Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Потом пришел черед декламации; чтицей оказалась владелица супермаркета по прозвищу Курица. Голос этой безобразно толстой и ярко размалеванной женщины скрежетал так, словно скрещивались два клинка. Она продекламировала следующие произведения: «Бедная старушка», «Мальбрук в поход собрался», «Песнь о настоящей жизни», «Ночь, эта ночь, вся напоенная ароматами, шепотом и музыкой крыл», «Ворон», «Баллада Редингской тюрьмы» и «Национальный гимн». Своим выступлением Курица многих распугала. Кто-то покинул столовую потихоньку, другие беспорядочно бежали. Предпочли пойти танцевать. С последними дезертирами без всякого зазрения совести дала стрекача и сама Курица; за ней последовали некоторые семейства; ушли Цветики, Майонезы, Мистерики. Однако Жала остались: дедушка и прадедушка относились к числу самых заинтересованных в предсказаниях.

Они ждали разинув рот.

– Публика становится все отборнее, – сказал магистрат и поднял бокал за тех, кто остался.

Наступила ночь, вынесшая ему приговор.

3

– А как звали твоего бывшего? – снова взялась за свое Марианита Веласко.

– Роберто.

– Как твоего попугая?

– Не думала, что тебе известно, как зовут моего попугая.

– Почему нет? Твой попугай – знаменитость. Не он ли кричит «Ай, страна»?

– Он самый.

– А тебе не скучно было его учить?

– Я развлекалась.

– А почему ты дала ему имя своего парня?

– Таким именем называют абсолютно всех попугаев.

– Наверняка это не понравилось твоему парню.

– Я не в курсе.

– А что ты скажешь, если я заведу себе попугаиху и назову ее Уриэлой?

– Скажу, что Уриэла заговорит, как Сократ.

– Со чего?

– Со-крат.

– А чем твой бывший сейчас занят?

– Втемяшил себе в голову, что хочет соорудить воздушный шар, как у Жюля Верна, и катать на нем боготанцев. Собирается за это брать деньги.

– Классный чувак. Миллионером станет. В Боготе никто еще не летал на воздушном шаре. Я стала бы первой: я готова заплатить за такую прогулку и подняться в небо. А тебя не взволнует, что я в таком случае познакомлюсь с твоим бывшим?

– А с чего бы это меня волновало?

– Ну, просто они все время в меня влюбляются.

– А-а-а.

– А Роберто, твой бывший, а не попугай, шар уже построил?

– Роберто, который не попугай, говорит, что у него нет ни песо, чтобы оплатить составные части; они очень дорогие. Их нужно заказывать из-за границы. Сейчас он выясняет, как сделать их самостоятельно; так выйдет дешевле.

– Это и правда проблема.

– Полагаю, что так.

– Ты все еще любишь своего бывшего?

– Мы с ним друзья.

– Но ты любишь его или нет?

– Люблю, но как друга.

– И как тебе с ним было, ну в этом?

– Что ты хочешь услышать? Не так, как с другим.

– А ты что, с другим тоже этим занималась, да? По тебе, Уриэла, не скажешь, что ты такая опытная.

Уриэла не ответила. Она не занималась любовью даже с Роберто, который был всего лишь соседским мальчишкой и ее другом. Уриэла в свои семнадцать лет еще не обзавелась первым парнем, но эта Марианита, этот маленький монстр, эта редкая птица – мысленно дала Уриэла ей характеристику – так к ней пристала, что вынудила солгать.

– Ты любишь его, Уриэла, – настаивала теперь Марианита. – По глазам видно.

– Правда? И какие у меня глаза?

– Красные. Вот-вот заплачешь.

Уриэла расхохоталась.

– Нет, – сказала она. Теперь она говорила с обычной своей откровенностью: – Просто я собираюсь зевнуть, а когда я зеваю, глаза у меня всегда краснеют.

И, ничуть не стесняясь, зевнула. Глаза ее увлажнились, будто она вот-вот заплачет. Девушка подумала, что хорошо бы пойти спать, но грядущие пророчества отца обязывали ее остаться. Будь ее воля, она тотчас бы отправилась в свою комнату и, как всегда, провела бы ночь в компании черепахи и в непосредственной близости от черепа лжи. Она стосковалась по одиночеству своего окна, одиночеству улицы и неба: шторы она всегда оставляла незадернутыми, чтобы в комнату входило утро, пробуждая ее к новому дню.

