Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

– Вот что бывает, когда разговариваешь с такими людишками, как вы, – процедил он наконец. И позвал своих людей. – Ведите его в часовню, – взвизгнул он. – Нечего с ним церемониться, сбейте там с него спесь.

10

За несколько минут до разговора с команданте с глаз магистрата сняли повязку: оказалось, что он находится на какой-то фабрике, но какой именно, оставалось только гадать. Просторное помещение вроде склада с неизвестными ему механизмами. И все же фабрика: между станками, от одного до другого, тянулись длинные стальные ленты, как багажные транспортеры в аэропорту. Ленты эти ползли, словно змеи, они были пустые, но двигались и поскрипывали, как будто перемещали невидимый груз. Его усадили в маленькое кресло и там сняли повязку: перед ним оказался только Нимио Кадена в компании Клеща и Четверонога. Девушки, которую все звали Красоткой, а также других мужчин не было. В тишине фабрики, нарушаемой лишь жужжащим воркованием стальных транспортеров, Начо Кайседо созерцал горящими глазами окружавшее его пространство: темный то ли склад, то ли цех с высокими неровными стенами, покрытыми копотью, с крошечными грязными окошками в вышине; лампочки свешивались с потолка и кое-как освещали помещение; время от времени слышался лай собак.

Потом он увидел над собой козлиное лицо Нимио Кадены и услышал его экстравагантное оправдание.

Боже, подумал магистрат, выслушав сказанное, если это не сон, помоги же мне умереть.

Он чувствовал, что вот-вот отдаст Богу душу: от страха, от ярости. И все же пока не умирал.

Кто эти люди? Они действительно готовы убить его из-за какой-то смехотворной мести? Но ведь месть смехотворной не бывает, подумал он, и то, что в этом случае мститель – дурак и безумец, делало его положение еще опаснее, или же… Но что тогда задумал Нимио? До смерти его напугать? Почему не высказался яснее? Ведь это же неслыханно: он якобы собирается послать своих людей в его дом, взять его штурмом и сровнять с землей, разыскивая там Цезаря Сантакруса; ведь это же жестоко, это абсурд – праведники заплатят за грешников; «Господи!» – воскликнул он в душе и вновь ощутил позывы к рвоте и подумал, что вот-вот намочит штаны.

Выполняя распоряжение Кадены, два головореза выволокли его из этого цеха. Снаружи оказалось огромное, чернильной черноты пастбище; какое-то время они шли, огибая вагонетки без колес, кучи битого кирпича, расколотые рабочие каски, окаменевшие резиновые сапоги, бидоны, фляги, странные заржавленные котелки, огромные бочки, заполненные черной жидкостью, черные емкости с мусором; и снова открылось небо, но только посмотреть на него еще раз магистрат не успел, потому что его втолкнули в часовню: храм как храм, с полагающимися ему святыми, – «я что, правда попал в церковь?»; похитители швырнули его, будто мешок, на одну из деревянных скамеек, дверь захлопнулась, как удар гонга, и тут же послышался скрежет, загремели длинные цепи, и висячий замок был заперт.

Он остался один.

Как бы то ни было, но он все еще в Боготе. После шоссе, судя по всему, они наверняка съехали на какую-то проселочную дорогу, грунтовку со множеством поворотов, которая вела на южную окраину города, – да какая разница, здесь все так же холодно, и в данный момент он заперт в часовне. Насколько ему известно, часовни имелись только при больницах или школах-интернатах. Скорей всего, он в одном из таких учреждений, переоборудованных в фабрику, потому что в промышленных предприятиях часовен обычно нет – или есть? Нет. Все-таки часовня указывает на школу или больницу. Молельня в колониальном стиле, с шершавыми скамьями и простеньким алтарем: грубый деревянный стол, за ним – стул с высоченной спинкой, кафедра с Библией на ней, надо всем этим – крест из двух мощных стволов дуба. Две электрические лампочки, подвешенные на проводах в противоположных концах часовни, излучали тусклый свет, насилу справляясь с темнотой. Вдоль стен по обеим сторонам часовни вверх устремлялись непорочные девы, святые и золоченые подсвечники, в которых когда-то, во время мессы, горели тонкие и толстые свечи. «Не хватало теперь только молиться начать, – попробовал он себя пожалеть, – с Господом Богом беседовать». Его охватило чувство, что он сейчас расплачется – от ярости, от страха или от страха пополам с яростью. И закрыл глаза; «вот бы уснуть», – подумал он и спустя какое-то время стал и вправду засыпать, но вдруг проснулся, услышав рядом:

– Сеньор. – Голос был осторожным и нетерпеливым, он принадлежал тому, кто скрывается и не желает себя обнаружить.

