Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

На ее несчастье, сбыться этому было не суждено.

Альма Сантакрус узнала его с первого взгляда.

– Я знаю, кто вы, Нимио Кадена, – сказала она, выговаривая его имя четко, по буквам, – и вы держите у себя моего мужа. Верните мне мужа; что вы с ним сделали?

Она плакала, когда говорила это, но рука ее скользнула в ложбинку между грудей, и вдруг, неожиданно для обоих, раздался выстрел. Ее ослепило облако дыма. И вот они снова смотрят глаза в глаза, узнавая друг друга. Нимио Кадена улыбался, но побледнел: такого он не ожидал. Пуля попала в шею и прошла насквозь, не задев, очевидно, ни одной важной артерии, потому что он оставался на ногах; его козлиный голос был отлично слышен, и он проблеял:

– Ах вот оно что, вы, стало быть, хотите меня убить?

– Я уже вас убила, – проговорила изумленная Альма, – и, если пожелаете, то я продолжу.

– Вам этого мало, – сказал ей в ответ Нимио, сделал один шаг и потянулся за ножом – или он хотел подать ей руку и поздравить? или собирался ее обнять? – Альма не могла понять, ей нельзя было отступить, она знала, что Нимио Кадена отберет у нее револьвер, и знала, что она не станет ему в этом препятствовать, она и сама отдаст ему револьвер, отдаст и скажет: «Убейте меня, пожалуйста, только быстро», – и, шепча молитву, она, женщина, которая никогда не молилась, разрядила барабан револьвера, всадив все оставшиеся пули в козлиную физиономию Нимио Кадены. Непостижимо, но только одна из этих пуль попала как раз между бровей, как когда-то в лоб ягуара.

Альма Сантакрус выронила оружие и, лишившись чувств, упала сама, прямо в руки внезапно окруживших ее приспешников команданте: в грудь ей вонзился нож, она умерла мгновенно, без единого стона, и безжизненное ее тело легло рядом с безжизненным телом команданте Кадены. На полу оба трупа, повернутые друг к другу лицом, слегка выгнулись, протянув руки и соприкоснувшись, будто в объятии.

После непредвиденной смерти команданте Клещ и Шкварка засомневались – пойти ли сообщить о случившемся Красотке или начать открывать те двери вокруг них, которые пока были закрыты, что само по себе выглядело почти приглашением.

5

Уриэла, прикорнув рядом с матерью на кровати, какое-то время ее слушала, но вскоре уснула. Когда сквозь одолевший ее летаргический сон ей почудилось, что мать молится и при этом смеется, когда ей показалось, что та вновь заряжает револьвер и при этом читает молитву, Уриэла встревожилась, решила встать и сбегать за сестрами: пусть займутся матерью, а сама она спустится вниз и попросит гостей покинуть дом. Но вот только не смогла пошевелиться: так опутала ее паутина крепкого сна. Ей снилось, будто она встает, стучится в комнаты сестер, говорит с ними, упоминает револьвер; ей снилось, будто она звонит в полицию и делает заявление об исчезновении отца. «Не стоит беспокойства, – послышался ей из далекого далека отцовский голос, – для них это будет обычным ограблением с трупами». Когда же она проснулась и поняла, что все это ей только приснилось, то попыталась воспротивиться сонливости, соскочить с постели и наяву сделать то, что видела во сне, но неодолимое желание спать вновь сомкнуло ей веки, словно некая рука, как в сказке, увлекала ее за волосы в бездонную пропасть.

На самом деле времени прошло не так много – всего несколько минут. Голос читавшей над ней молитву матери ввел ее в вековечное забытье. Но оно не стало для Уриэлы отдохновением; сонная одурь погрузила ее в чудовищный кошмар: разные лица склонялись над ней, звучали разные голоса и крики – а может, это самая что ни на есть реальная действительность. Уриэла погружалась в трясину горячки, ей хотелось что-то сказать, ей хотелось выть, взбунтоваться против непостижимого, но она не могла сделать главного – открыть глаза. Сеньора Альма не заметила движений рук Уриэлы, ее скрюченных пальцев, как будто дочка отбивается от зловещих птиц. Альма Сантакрус говорила о том, как сильно они с мужем любят друг друга, уверяла, будто не знает, что делать, когда он наконец-то заявится: то ли броситься ему на шею, то ли влепить ему звонкую супружескую пощечину – за то, что заставил ее столько страдать. Все это Альма говорила вслух, в полный голос, звучавший в гробовой тишине второго этажа, а тень Нимио Кадены жадно ему внимала. Нимио отлично знал, что магистрат уже на том свете, но на этом пока что оставалась его жена, горделивая сеньора, которую он так хорошо запомнил, и ему стоило всего лишь открыть дверь, назвать себя и сообщить ей о смерти магистрата, чтобы месть его была исполнена, – и все же он отказался от своего намерения. Нечто неслыханное для него. Он встал, допил бокал и пошел прочь со второго этажа; он уже почти добрался до винтовой лестницы, как вдруг дверь комнаты распахнулась и оттуда, как порыв ветра, или стон, или свет, вырвалась Альма Сантакрус, и случилось то, что случилось.