Марианита Веласко в первый раз взглянула на нее с пристальным вниманием.

– Слушай, – сказала она. – Запросто можно устроить, чтобы Роберто к тебе вернулся.

– Да он никуда и не улетал. Живет себе у нас во дворе.

– Ты сама знаешь: я не попугая имею в виду.

Но я вовсе не хочу, чтобы другой Роберто ко мне вернулся, можешь в этом не сомневаться.

– Послушай меня, я укажу тебе верный путь. Я-то знаю, чего ты хочешь.

– Неужели?

– Есть великие тайны, Уриэла, и они сделают тебя много счастливее, чем ты думаешь. Имей веру: я – та, кого называют Женщиной, Умеющей Молиться.

– А ты и правда такая женщина?

– Правда, – ответила девочка пятнадцати лет от роду.

– Хорошо, открой мне твои тайны, – сдалась Уриэла и, чувствуя неловкость, украдкой посмотрела по сторонам; какой идиотский разговор, подумала она.

То, что она услышала, извлекло ее из летаргии, в которую она успела погрузиться.

– Если девять ночей подряд ты каждую ночь будешь находить на небе по девять звезд, а на девятую ночь положишь себе под подушку зеркальце, то узнаешь во сне имя человека, за которого выйдешь замуж. Возможно, это будет Роберто.

Уриэла от души расхохоталась.

Марианита упорно продолжала; может, это шутка такая? – подумала Уриэла.

– Есть довольно много разных способов, – заявила Марианита, – прибегнув к каждому, ты сможешь его вернуть. В тот день, когда ты с ним увидишься, в твоей одежде должно быть что-то новое, и что-то ношеное, и что-то взятое взаймы, а еще что-то синее: так ты просто сведешь его с ума. Дай ему воды и допей то, что останется в стакане, – так ты узнаешь все его самые сокровенные секреты. Чтобы он помешался от любви, достаточно прикоснуться к нему, когда вы будете танцевать, но спина у тебя должна быть натерта волшебными мазями, и я скажу тебе, как их приготовить, но предупреждаю: все они включают в себя твою кровь. Постарайся заполучить какой-нибудь предмет одежды Роберто или иную принадлежащую ему вещь и все время, с утра до ночи, носи ее на себе, привязав к левой ноге, – он слезы будет лить, стремясь тебя увидеть. Напиши его имя на красной свече; когда свеча догорит, он будет тобой грезить и обязательно возьмет тебя в жены. Приготовь отвар из руты и фиалок, добавь в него своей слюны, изыщи способ вылить полученное ему в ванну, и у него при виде тебя искры из глаз посыплются; или даже так: он будет помирать, ежели ты с ним не поговоришь, и правда помрет – повесится или что-то в этом роде. Возьми прядь его волос или обрезки ногтей, схорони их вместе со своей прядью волос или обрезками своих ногтей; так он будет вздыхать о тебе до скончания века. Возьми перо голубя, крылья насекомого, немного мускуса – все это следует истолочь в порошок, ссыпать в маленький мешочек и положить ему под подушку; даже и сказать не могу, что тогда будет – он сделается вроде как твоим песиком, а ты – его хозяйкой: станет вилять хвостом, когда ты этого захочешь; ты же понимаешь, что я имею в виду под «вилять хвостом», верно? Он превратится в настоящего сеньора-пса, а ты, если захочешь, сможешь его пинать ногами. Напиши на бумажке его имя, положи себе под подушку; потом возьми подушку и обними ее, как обняла бы его самого, повторяя его имя много-много раз, пока не заснешь, – он без вариантов станет твоим, причем не только во сне, но и в жизни. Можешь еще выйти босиком на берег реки в полночь; положи в воду на берегу доску, встань на нее и попрыгай со словами: «Трясу, трясу доску, доска трясет воду, вода трясет чертей, а черти трясут Роберто, чтобы пришел ко мне». Тогда он прибежит к тебе, где бы ни находилась; и ты увидишь, что он делает, и услышишь, что он думает, даже если он окажется от тебя за тысячи километров; будешь видеть его во сне, когда захочешь; только будь осторожной: его поклонение может тебе надоесть. При молодой луне выйди во двор дома голая и тихо скажи: «Луна, луна, ты слышишь все, выслушай и меня». И тогда луна выслушает все твои желания и исполнит их – и года не пройдет. А если ты думаешь, что Роберто тебя уже не любит, то тебе нужно взять немного воска от свечки из рук покойника и кусочек дерева от какого-нибудь креста; потом ты должна тайком пришить воск и кусочек дерева к рубашке Роберто, и его любовь возродится сторицей, он будет тобой околдован. А чтобы любовь его была живой, ты должна закопать в землю его ношеные трусы и посадить над ними бессмертник. Можешь также остричь когти своему коту и бросить их в кофе, который сваришь для него – он просто криком закричит, дождем на тебя прольется. Мозги сороки, высушенные и растертые в пыль, тоже весьма хороши как приворотное средство, если зелье подсыпать в суп.