Магистрат в испуге стал осматриваться по сторонам.

Оказалось, перед ним стоит девушка в сгоревшем халате. Как призрак. Теперь на ней был желтый непромокаемый плащ, весь в трещинках и не по размеру просторный. Как и когда она здесь появилась? Или она уже была в часовне? Или вошла незаметно через какую-нибудь потайную дверь?

– Бежим, – сказала она.

Магистрат недоверчиво глядел на нее.

– Я знаю, куда вас отвести, чтобы вы получили свободу, – продолжила она. И прибавила: – Но вам придется именно что бежать.

Он ничего не ответил, еще не оправившись от изумления. Но вспыхнувшая надежда придала ему сил.

– Следуйте за мной, магистрат.

11

С превеликим трудом он поднялся. Руки и ноги затекли. Колени не слушались, ступни как свинцом налились и подрагивали, будто жили своей, независимой от него жизнью. В голову пришла мысль: тело его трусит куда больше, чем он сам. Магистрат вспомнил, что спас эту девушку, вынес ее из огня. Ну да. Теперь ему возвращают должок. Он обнял ее и уже готов был расплакаться, однако взял себя в руки, решительно набрал в грудь воздуху и услышал шепот:

– Это вон там. – И она повела его прямиком к алтарю.

Магистрат подумал, что за алтарем, должно быть, расположена спасительная дверь, и пошел за ней. Они поднялись по двум деревянным ступеням; по испещренной пятнами столешнице алтарного стола разбегались полчища тараканов. Вдруг девушка толкнула его в алтарное кресло, усадила и расхохоталась. Ее рассмешило, как ловко она усадила его в кресло. Вот и все.

Точно так же, как явился перед ним призрак девушки, из ниоткуда возникли две тени и приблизились к нему; и вот Четвероног и Клещ снова заглядывают ему в лицо, а он сидит в алтарном кресле, будто приклеенный. Клещ схватил его за руки, как будто пленник пытался встать, как будто у него хватило бы сил сопротивляться.

И все трое покатывались от хохота.

– Какое дерьмецо, – выдавил из себя Четвероног, тот роковой тарантул, что с самого начала напал на него, запрыгнув ему на спину, а потом захватывал его снова и снова.

Другой согласно кивнул. А девушка просто умирала со смеху: она подала магистрату надежду, и она же ее отняла. Задание «сбить с него спесь» выполнено на отлично. Больше ничего не требовалось. Но горькая чаша этой ночи была им еще не испита. Четвероног глядел в упор с невероятной кошачьей пристальностью: так смотрит кот на мышь, а лев на зебру. Не хватало только, подумал магистрат, чтобы выяснилось, что и Четвероног – его давний знакомец, тоже когда-то от него пострадавший и теперь алчущий мести, – или он заплечных дел мастер? Как только ушей магистрата достиг его голос, пропитанный адской смесью ненависти и злобы, сомнения разрешились: Четвероног тоже жаждет с ним за что-то поквитаться – но за что? Услышав его слова, магистрат был ошеломлен:

– Вы, видать, думаете, что я – бедолага, ведь так? Думаете, я пустоголовый попугай, думаете, что мозгов у меня не больше, чем у курицы, что я не стою и подошв ваших ботинок, что я уродливее бешеной обезьяны, что я проклят со дня рождения, верно? Ну так вы увидите, на что я способен, пидор такой-разэтакий, глядите внимательно, как я сейчас вырву вам зубы, один за другим, а потом и глаза вырву, кабальеро, доктор хренов, вот как я собираюсь сбивать с тебя спесь.