Не выйди Альма Сантакрус из своей спальни, команданте, возможно, отменил бы побоище и дал приказ об отходе.

Однако случилось то, что случилось.

В своем кошмарном сне Уриэла слышала сдержанные голоса, голоса, не крики, и это были голоса ее сестер, потом – вопросительное бормотание, наконец, вопли, потом ругательства и стук мебели – это во сне или на самом деле? Уриэла спускалась по лестнице и повсюду видела трупы, ступенька за ступенькой, мертвец за мертвецом, а за лестницей, в коридоре, уходила в бесконечность гора черепов, звучал женский смех и чувствовалось гнилостное дыхание. Она выходит из дома, и там ее ало-кровавым занавесом встречает рассвет; Уриэла вздымает ладони вверх, и на нее дождем падают глаза, уши, руки, ноги, крики, протесты, сдавленные стенания, физически ощутимые, звучащие долго-долго, до бесконечности, и это был третий шаг в бездну, это был последний звонок в театре, это было начало трагедии. Уриэла пропитывалась падающим на нее кровавым дождем, и ее лицо, и руки, и мысли вступали в опустошение, таяли в нем.

6

Уриэла открыла глаза и села на кровати; руки ее дрожали, виски холодил ледяной пот, сердце колотилось в груди. Матери рядом не было – а куда она ушла? в туалет? в сад? с этим-то револьвером? Она вышла из комнаты – за порогом кромешная тьма, свет нигде не горит, везде только мрак, музыки не слышно, зато время от времени слышатся стоны, восклицания, протесты, как было и во сне, будто длинные руки кошмара протянулись в реальность и вновь вцепились ей в волосы. Это напугало девушку, она отшатнулась и прошла мимо поверженных тел матери и Нимио, их не заметив, не споткнувшись о них, не задев их; Уриэла остановилась перед дверью гостиной, где спали дети, открыла ее, зажгла свет: дети спят. Выключив свет и закрыв дверь, она направилась к лестнице и в туманном предрассветном мареве то ли краем глаза увидела, то ли догадалась, что двери в комнаты сестер распахнуты и оттуда тянет холодом.

Уриэла побежала по лестнице вниз, но, не успев ступить на последнюю ступеньку, в сумеречный полусвет, нос к носу столкнулась с Красоткой, что поднималась навстречу. Два лица соприкоснулись. От Красотки несло вареными сардельками. Уриэла ее и не знала, и знала: она видела ее во сне, вдыхала ее запах, слышала ее смех. Красотка остановилась, не сводя с нее глаз, осматривая ее быстро и жадно, словно ощупывая взглядом. Обе стояли, преграждая друг другу дорогу. Красотка улыбнулась: как же нравятся ей эти привередливые девочки, словно принцессы из волшебной сказки, а какие у них изящные шейки – хрустящие, будто косточки едва вылупившихся цыплят; она удивилась: девушка почти ее ровесница, и обе даже похожи, только Красотка блондинка, а Уриэла – жгучая брюнетка. Улыбка Красотки сделалась еще шире, она уже хотела обхватить руками шею Уриэлы и послушать, как захрустят эти цыплячьи косточки, но тут Уриэла посмотрела на что-то у нее за спиной и крикнула: «Берегись!» Красотка моментально оглянулась, приняв защитную позу, и этого краткого мига Уриэле хватило, чтобы одним испуганным проблеском проскользнуть мимо, а потом устремиться дальше по коридору в гостиную. Красотка растерянно облизнула губы, но Уриэла была уже далеко. На миг Уриэла все же обернулась: Красотка, хохоча, манила ее к себе рукой, словно в цирк зазывала; никогда не забыть Уриэле этого смеха – к своему несчастью, она будет хранить его в сердце до конца жизни. Красотка покачивала белобрысой головой, не веря в удавшийся розыгрыш: прямо из рук усвистала, думала она, экая кабаниха, надо же, есть еще на свете такие женщины, такие дикие кабаны.

И пошла наверх, желая убедиться в гибели команданте. Если он и вправду мертв, то приказ об отходе придется отдавать ей самой, потому что на Доктора М., пьяного в стельку, рассчитывать было нельзя: его видели забавляющимся с трупами девушек.

На втором этаже Красотка опознала команданте Нимио Кадену и отнеслась к нему с презрением. Задумалась: кто эта мертвая женщина с ним рядом, не хозяйка ли дома? Похоже на то, подумала она, увидев рядом с женщиной револьвер, напоминающий игрушку, но именно он, судя по всему, и стал причиной смерти команданте; «да эта сеньора еще в большей степени кабаниха, – с искренним восхищением сказала себе Красотка, – вот бы мне самой ее прикончить!»

И отдала приказ уходить.