– Правда? – вставила словечко Уриэла.

– Именно так они все в меня и влюбляются.

– А живот у них не болит, они не травятся?

– Если наступишь на хвост своему коту, никогда не выйдешь замуж, а кот никогда больше не будет ловить мышей.

– Спасибо за предупреждение: не хочу лишать своих котов счастья лакомиться мышами.

– Уриэла, – сказала тогда Марианита, – тебе не скучно на этих похоронах? Пойдем лучше в сад потанцуем. Давай удерем. Вместе у нас получится выйти из столовой так, чтобы папа меня не остановил.

И вот Марианита уже встает, а ее длинные черные волосы волнами вздымаются вокруг. Уриэла поглядела на нее с удивлением:

– Прямо сейчас я не смогу составить тебе компанию. Хочу послушать своего папу.

– Так этот сеньор – твой папа? Тот, что с водой и кока-колой? Какой мужчина. Кажется, он пьян.

– Он никогда не бывает пьяным, – возразила Уриэла. – Сейчас он беседует со своими гостями, а позже станет делать пророчества, и я хочу его послушать.

– Так что говорят про предсказания – это правда? Полагаю, что ведьма скорее я, чем он. Пойду лучше скажу папе, что нам пора уходить. Не выношу скуки. Прощай, Уриэла. Приятно было с тобой познакомиться.

И Марианита Веласко поднялась; она не пошла искать своего отца, как сказала, а просто пересела – и выбрала место не где-нибудь, а рядом с опасным Рикардо Кастаньедой.

Уриэла вздохнула.

4

Пребывая в вековечном ожидании, фокусник Конрадо Оларте и его рыцари-чемпионы – университетский преподаватель Зулу и велогонщик Райо – молились о том, чтобы Перла Тобон совершила второе пришествие в сад, чтобы она возникла в ночи огоньком пламени, с очищенной кровью, возрожденная, готовая броситься каждому из них на шею, щипать их, околдовывать, танцевать с каждым и возобновить с ними игры – те самые рискованные игры. Трое мужчин пили неподалеку от двери, откуда ожидалось пришествие. Бросали они и многострадальные взгляды на задний фасад дома, на втором этаже которого, думали они, спит без задних ног первая красавица этого дня, даже не подозревая, что первая красавица дня спит без задних ног за пределами дома, в надувном бассейне под балконом, похрапывая на луну.

Ожидая ее появления, фокусник и чемпионы развлекались воспоминаниями о фатальной любви и эпических размеров драмах, в которых каждый из них выходил торжествующим героем, никем не побежденным борцом. О, эти восточные ночи в публичных домах Боготы, говорили они, эти красавицы, словно выточенные из черного дерева, истинные самки, а эти желтокожие туземки, как будто они только-только из Токио: помню одну такую – запела во весь голос в тот момент, когда я ей вставил; а мне одна сказала: ты меня, дескать, на две половинки расщепил, ну да, поболтать они любят, и им, давалкам ненасытным, есть о чем порассказать; а вот у меня в Манисалесе был случай: одна из седла бросает на меня взгляд, я – за ней, и вот мы оба в конюшне, три траха на куче навоза; а я вот помню другую: прикидывалась спящей, а когда пришел ее час, так завопила не хуже пожарной сирены; а я помню одну такую беляночку, а внизу у нее – ни дать ни взять черная борода Санта-Клауса, а мне моя тетя показывала свою преисподнюю, когда застилала постель, такое страдание каждое утро; а мне, мальчишке, досталась монашка-миссионерка; занялись мы с ней, значит, этим делом, и тут мне кажется, что я влез в какую-то бездонную пропасть и езжу там то туда, то сюда, не чувствуя стен, и тогда у меня ни единой тени сомнения не возникло, что смогу проскользнуть ей в нутро целиком, вместе с ботинками.