Он подал знак, и Клещ отпустил руки магистрата и схватил его за голову, притянув ее к спинке кресла и сграбастав за подбородок, так что лицо оказалось обращено вверх. И всеми десятью пальцами полез ему в рот, растягивая губы. Его руки держала теперь Красотка; она хохотала, все не могла успокоиться, и, стоя от него всего в нескольких сантиметрах, заглядывала ему в лицо; магистрат задавался вопросом, не является ли этот смех симптомом клинического идиотизма, приметой юродства, ведь гоготала она так, что слюна брызгала изо рта, орошая ему грудь; над ним склонились три дьявольские рожи, он чувствовал их запахи, он видел, что из трех разверстых пастей идет дым, и снова ощутил рвотные позывы: его сейчас вырвет, однако не что иное, как ужас остановил рвотные массы где-то на полпути в горле, стоило ему увидеть в руках Четверонога плоскогубцы. Он хотел что-то сказать, хотел умолять своих мучителей не истязать его, но пальцы Клеща растянули и обездвижили его губы, разжали ему челюсти. Без тени сомнения, без каких бы то ни было колебаний Четвероног обхватил зубцами плоскогубцев верхний левый клык магистрата и дернул изо всех сил. Вопль магистрата родился в глубине горла, как будто он его полоскал, кровь залила его шею, но зуб не вылезал, несмотря на все усилия Четверонога, а тот уже побагровел, дергая изо всех сил; но зуб не подавался, а вылетел лишь частичный боковой протез, который магистрат поставил несколько лет назад, чтобы заместить пришедшие в негодность верхние коренные зубы, и вот этот-то протез и выскочил пробкой, а Четвероног поймал его на лету и принялся завороженно разглядывать.

– Фальшивые зубы, – протянул он, – да в тебе все – фальшь и ложь, ублюдок, видать, даже моча, а сейчас ты у нас будешь глотать свои поддельные зубы, – и тут же засунул ему протез в рот и заорал: – Давай, жри свои зубы, бесстыжая рожа, глотай их!

Через силу, задыхаясь, плача от боли, магистрат проглотил протез, но тот застрял у него в горле, и магистрат, побагровев, стал задыхаться.

– Бегите за водой, – велел Четвероног, – не хочу, чтоб он окочурился сейчас, пусть еще помучается.

– Да откуда здесь вода? – заметил в ответ Клещ. – Тут и святой-то воды не сыщешь.

Двое мужчин перевернули магистрата вниз лицом, схватили его за лодыжки и подняли, подвесив вниз головой. Клещ перепугался:

– Двинь ему как следует по спине, Красотка.

Девица продолжала хохотать, а Клещ ей:

– Дай ему как следует, будто ковер выбиваешь.

Красотка, размахнувшись, принялась дубасить магистрата по спине, протез вывалился ему в рот, и он из последних сил его выплюнул.

Как раз в этот момент и совершился второй толчок в преисподней; алтарь в часовне куда-то провалился, а потом возник вновь, огромный дубовый крест перевернулся и рухнул всего в полуметре от девушки, после чего на пол упал магистрат, а на него – Красотка и двое мужчин, и вместе с ними попадали статуи Девы, и все вокруг них полетело вверх тормашками, приземлившись на кирпичный пол. Магистрат продолжал судорожно хватать ртом воздух, лежа, раскинув руки, лицом в пол, весь в крови и поту, чудом избегнув гибели. Внезапно он почувствовал, что палачи уже не прижимают его к полу. С огромным трудом, словно пьяный, он приподнялся возле перевернутого алтаря и повергнутого креста. Колебания земли не утихали, стены продолжали ходить ходуном, часовня вращалась. Магистрат огляделся и не поверил своим глазам: его палачи молились. Молились, встав на колени у первого ряда скамеек перед упавшим крестом, перед алтарем, перед самим магистратом, глядевшим на них. Молились от всей души. Так вот насколько сильна их вера, пришло в голову магистрату. Они чувствуют, что платят по счетам, что Бог взывает к ним, увещевает их. Опустив головы, двое мужчин и одна девушка молились со слезами на глазах, истово вымаливая прощение. Может, это его шанс сбежать; боль во рту, вкус крови, зуб, шатающийся в десне, будто держался он только на ниточке нерва, поддержали магистрата в его решении. Ноги уже не дрожали, ярость и страх вновь бодрили его, как единая сила, проистекавшая из разных источников, но придававшая мужество. Дверь часовни наверняка не была заперта. Магистрат тенью скользнул мимо коленопреклоненных теней и на цыпочках направился к двери, однако не успел ее коснуться, как три молящиеся фигуры вдруг устремились за ним – вновь с хохотом, в коконе жестокой насмешки. Они только делали вид, что молились, чтобы у него вновь появилась надежда и чтобы вновь ее можно было убить.

