Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Игнасио, или Начо, Кайседо снискал заслуженную славу красноречивого оратора, философа и провидца: он не упускал случая поговорить о том, каким станет мир через десять, двадцать и даже сто лет. Его выступления в Верховном суде, где он блистал интеллектом, удостаивались аплодисментов не только консерваторов, но и либералов; он силился примирить депутатские фракции и радел о народном благе, каковые усилия неизменно оценивались высоко именно потому, что никогда не увенчивались успехом, однако, как он сам говорил, к нему следовало стремиться, чтобы соблюсти приличия.

И хотя в эту пятницу, день родительского юбилея, у Франции не было времени на подготовку ходатайства о смене имени, она пообещала себе заняться этим делом в ближайший понедельник с утра; «какие-то считаные часы осталось мне быть Францией, – думала она, – а потом меня будут звать… не знаю как, но уж точно не как сейчас».

А еще на столе ее лежал маленький желтый конверт с ее именем и адресом. До сих пор он как-то не попадался ей на глаза; на почтовом штемпеле виднелось число недельной давности; «промашка Ирис, – подумала девушка, – не вручила мне лично в руки корреспонденцию, а ведь это могло быть известие о чьей-либо смерти, а я ни сном ни духом, целую неделю знать ничего не знаю; впрочем, от куда у меня такие мрачные мысли, кто же мог умереть?»

Франция, девушка стройная и хрупкая, как и ее сестры – всех их отличало изящество, подчеркнутое меланхоличным взглядом, – в прошлом году получила диплом по архитектуре. В студенческие годы она мечтала продолжить обучение в Канаде: поступить в магистратуру, потом в аспирантуру, – однако ее жених Родольфо Кортес, биолог, также недавно окончивший университет, сделался непреодолимым препятствием для реализации этих планов. С его точки зрения, первым шагом на пути к совместному счастью должна была стать женитьба, вторым и третьим – рождение детей и выбор местом жительства города Кали[4]4
  Ка́ли – город на западе Колумбии, столица департамента Валье-дель-Каука, третий по численности населения город Колумбии.


[Закрыть] вселение в дом с бассейном неподалеку от дома его родителей. Грезы о магистратуре и докторской степени развеялись как дым.

На оборотной стороне желтого конверта значилось имя отправителя: Тереса Алькоба. Тереса была лучшей подругой Франции и жила в Кали. Это девушку заинтриговало: с Тересой она обычно общалась по телефону. Франция вскрыла конверт. Узнав почерк подруги, принялась читать. Вместе с краткой запиской в конверт была вложена согнутая пополам газетная вырезка. По мере того как глаза пробегали по строчкам, улыбка стиралась с лица Франции:

Прости меня, дорогая Франция, но мой долг подруги – открыть тебе глаза. Постарайся не слишком страдать.

Страдай лишь в меру необходимости.

Нет такого несчастия, которое длилось бы сто лет, и тела, которое бы его вынесло.

Тереса

Газетную вырезку Франция разворачивала так, словно прикасалась к мерзкой коже ядовитой змеи, что внезапно повернула к ней голову и укусила в самую душу: там было фото ее суженого, Родольфито Кортеса. Облаченный в выходной костюм, он выпуклыми лягушачьими глазами глядел прямо в камеру, а внизу крупными буквами было написано:

Сегодня вечером в клубе «Колумбия» города Кали свежеиспеченный обладатель университетского диплома по биологии Родольфо Кортес Мехиа объявит о своем намерении сочетаться браком с Гортензией Бурбано Альварадо, бакалавром Колледжа Апостола Сантьяго. В присутствии губернатора дель Валье, отца невесты, доктора…

Читать дальше не было сил. Вырезка упала к ногам Франции. Девушка побледнела, похолодела как лед и, не веря самой себе, поняла, что вокруг сгущается ночная тьма – сначала перед глазами, потом в ней самой.

Она лишилась чувств.

5

Ранний приход братьев Ике и Рикардо Кастаньеда, племянников Альмы Сантакрус, стал сущим спасением. Тетка немедленно распорядилась провести их в малую гостиную, небольшое помещение перед столовой, подать им кофе, и пусть они там ее дожидаются, но только вдвоем.