Ждать им наскучило, так что они завалились в столовую, где раньше или позже, но все же должна была появиться Перла Тобон. В столовой было тепло, зато отсутствовал свежий воздух и наличествовал сигарный дым, а также запахи – еды, сгрудившихся тел, потных подмышек и сведенных судорогой шей, а еще вздохи и откашливания. Некоторые уже начинали корчиться, вдрызг пьяные. Увидев в столовой подмостки и множество голов, щекой к щеке, которые следили за происходящим, сидя за чудовищных размеров столом, фокусник и чемпионы уверились в том, что вступили в амфитеатр, где состоится бой гладиаторов, бой не на жизнь, а на смерть. Все трое, довольные и обнадеженные, принялись искать себе место.

Вскоре в столовой появилась Франция в длинном, в пол, красном платье, которое с нее будто бы никто и не снимал, и почти бегом направилась к Армении, беседовавшей с учительницей начальной школы Фернандой Фернандес. Из дальнего угла на Францию был направлен взыскующий взгляд матери, который она тут же ощутила кожей и выдержала со столь категорически невинным видом, что никаких дополнительных объяснений от нее не потребовалось.

А вот Армения Кайседо, несомненно, скучала. Приход сестры ее встряхнул, и она сию же секунду без всяких колебаний повернулась спиной к учительнице, а лицом к сестре, присевшей на соседний стул, и взяла ее за руки.

– Поспала? – спросила она. – Как же я тебе завидую. Мне тоже спать хочется. Если папа сейчас же не начнет свои предсказания, я уйду. Кстати, ты знаешь новости? Пальмира ушла к себе, не прощаясь, Лиссабона здесь вообще не появлялась, а Италия сбежала из дома.

Учительница Фернандес ушла поискать себе место рядом с учителями Роке Сан Луисом и Родриго Мойей, обиженная до глубины души пренебрежением к себе со стороны Армении, которая вот так, запросто, взяла и от нее отвернулась, даже без обычного «прошу прощения», подобающего воспитанному человеку. Нет, ни единого намека, никаких объяснений – ею просто пренебрегли.

Рикардо Кастаньеду появление Франции не заинтересовало; он не озаботился узнать о судьбе брата; рассудок его помутился под чарами подсевшей к нему экстраординарной девочки, называющей себя Женщиной, Умеющей Молиться, или Марианиты Веласко, – этакого пропитанного ядом куска сахара.

– Не могу сказать, что спала я в прямом смысле этого слова, – шепотом призналась Франция сестре.

Армения окинула ее взглядом с ног до головы.

– И с кем? – спросила она.

– С Ике.

– С ума сошла?

– Сошла.

– А лягушонок, он-то что?

– Если ты о Родольфо Кортесе, то он уже ушел, сто лет назад.

– Как ушел?

– Ике ему велел.

– Вот так просто взял и велел?

– Ну да.

– Полагаю, что лягушонок, пристыженный, ускакал. Как же это хорошо, но в то же время как же это плохо, Франция: этот Ике – просто сумасшедший, как ты можешь с ним связываться?

Франция ее не слушала. Она уже умоляла подвернувшегося официанта принести ей сока пассифлоры и тарелку бараньей ветчины с картофелем фри. Выглядела она изголодавшейся – или разбитой? – и терла ладонью лицо, как будто просыпаясь. Армения смотрела на нее с нескрываемым удивлением. Внезапно она испуганно наклонилась ближе к сестре.

– Франция, – зашептала она лихорадочным шепотом, – у тебя на руке кровь.

Она не отрывала глаз от руки Франции, лежавшей на столе. Франция резко убрала руку и, спрятав под стол, тоже принялась ее разглядывать.