Часть восьмая

1

Армения прошла, не прощаясь, сквозь кружок женщин. А там присутствовали просватанные невесты Эстер, Ана и Брунета, особы, известные как Сексилия и Уберрима, а также учительница начальной школы Фернанда Фернандес, которая бросала на Армению весьма мрачные взгляды, однако Армения их не заметила: взоры ее были устремлены в потолок – вот такая она беззаботная, однако для этих дам – просто невоспитанная, та еще ведьма, худшая из сестер Кайседо, ишь, королевой себя вообразила. И все же они расступились, дав ей пройти, как расступились когда-то воды Красного моря.

До этого Армения сидела за огромным столом в столовой, внимая, как безмолвная статуя, речам Хосе Сансона и Артемио Альданы, куда более тоскливым, чем проведенное в одиночестве воскресенье: говорили они об охоте и рыбалке, о форели и рыболовных крючках, о собаках и кроликах, об одном медведе и двух водосвинках, спасавшихся бегством. Девушка предпочла встать и пойти в кухню, чтобы выпить там черного кофе в надежде, что он поможет ей выдержать затянувшееся в отсутствие все не возвращавшегося отца празднество. А еще ей хотелось выйти в сад, полюбопытствовать, посмотреть на танцующих мужчин и женщин и – а почему бы и нет? – самой пойти танцевать с первым встречным: возможно, это поспособствует ее пробуждению даже больше, чем черный кофе.

Учительница Фернанда Фернандес вышла вслед за ней.

В гвалте громких криков и радостных возгласов Армению приветствовали знакомые лица, а незнакомые оценивающе разглядывали. Никто не решился пригласить ее танцевать. Рядом с ней кто-то рассказывал, что один музыкант из «Угрюм-бэнда» ввязался в кулачный бой с одним из гостей, и хорошо, что их вовремя растащили, – а все из-за чего? Музыкант из «Угрюм-бэнда» пригласил на танец девушку этого гостя, та приглашение приняла, однако не успела пара сделать и одного тура, как гость с кулаками набросился на музыканта из «Угрюм-бэнда», и вот тут-то пошла Троянская битва. Противники так и осыпали друг друга ударами. А разняли их официанты. Девушка, ставшая причиной ссоры, расплакалась. Сейчас музыкант из «Угрюм-бэнда» продолжает играть на сцене, а парень танцует со своей пассией. Пойду-ка лучше на кухню, подумала Армения, лучше уж черный кофе, чем этот бардак. Одна мысль о драке вызвала в ней отвращение. Был бы здесь отец, он бы просто взял и вышвырнул забияк. В этот миг она почувствовала, что ее преследует тот же мрачный взгляд, что он совсем рядом. Та самая учительница начальной школы не сводила с нее глаз – как же ее зовут? И Армения вспомнила, что разговаривала с ней, когда в столовую вошла Франция, и просто от нее отвернулась, не подумав, что тем самым выказывает к ней пренебрежение. Вместо приветствия Армения постаралась ей улыбнуться, но это не помогло. Учительница начальной школы сохраняла все такой же бестрепетный, ледяной, обвиняющий вид. Армения пожала плечами и проскользнула в кухню.

По случаю вечеринки в кухне почти никого не было; никаких официантов и поваров; должно быть, все отплясывали вместе с официантками. Только две из них упорно раскладывали по кастрюлькам рис с курятиной. В дальнем углу за столом, подперев голову рукой, сидела донья Хуана и вроде как дремала. Армения с улыбкой на устах направилась к ней:

– Кофе, Хуана, какой только ты и умеешь варить, чтобы и мертвого поднял.

Хуана улыбнулась в ответ деточке Армении, сразу же поднялась и пошла к плите, где уже стоял кофейник со свежесваренным напитком.

– Пожалуй, я тоже выпью чашечку, – бормотала себе под нос старуха, когда за спиной Армении снова прозвучал голос учительницы начальной школы:

– Что это вы обо мне там говорили? Я слышала, как вы смеялись. Думали, что я не слышу? Вы надо мной насмехались.

– Что? – Армения повернулась к ней лицом. Никогда в жизни не приходилось ей ничего говорить об этой учительнице, а тем более смеяться над ней. – Что это с вами?

