состоянии частичной потери сознания – она сейчас упадет? «Какая же я идиотка, единственное, что для меня существует, – обожженное солнцем лицо пятидесятилетнего мужчины, который, ко всему прочему, не снимает с меня рук, и его голос».