– И правда, – изумилась она.

Она быстро опустила пальцы в стакан с водой и принялась смывать с руки пятна крови, потом нашла салфетку и как следует протерла ею руку. Кровь исчезла.

– Готово, – сказала она.

– Готово? – возмутилась Армения. – Но чья это кровь?

– Ике, – ответила Франция. – Не волнуйся. Я просто ударила его в шею авторучкой… всего лишь небольшой укольчик, кажется, он даже и не заметил.

– Ага, прям как в присказке: укол-укол, посади на кол…

– Не придуривайся.

– А он? Где он сейчас?

– Храпит, Армения, у меня в комнате. Мы… сделали это… шесть раз, понимаешь? Выходя, я закрыла дверь на ключ, чтобы никто его не нашел. Потом пойдешь со мной, ладно? Мы с тобой его разбудим, ведь не может же он остаться у меня в комнате на всю ночь. Мама меня тогда голыми руками убьет, прямо как есть: тепленькую и живую.

– Конечно, не убивать же ей тебя мертвую, – рассердилась Армения. Ике ей никогда не нравился. Она жалела лягушонка. Еще неизвестно, что хуже, подумалось девушке, обманщик-лягушонок или сумасшедший родственник. И тут она заметила другие пятна крови на красном платье Франции, а еще на голых плечах – пятна, похожие на укусы. Но об этом она сестре не сказала. Ее затошнило. Армения почувствовала, что от сестры пахнет сексом, Ике, разгоряченным телом и, что самое главное, кровью. Какая гадость, подумала она, Франции следовало бы принять душ.

В столовой появились Цезарь Сантакрус и Тина Тобон. На них никто не обратил внимания, кроме сеньоры Альмы, потому что это было ее единственное развлечение: следить за тем, кто входит и кто выходит. Ничего странного в выражении лица любимого племянника она не отметила и вознесла хвалу Господу за то, что тот еще не пьян в стельку, как обычно. Заметила, что он, словно младенца, прижимает к груди огромное блюдо с останками последнего молочного поросенка. Ест без перерыва, сказала она самой себе, хорошая жизнь его прикончит. Заметила и то, что у Тины в руке бутылка рома. Глаза Тины бегали по всей столовой, нервно так, ни на ком не останавливаясь. Тина эта и в самом деле выглядит так, как будто рыльце у нее в пушку, подумала сеньора Альма, – проницательность ее не дремала: девка до сих пор влюблена в толстяка, это точно, сохнет по зятю; вот они, современные девушки: муж сестры для них – самый лакомый кусок, что уж тут говорить об этом толстяке, у которого денег не меньше, чем у президента, какая уж тут сестра устоит? И толстяк ей, несомненно, подыгрывает: рожи у обоих такие, как будто им есть что скрывать, наверняка закрывались где-нибудь в ванной звезды считать; в общем, головная боль с этим Цезарем обеспечена.

Цезарь и Тина проявили почтительность, заняв места рядом с ней, и Альма Сантакрус засияла от гордости: племянник – единственный, кто о ней вспомнил.

– Тетушка, – обратился он к ней, – что ты делаешь здесь одна в свой юбилей? И не говори, что мы ждем пророчеств; давай выпьем и побежим танцевать под ту песню, которую ты выберешь; а ром у тебя выше всяких похвал; что-то холодно, к тому же поросенка я лопаю без остановки целый день. Какая вечеринка! Я уже лишнюю тонну веса набрал.

Однако появление в столовой Перлы Тобон одним махом покончило со словоохотливостью Цезаря, ввело его в паралич до конца жизни – который ничем не отличался от конца этого вечера. Сперва его душили ужас и оцепенение, а потом – ненависть и мука; он ушел в самого себя, чтобы не сорваться с места и не броситься убивать жену во второй раз.

Тина при виде Перлы едва не лишилась чувств.

Оба сообщника, у которых душа ушла в пятки, смотрели на нее – сонную, покачивающуюся, но живехонькую. Она оперлась рукой о дверной косяк, лоб ее поблескивал, и до их ушей донеслось, как она спрашивает:

– Есть здесь хоть одна живая душа, способная одарить меня пивом?