Потом посмотрела ей прямо в лицо, после чего пожала плечами, в очередной раз повернулась к ней спиной и продолжила свой путь через огромную кухню к Хуане – та уже наливала ей кофе в синюю чашку.

Учительница Фернанда Фернандес не доставала и до плеча рослой Армении, но была сильной; она внезапно вцепилась девушке в волосы и вроде как на них и повисла. Армения вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли. Падая, она развернулась, уцепилась за лиф учительницы и больше его не отпускала. И так они обе, как два мешка, повалились на пол под богатый аккомпанемент: глухой стук упавших тел, крики официанток и «Ave María Purísima»[28]28
  Радуйся, Мария Пречистая (исп.).


[Закрыть] часто крестившейся доньи Хуаны.

Обе катались по полу, сверху оказывалась то одна, то другая. Учительница не отпускала волосы Армении и дергала за них, а Армения не отпускала лиф учительницы, пока наконец не разодрала ей блузку; тогда ногти ее вонзились в мягкую кожу; и обе они не переставали визжать, как одержимые, им вторили официантки, а громче всех – донья Хуана, которая приближалась к месту действия, не веря своим глазам. Вот уже показался белый бюстгальтер учительницы; вот и одна грудь буквально выпрыгнула наружу. Армения зажала тремя пальцами огромный сосок и принялась его выкручивать; от боли учительница выпустила волосы Армении, однако в руках ее остались пряди черных волос. И тогда их окатило ледяным душем: донья Хуана достала из холодильника огромную кастрюлю и опрокинула ее содержимое на борющихся женщин. Армения, рыдая, бросилась в дальний угол кухни, а учительница побежала к двери, и официантки успели заметить, что блузка ее выпачкана кровью, а одна грудь с почти оторванным соском покачивается.

– Закройте дверь, – велела Хуана официанткам, когда учительница исчезла со сцены. – Чтобы ни одной ноги здесь больше не было.

Сидя на том месте, где еще недавно сидела Хуана, Армения с мокрыми лицом и волосами глядела в чашку с кофе, не чувствуя в себе сил его выпить.

Слезы капали в кофе, над которым поднимался парок.

2

Дружный вопль переполошил всю вечеринку. Те, кто ел, повыпрыгивали из-за столиков. Это была очень модная песенка: помесь сальсы и кумбии, непревзойденно исполняемая «Угрюм-бэндом». Ночь все так же подсвечивалась вращающимися и мигающими фонариками. Все было зеленым и желтым и алым, в соответствии с задумкой сеньоры Альмы относительно освещения танцевальной площадки – чтобы меняли свой цвет лица, улыбки, глаза. Каждая пара стремилась отличиться, и все же самой приметной из всех оказалась чета Цезаря Сантакруса и Перлы Тобон: эти двое то сходились, то расходились, и вновь сближались, соединив руки, хотя бы сцепившись одним пальчиком, а потом, потные и блестящие, отскакивали назад, и снова сходились, и сплетались, и взлетали вверх в переплетении рук и ног. Не зря ж они и познакомились именно на танцах, а насытились друг другом только в постели. Время от времени Цезарь вспоминал об официантах, подзывал к себе одного из них, чтобы принес им выпить, и они пили, а потом продолжали танцевать, и тела их полностью дополняли друг друга, и каждый их шаг, каждое па и каждый разворот давно были затвержены наизусть.

– Чем больше пьешь, тем дольше танцуешь, – сказал супруге на ухо Цезарь. – Жизнь моя, я всего лишь претендую на то, чтобы танцевала ты со мной – неужели так трудно пойти мне в этом навстречу? Я не хочу, чтоб ты опять куда-то пропадала, ты же моя жена, мать моих детей; да как тебе только в голову пришло подняться с этими типами на второй этаж? Что они там делали, Перла, что они делали? Да я просто помираю от ревности, и ты помрешь со мной, любовь моя, я знаю, что я – головорез, животное, но это же ради тебя и ради детей; душа моя Перла, поведай же мне о том, что ты делала с ними там, наверху.

– Ничего. Я поднялась малость поспать, и они ушли.

– Правда? Какие ангелочки!

Перла шутила, порхая перышком, вешаясь на плечи мужу, она что-то шептала ему на ухо, не желая слышать ни о чем, кроме как о танцах и вечеринке, она хотела пойти с ним в постель.