Доктора М. несли на руках, как мешок, повязав ему, вроде слюнявчика, клетчатую скатерть. Он что-то бормотал, как безумец, булькая словами, уподобившись римскому императору на руках своих солдат в триумфальном шествии. Несшие его соратники шутили, а он гладил их по окровавленным головам и даже обмочился; над всей процессией стоял пар не успевшей остыть крови. Они шли по коридору, сплошь заваленному телами. Проходя мимо, они, отказывая мертвым в покое, всаживали пули в трупы, и те подпрыгивали, словно танцуя: казалось, покойники исполняют очередной бульеренге или очередную кумбию.

И вот они с видом победителей выходят из дома, запрыгивают один за другим в кузов грузовика, тащат с собой бутылки с водкой, а во рту у них тают куриные ножки, ломтики рыбы, куски торта с цветами бузины.

– Спасибочки за вечеринку! – крикнул неизвестно кому один громила. Чей-то голос назвал его Шкафом, другие его обругали, еще кто-то сказал, что по профессии он душитель, а по воскресеньям – цирковой клоун. Другого звали Черным Дарвином, еще одного – Небо Цапля, и оба они вместе пили и обнимались. В этой процессии призраков шествовали Шкварка и Клещ, чрезвычайно довольные впечатлениями от сестер Кайседо: воспоминанием об их лицах, об их ужасе, пережитом в собственных постелях девушек, о запахе их шеек в своих руках. Из-за дверей гостиной Уриэла смотрела, как проходят они мимо, а потом бросилась к окнам, чтобы видеть, как отъезжает наполненный ими грузовик, длинный и черный, как гроб. Уриэла услышала, что в доме стоит мертвая тишина. Вспомнила о детях в гостиной на втором этаже и с ужасом подумала, не спят ли все они мертвым сном. Подумала об отце. Подумала о сестрах, о ледяном холоде, которым веяло из открытых дверей сестриных комнат. А при мысли о матери в ней что-то надломилось: ей показалось, что она сейчас сойдет с ума.

Уриэла бросилась на улицу.

7

Словно скатившись с горы в пропасть, ступила она на мостовую. Ей почудилось, что теперь она на той стороне, в мире мертвых, что перед ней их прозрачные стеклянные лица. Она чувствовала, что какое-то насекомое сидит у нее внутри и жалит ее разум: мертвецов было великое множество, но они не сталкивались, не препятствовали ей, они были прозрачными, одни проходили других насквозь, будто рассекая воздух, а вокруг – сотни тысяч лиц. Застыв, словно в ступоре, она ощутила, что отделяется от себя самой. Бред ее отличался поразительной ясностью: она была уверена, что думает наоборот, что говорит задом наперед, что разум ее распадается, что если бы сейчас, в эту секунду, она смогла посмотреть на себя со стороны, то увидела бы птицу, или рыбу, или стул, но только не себя, и сама она стала бы струйкой дыма. И тогда, словно вынимая ее из пропасти, с ней рядом мимолетно прозвучал голос Хуаны Колимы: «Эта крышка плохо кроет. Босой на ступень не наступлю». Отчуждение пролегло белой линией, которая прошла через ее глаз, и одна половина лица стала одного цвета, а вторая – другого: Уриэла боролась с бредом. Словно похищая самое себя, тень какого-то мертвеца целовала ее в губы. Белая линия безумия проникала теперь в ее мозг, делила всю ее пополам. Глаза закрылись. Она думала, что она сильнее, что должна быть сильнее. В самом потаенном уголке ее мозга разум сражался с безумием, но эти лица ее душили, обращая в небытие. Все мертвецы вселенной были здесь с ней, на этой улице, «но я-то ведь не мертвая, – твердила она себе, – я живая, я все еще, все еще, все еще живая». Это была ее борьба с самой собой, борьба одной части ее существа против другой – живой против мертвой. Мертвые звали ее по имени, делились с ней своим мнением, она наполнялась их голосами. Вместе с мертвыми она находилась там, где нет ни ночи, ни дня, там, где все кажется. Тогда один из мертвых – отец? – опустил сотканную из воздуха руку ей на плечо. «Прощай», – сказал он. Рядом с ним была мать. Они шли, взявшись за руки, как дети. Мать сказала: «Нам нужно уходить и чего-то ждать». Внезапно воздух раскрылся, и мертвые стали удаляться в другое место, в другое пространство – они исчезали. Уриэла осталась одна, совсем одна. И увидела себя в неверном рассветном сумраке. «Я жива», – сказала она себе и решила, что уже одержала победу, что вернулась в себя, но руки ее были воздеты вверх, и она почувствовала, как на нее падают дождем глаза и уши, руки и ноги, крики и протесты, и сдавленные стенания, физически ощутимые, звучащие долго-долго, до бесконечности, и это был третий шаг в бездну, это был последний звонок в театре, это было начало ее трагедии.

Пятница, 24 июля 2020 года