Перла улыбалась. Цезарь и Тина следили, как она подсаживается к Далило Альфаро и Марилу, владельцам школы «Магдалина». Опустившись на стул, Перла положила ногу на ногу, скрестив длиннющие ноги, словно грозная королева. К ней не замедлили присоединиться чемпионы с затуманенным к этому моменту рассудком.

Перла Тобон проснулась от холода. Она так и не узнала, как оказалась за стенами дома, в палисаднике, почему спала в надувном бассейне, – ничего странного для нее, когда выпьет. Ей никогда бы и в голову не пришло, что она стоя уснула на балконе, а муж сбросил ее головой вниз в пропасть. Плохо владея своим телом, спотыкаясь, пошла она к входной двери дома, и та оказалась открытой; не заметила она и Ирис с Марино, слившихся в жарких объятиях под кустом. Она просто вошла и закрыла за собой дверь. Ее так мучила жажда, что она обеими руками вцепилась в банку холодного пива и вскоре ожила. «Все еще только начинается, – закричала она, – все просто супер!» Натиск чемпионов ей польстил, но танцевать не хотелось: «Сейчас я, пожалуй, предпочту теплую столовую, а потом посмотрим», – заявила она, круша все их надежды и желания. Спросила рюмку бренди и выпила. Алкоголь огнем обжег горло. И ее желудок, и ее дух восприняли напиток как слово дьявола – лучше не бывает; отличное предзнаменование, подумалось ей, ясное, острое, что твой алмаз.

Вслед за Перлой в столовую гурьбой повалили другие семейства, которым наскучило плясать и захотелось развлечься в тени магистрата, что отвлекло на себя внимание сеньоры Альмы: она не заметила уже ни внезапной бледности Цезаря, ни того, как он кусает себе губы, не заметила и скоротечного обморока этой безжизненной куклы Тины. Возвращались суматоха и шум: входили Черепа, Боровики, Неумехи, Овечки из Речки.

– Растет публика, растет и прибывает, – приветствовал их магистрат, широко разводя руками.

5

Что-то влетело в дверь столовой – тяжелое и в то же время очень проворное пятно в сизом табачном дыму взмыло вверх. Женщины, сидевшие возле входа, завизжали. Другие, из дальних рядов, поддержали их. То ли птица, то ли насекомое с шумом рассекало пространство. Из-за плотного, висевшего занавесом дыма было решительно невозможно понять, что это такое. Женщины продолжали сходить с ума – скорее наигранно, чем всерьез. Птицу, или насекомое, было отлично слышно, пятно спорадически мелькало, носилось по углам, билось не только в потолок, но и об пол, возобновляло с нижней точки свой слепой полет и снова исчезало; женщины знали: в любой момент это нечто могло залететь под юбки, под одежду – такое уже случалось.

Огниво, кузен Альмы, вместе с Тыквой, еще одним ее кузеном, насторожились. Оба пользовались славой крепких мужчин, которые не танцуют. Особенно Огниво, обязанный своим прозвищем той быстроте, с которой он выхватывал револьвер и раздавал «огонька» направо и налево. Шум нарастал крещендо, так что Огниво не стал долго раздумывать и извлек оружие. Женщины завизжали еще громче. Огниво, простецкого вида мужлан на пятом десятке, за всю жизнь не убивший и мухи и зарабатывавший продажей автомобилей, невзирая на все это, а также на свою неотесанность, пользовался расположением и даже любовью двоюродной сестры, Альмы Сантакрус: он ее смешил. Забияка и разводила, в душе он возносил хвалу Господу за предоставленную ему возможность пострелять. В данный момент, нетвердо держась на ногах, он целился в дальний угол столовой, что еще больше повысило градус исступления у визжащих женщин.

– Эй, Огниво, не вздумай палить в моем доме! – удалось прокричать Альме Сантакрус, помиравшей от хохота.

Магистрат предусмотрительно глядел в другую сторону; Батато Армадо и Лисерио Каха, которые все никак не могли наесться, не сводили с него глаз, ожидая распоряжения магистрата вывести из помещения пьяницу и забияку.