– Да они же боятся тебя, Цезарь, что бы они могли со мной сделать? Ты мне веришь? Какие же они мерзкие, дорогой, просто ужас, не бери в голову, давай лучше отсюда сбежим. Схожу сейчас за детьми, и смоемся потихонечку, не прощаясь.

– А Росита? Как же мы оставим мою бедную мулицу здесь одну? В моем-то доме у нее есть собственные ясли.

– Тогда езжай верхом на Росите впереди нас: поедем обратно в том же порядке, в каком приехали. А я за тобой – с детьми на машине.

Перла смеялась, кружась в танце; голова откинута назад, ноги обвивают колено Цезаря. Она к нему клеилась, прижималась.

– Давай выпьем, – предложила Перла и уже хотела было остановиться, чтобы позвать официанта, но Цезарь вновь ее закрутил. – Не надо так, – запротестовала Перла, – а то голова закружится.

Цезарь прижал ее к себе, перестал крутить, обнюхал ей затылок, что твоя ищейка, и как ни в чем не бывало спросил:

– Как это вышло, что ты умеешь летать, сучка? Как ты только шею себе не сломала, эту прекрасную куриную шейку? – и легонько укусил за ухо.

Она то ли его не слышала, то ли не поняла.

– Второй-то раз он не дал мне упасть, – невпопад ответила она. – Но он здорово танцует, этот лысый уродец.

– Ах вот как, – сказал Цезарь, и глаза его сузились. – Ну-ну.

Он оставил ее ухо в покое и понемногу стал отводить ее в дальний угол сада, где танцующие пары попадались все реже и реже, а разноцветные фонарики уступали поле боя непроницаемой ночной тьме. Теперь они танцевали вблизи больших ворот в задний двор, закрытых на висячий замок, – эту подробность Цезарь оценил с одного взгляда.

– Что ты делаешь? – спросила его Перла. – Ты что, хочешь во двор? Пойдем лучше в кровать; ты что, хочешь, чтобы мы прямо здесь? Наверняка мы кого-нибудь испугаем, тут же дети.

Но Цезарь продолжал обнюхивать ее подмышки; «куколка, – говорил он ей, – я только одну минуточку сисечки тебе пососу, ладно?» – и продолжал уводить ее в самый глухой угол, огибая перевернутый столик, спящего на земле пьяницу, батарею разбросанных бутылок, и завел наконец в напоминавшие дикую сельву заросли папоротников вокруг оранжереи, не переставая при этом танцевать и сжимать ее в объятиях. Но, как будто в насмешку, дверь оранжереи оказалась тоже закрыта на висячий замок. Тогда они, не прекращая танцевать, в полной темноте обогнули стеклянное строение оранжереи, после чего забрались наконец в самый темный угол, где уже невозможно было различить ни цветов, ни кустов; «пойдем же со мной, любовь моя, дорогая Перлита, я по тебе умираю, только парочка поцелуев, маленький такой перепихон».

– Маленький перепихон, – повторила растаявшая Перла и с радостью в сердце поняла, что на этот раз ему и в самом деле удалось ее возбудить, то есть случилось то, чего уже несколько лет у него не получалось или же он просто не пытался. – Я ж вся твоя, не надо меня так третировать, и вот увидишь, мы с тобой вместе еще состаримся, станем старичками, не покидай меня, люби меня, – говорила она ему от всего сердца. – Клянусь тебе, мне очень жаль, если я когда-нибудь тебя обидела, но клянусь тебе и в том, что никогда намеренно ничего плохого не делала.

– А ведь всегда хотелось, разве не так, сучка?

– Мне не нравится это: «сука» и «сучка» вместо Перла и Перлита[29]29
  Испанские эквиваленты слов «сука» и «сучка» (исп. perra и perrita) всего на одну букву отличаются от полного и уменьшительно-ласкательного варианта женского имени Перла и Перлита.


[Закрыть] – сказала Перла. Она была не обижена, а скорее проявляла покорность и готовность ублажить его, чтобы потом пойти спать.

Узкие листья папоротников, точно монструозные пятна, поглотили их, сгущаясь тенями и гроздьями обвисших черных знамен. Там Цезарь засунул одну руку ей под юбку, приподнял ее над землей, а она извивалась в его руках, счастливая, пылая от страсти, но тут он бросил ее, утопил в траве и убедился в том, что их отлично скрывают высокие кусты.

– Холодно, – только и смогла сказать Перла, а больше уже ничего, потому что пальцы Цезаря Сантакруса сомкнулись вокруг ее шеи и стали давить.

«Какая мерзость, – прошептал он сам себе. – Что я сделал тогда, что сделал сейчас, что же я снова сделал? – И вслед за тем: – Придется все как следует продумать. Но что же я сделал тогда? Что я только что сделал? Что я сделал опять? Сука Перла, ты только погляди, как ты меня вывела из себя, до какой степени лишила терпения».

Очень осторожно он попятился, пробираясь сквозь густые кусты. Почти ползком выбирался он из этой сельвы и теперь поднял голову, внимательно осматривая горизонты вечеринки: никто в его сторону не смотрел. Слышались только возгласы и радостный смех. «Завтра моя тетушка Альма упадет в обморок», – прошептал он сам себе, будто смеясь, и змеей пополз в направлении горящих фонариков, а потом остановился, встал на колени, одним прыжком вскочил на ноги и помчался искать грудь Тины Тобон, чтобы выплакаться на ней во второй раз, но теперь – вполне серьезно.

3

По грохочущему музыкой саду бродили в поисках Перлы чемпионы. Даже зная о том, что Перла должна в эти минуты танцевать с Цезарем, своим законным супругом, они все же горели желанием по крайней мере наблюдать за тем, как она танцует. «Обожаемая Перла, к которой мы были так близки, а хотелось бы узнать ее еще ближе, изнутри», – думал Конрадо Оларте, прочесывая взглядом целое море кричащих людей. Однако чемпионы ее не находили, поскольку разноцветные фонарики ничуть не способствовали поискам, превращая лица в маски.

– Клин клином вышибают, – изрек университетский преподаватель. – Поищем себе других подруг. По статистике, в Колумбии женщин больше, чем мужчин, так почему бы нам не найти разумную и щедрую девушку, которая заставит нас позабыть непревзойденную Перлу? То, что ей нет равных, это святая правда, однако сейчас она отплясывает со своим супругом. Предлагаю вот что: давайте пойдем в самую гущу танцующих и отыщем там себе чаровниц, они нас уже заждались.

– Давайте сначала выпьем, что-то пить хочется, – сказал приунывший фокусник.

Гонщик Педро Рабло Райо думал только о том, как бы откланяться. Рыскать там и тут, словно ищейки какие, выслеживая Перлу, было в его глазах верхом позора. Разумеется, ему никогда не забыть этот вечер, ведь он недавно женился – и почему только жена не смогла пойти вместе с ним? «Да потому, что жена ждет ребенка, положение у нее деликатное, если ты, козел, вдруг забыл», – с печалью напомнил он самому себе. Его и в самом деле охватило раскаяние.

– Я ухожу домой, друзья, – сказал он. – Благодарю за приятную компанию.

Однако стоило ему пойти прочь, как у него за спиной раздался отливающий стальными нотками голос:

– Сеньоры, наконец-то я вас отыскал.

Это был внезапно возникший из черноты Цезарь Сантакрус.

Несмотря на то что вообще-то он собирался найти Тину Тобон, стоило ему завидеть своих пташек, как его вновь поглотил мрак, выплюнув обратно мстителя. Пламя в его сердце разгорелось с удвоенной силой, мышцы напряглись, как будто готовые придушить кого-нибудь еще раз. Однако по выражению лица об этом его намерении никто бы не догадался – на нем цвела его вечная улыбка; кто угодно сказал бы, что этот человек подошел к этой троице предложить выпить за здоровье его тетушки Альмы.

Чемпионы обратились в камень. И все же немая улыбка на лице Цезаря их околдовала, к тому же жар змеиных глазок их убаюкивал.

– За мной, – скомандовал он, – на два слова. Поищем тихое местечко. Это по поручению моей жены, она вам шлет приветы.

Чемпионы, струхнув, переглянулись. Ответить отказом, само собой разумеется, они не могли.