Кто-то, хотя кто именно, осталось неизвестным, закричал, что птица или насекомое есть не что иное, как попугай Уриэлы. В ту же секунду Уриэла, оставшаяся лишь в компании занимаемого ею стула, вскочила на ноги. Она слишком хорошо знала двоюродного братца своей матери, этого рубаку, и ее страшно встревожило то, что он целится из револьвера в Роберто; правда, она не только не видела попугая в клубах дыма, но даже его не слышала, что было странно: Роберто никогда не упускал шанса погромче заявить о себе при скоплении народа. «Наверное, он чего-то испугался, – подумала Уриэла, – или его что-то встревожило». Под потолком, где клубился табачный дым, сигналом о помощи промелькнуло и тут же скрылось темное крыло. Уриэла схватила из корзинки яблоко и, даже не прицеливаясь, метнула его в Огниво. Яблоко пролетело прямо над головами гостей, прямо над бутылками, прямо над стульями и смачно врезалось в щеку Огнива, сбило его с ног; не зря Уриэла играла в бейсбол с мальчишками: меткость ее броска стала притчей во языцех.

– Уриэла, что ты наделала! – Вопль сеньоры Альмы вспорол тишину, установившуюся, поскольку женщины прекратили визжать, – теперь они с укором и во все глаза глядели на Уриэлу: такая реакция представилась им чрезмерной.

Альма метнулась в тот угол, где упал Огниво. Ему уже оказывал первую помощь Тыква, эксперт в области ранений и ветеран: во время войны в Корее он служил медбратом в колумбийском батальоне. Удар по лицу Огнивы оказался не слишком серьезным: крови не было, обычный ушиб. Огниво сел, не в силах прийти в себя от изумления: он так и не выстрелил из своего револьвера, в чем и заключалось его величайшее разочарование. Ничего не понимая, он тер щеку.

– Кто это меня? – вопросил он.

Наконец тоненький голосок его кузины Адельфы ему ответил:

– Это Уриэлита, она нечаянно.

– Тогда пусть живет, – провозгласил Огниво. – Будь это мужчина, я бы его тут же урыл.

Грохнул не выстрел, а дружный хор голосов.

И тут в серых облаках дыма обнаружилось, что темное пятно – вовсе не попугай Уриэлы, а летучая мышь, одна из тех тварей, что в ужасе от разгульного веселья разлетались из сада. Так же проворно, как появилась, она упорхнула из столовой, а женщины не отказали себе в удовольствии истерически взвизгнуть в последний раз.

Приунывшая Уриэла села рядом с магистратом и, чтобы сменить тему и подколоть отца, спросила, какая трансцендентная причина удерживает его в этом месте.

– Admiratio[18]18
  Сюрприз (лат.).


[Закрыть], – ответил ей магистрат на латыни, тоже чтобы подколоть.

Однако Уриэла была не в том настроении, чтобы получать удовольствие от латыни.

– Папа, – сказала она. – Я хочу уйти.

– Итак, яблоко познания может сойти и для того, чтобы сбивать с ног пьяниц, – ответил ей отец. – Какой бросок. Тренировалась?

– Разумеется, нет, папа.

– Разумеется, да: я своими глазами видел, как яблоко описало полукруг и врезалось в морду этого разбойника. А я-то думал, что ты только в словах знаешь толк, дочка. Удар получился поистине библейским.

Уриэла вздохнула: отец смеялся.

– Можешь идти, – сказал он, на этот раз скупо и коротко. – Никто тебя здесь не держит.

Уриэла его не слушала. В ту секунду она заметила, что Марианита Веласко покидает столовую об руку с Рикардо Кастаньедой.

Экспортер бананов Кристо Мария Веласко дал разрешение дочери пойти танцевать.

– Кузен Рикардо уводит девочку, которая умеет молиться, – сказала отцу Уриэла.

Но магистрат уже не слушал ее. Он доставал сигарету, вторую за день; вот он сунул руку в карман, где обычно носил портсигар, и нащупал там конверт, который его беглая дочь Италия оставила для него.

– Письмо Италии, – произнес магистрат, словно сам себе подал сигнал тревоги.

Закурив сигарету, он принялся читать послание.