Вслед за Цезарем проследовали они через ревущий сад. Вошли в дом, направились по коридору в гостиную. Им показалось, что Цезарь старается не попадаться никому на глаза. Вот тогда-то они по-настоящему испугались – а куда они, собственно, идут? – не бог весть какое важное дело, можно поговорить и прямо здесь, в коридоре. Встревоженные, они остановились, но Цезарь молча им улыбался, рукой приглашая следовать за собой. К его радости, в гостиной не было ни души; очевидно, все ушли танцевать. Цезарь вышел на середину гостиной, три чемпиона последовали за ним, держась на расстоянии менее метра. Внезапно Цезарь к ним развернулся. Три чемпиона оказались прямо перед ним: в середине – фокусник Конрадо Оларте, слева от него – университетский преподаватель, а справа – гонщик Райо. Вечная улыбка мгновенно слиняла с лица Цезаря. Он подошел к ним ближе, на расстояние нескольких сантиметров, и голос его пробуравил им уши.

– Значит, так, сукины дети, – заговорил он. – Если хоть один из вас еще раз трахнет Перлу – убью, своими руками прикончу.

И тут же, вспышкой молнии, вдарил лбом фокуснику по переносице и одновременно обеими руками вцепился в яйца двух других мужчин, сжал их и с дьявольской силой потянул вниз. Чемпионы без чувств рухнули на пол.

Стоя в окружении поверженных тел, Цезарь Сантакрус как будто пережевывал оскорбления – глаза презрительно сощурены, руки в карманах, голова закинута к потолку.

Он постоял с минуту, пока чемпионы с дружным стоном не ожили, – они встали на колени и, с ужасом глядя на него, в конце концов поднялись на ноги.

У фокусника из носа текла кровь, и преподаватель подал ему свой платок.

– Мы, пожалуй, пойдем, – сказал гонщик Райо.

Университетский преподаватель, фокусник и гонщик покинули гостиную.

Цезарь не знал, уйдут ли они из дома или сбегут в сад. Да и черт с ними. Ему это было до лампочки, выяснять не хотелось. Силы его вновь покинули, вновь последний стон Перлы, матери его детей, терзал его внутренности. Теперь он и в самом деле жаждал найти, и чем раньше, тем лучше, Тину Тобон, чтобы выплакаться как следует. Явным образом обеспокоенный, Цезарь качал головой и даже разок топнул ногой в пол.

– Мать твою! – заорал он, да так громко, что задребезжали оконные стекла.

Он обхватил голову руками: придется теперь бежать вместе с Тиной Тобон в Ла-Гихару, где, как ни крути, его вотчина, его неколебимое царство, – а дети, что будет с детьми?

– Да пошли они к черту, – пробормотал он, обезумев, а потом вдруг подскочил и бросился бежать, – вот почему не услышал он уже очень слабого шебуршения и замирающей мольбы о помощи, доносившейся из-под крышки сундука в гостиной.

4

Риго Сантакрус, сын Баррунто и Сельмиры, сбежал из столовой сто лет назад. В свои пятнадцать лет он утверждал, что еще мальчишкой влюбился в кузину Италию Кайседо, за которой неизменно шпионил при случае, например во время совместных семейных прогулок. Однако поскольку Италии на вечеринке не оказалось, он счел за лучшее выкинуть ее из головы и теперь прохаживался туда-сюда, накачивая себя алкоголем, как, по его разумению, и следовало вести себя мужчине. Риго был бледным, вида несколько болезненного, к тому же удвоившаяся по площади россыпь черных точек на лице приводила его в отчаяние. В жизни его так и не случилось того «первого раза», которыми бахвалились его лучшие дружки-приятели в колледже Агустиниано, где он в данный момент проходил обучение на третьем курсе бакалавриата. Длинный, костлявый и тощий, он вполне соответствовал своему прозвищу – Донья Иголочка. По его собственным словам, он собирался совершить «роллинг», то есть кругосветное путешествие; в этом и заключалась высочайшая для него цель, которая уступала лишь его наиболее высокому, в полном соответствии со школьными канонами, достижению – переспать с женщиной. Для самоутверждения Донье Иголочке явно не хватало взять этот барьер, однако до сего дня ему не везло: за последний год он трижды объяснялся в любви, но все три кандидатки рассмеялись ему в лицо и ответили, спасибо, но нет. Максимальные ожидания от вечеринки сводились для него к осуществлению мечты о любви. Благодаря высокому росту выглядел он куда старше своих лет, по каковой причине своим интересом не обходили его и женщины постарше, не только двадцати-, но и тридцати– и даже сорокалетние, которые передавали его друг другу как временного партнера, лишь бы покрасоваться в танце. Однако едва они попадали в орбиту внимания более солидного ухажера, трепетного Риго они тут же покидали, предоставив его горькой доле мечтателя.