6

Любопытство Уриэлы пробудил тот факт, что отец полностью ушел в письмо и его ни капли не интересовали собравшиеся вокруг люди, – а ведь вплоть до этого момента он внимательно следил за происходящим, отвечал на каждый обращенный к нему вопрос, на каждый направленный на него взгляд. Уриэла ожидала, что, закончив чтение, он что-нибудь скажет, однако магистрат медлил; сигарета погасла в его руке; Уриэла подставила под нее пепельницу, и туда целиком упал длинный столбик пепла. Однако отец продолжал держать окурок в пальцах и снова и снова перечитывал письмо, то ли не понимая его, то ли заучивая наизусть. Уриэле тоже хотелось прочесть письмо, но отец молча убрал его и глубоко задумался. Уриэла предпочла его не отвлекать. В это трудно было поверить, но отец, казалось, вот-вот заплачет, а может, уже плакал, только беззвучно – его глаза покраснели. Никто ни разу в жизни не видел его слез вероятно, он просто никогда не плакал.

Присутствующие в столовой не заметили его смятения.

Огниво и Тыква по очереди рассказывали анекдоты, которые публика встречала с энтузиазмом. Время от времени в это дело вклинивался дядюшка Лусиано, а также дядюшка Баррунто, и Хосе Сансон, кузен магистрата, и Артемио Альдана, его друг детства, и рекламщик Роберто Смит и Юпанки Ортега, визажист трупов, – у всех у них в загашнике имелось несколько сотен анекдотов на все случаи жизни. Внезапно все дружно переключились на выкапывание из памяти самых сочных шуток и анекдотов. Все это представляло собой разительный контраст с охватившей магистрата печалью, свидетелем которой явилась исключительно его младшая дочь.

– Ты знала, что Италия беременна? – прошептал магистрат, спрашивая скорее себя, чем другого.

– Да, – сказала Уриэла и подумала, что побег сестры показался ей ошибкой, но может ли она ее судить?

– Но она не хочет ребенка.

Уриэла стала вспоминать свою встречу с Италией во всех подробностях.

– Сомневаюсь, – сказала она. – Она выглядела счастливой. – Магистрат не промолвил ни слова. Уриэла решила признаться: – Я помогала ей уйти из дома. Сама выносила на улицу ее чемодан. Там ее ждал жених, в грузовом фургоне, забитом сырыми цыплятами. И вся его семья приехала за ней. Даже бабушка.

– Она не хочет ребенка, – повторил магистрат.

Уриэла напрягла свою память.

– Да вроде как хотела.

– А здесь она пишет обратное, – объяснил магистрат и потянулся рукой к карману, но все же не стал вынимать конверт, к немалому разочарованию Уриэлы, запойной читательницы: кто скажет, что письмо беременной сестры хуже «Ста лет одиночества»?

– Ребенка она не хочет, – снова повторил магистрат, решительно соединяя ладони и переплетая пальцы. В первый раз он с изумлением осознал, что Италия не хочет рожать. «Никогда, даже в самом кошмарном сне», если цитировать ее слова, выведенные старательным почерком первоклашки. К тому же она умоляла его помочь ей избавиться от ребенка: «Я не смогла сказать тебе это лицом к лицу, но бумага все стерпит: я готова на что угодно, папа, только увези меня из этого куриного дома сегодня же, к тому же ты сможешь преподать им урок. Спаси меня, или я умру».

Неожиданно открывшаяся ему истина потрясла магистрата до глубины души, не столько от чего-то освобождая, сколько встав комом в горле. Разве не самой Италии следует это решать? Этот вопрос, пришедший ему в голову первым, сильно его расстроил: какое право имеет он, или семья жениха, или сам этот пентюх-жених, все эти торговцы цыплятами, принимать решение за Италию?

А церковь? Он слишком хорошо знал, что скажет на эту тему его друг монсеньор – да он поднимет крик до небес и примется рвать на себе одежды.

Магистрат был погружен в молчание, взгляд его смотрел в никуда, а столовая между тем заполнялась все возрастающим валом анекдотов и взрывов хохота; голоса раздавались из каждого угла, рассказывали пикантнейшие истории, перекрикивали друг друга. Не отставали и нареченные невесты, Эстер, Ана и Брунета, они тоже включились в общее соревнование, сыпали шутками, черными и желтыми, а нареченные женихи непристойно подбадривали своих невест.