Оба брата прикатили на мотоциклах; это были те самые два брата, которым однажды дядюшка Хесус устроил звонок из больницы с известием о своей смерти. Парни приходились ровесниками Франции и Лиссабоне, но, в отличие от Франции, ни один из них не доучился в университете, да и не собирался: каждый устроился на теплое местечко в министерстве юстиции, где обоих признавали имеющими докторскую степень по юриспруденции. Отнесение их в эту категорию, как и занимаемые ими должности, которым могли бы позавидовать и дипломированные специалисты, причем с опытом работы, являлись подарком магистрата Кайседо, который время от времени пользовался своим влиянием ради вспомоществования родственничкам по части раздачи им весьма недурных постов. Такого рода употребления и злоупотребления своим влиянием нимало не беспокоили магистрата: именно так он и должен был поступать, то же самое сделал бы на его месте любой другой гражданин страны.

Ике Кастаньеда с младых ногтей питал нездоровую страсть к Франции, ничем, по ее словам, не сдерживаемое идолопоклонство; этим и объяснялся тот факт, что он примчался на юбилей сильно заранее, лелея надежду остаться с ней наедине: в безумии любовной горячки он намеревался безотлагательно просить ее руки. Рикардо, горой стоявший за брата, чувствовал себя обязанным быть, в свою очередь, влюбленным в Лиссабону, вторую дочь супругов Кайседо, застенчивую студентку фельдшерской школы. Будучи конфидентом Ике, Рикардо ходил за братом тенью и оказывал ему всяческое содействие, служа и вестовым, и секретарем, к тому же с благодарностью прислушивался к его советам, весьма ценным, если имеешь в виду и дальше держаться за свое место служащего с белым воротничком и галстуком в министерстве, где он, в точности следуя полученным советам, вступил в профсоюз; Ике убедил его в том, что в таком случае его уже никогда не смогут выкинуть на улицу, что даже самые тупые, самые криворукие не окажутся за порогом, если они члены профсоюза, и прибавил, что хорошо бы им распределить усилия: Ике будет работать под боком у начальства, а Рикардо – среди рабочих лошадок, и так они всегда прикроют друг другу спину, как два разведчика или контрразведчика; прям как в кино – думал про себя увлеченный этой перспективой Рикардо.

Альма Сантакрус появилась в малой гостиной в смятении чувств; она вошла в купальном халате, а на лице ее отражалась такая скорбь, что племянники тотчас же решили, будто кто-то только что отошел в мир иной, наверняка сам магистрат – кто ж еще мог помереть в этой семье с шестью девицами на выданье, не предназначенными в жертву богам? Братья забеспокоились, поскольку без покровительства магистрата жизнь в министерстве легкой для них уже не будет. Услышав о причине скорби тетки, оба дружно, с явным облегчением расхохотались: речь идет всего-то о Доходяге; так что нужно сделать? Они с нетерпением, хотя и с некоторым опасением, слушали свою тетушку, вспыльчивый нрав которой давно уже стал притчей во языцех. Тетушка Альма, столь же щедрая, сколь и самовластная, выглядела огорченной не на шутку. И они пытались выловить хоть мало-мальский смысл в ее словах, какими бы они ни казались абсурдными:

– Хесус заявил в кухне, что сейчас помрет, и теперь то ли спит, то ли лежит мертвый у печки. Или притворяется мертвым, а сам спит, с ним никогда толком не знаешь, и он собирается остаться здесь, на прием, а с него станется – он и монсеньора Идальго танцевать потащит, за ним не заржавеет. Вот ключи от фургона. Найдете его в кухне; если не послушается, если не проснется, тогда тащите его в гараж, подобру-поздорову или силой, посадите в машину и увезите прочь, как можно дальше от Боготы, ладно, не слишком далеко, но за пределы Боготы – в Чиа или Табио, сами выбирайте, – и снимите ему номер в отеле с пансионом на три дня. Чтобы не смог вернуться в дом сегодня, вот о чем я толкую, и тогда Господь и я сумеем вас отблагодарить.

И она протянула Ике пачку банкнот на расходы. Ике сунул банкноты в карман, но попытался спорить:

– А Самбранито, тетушка? Разве не может его отвезти Самбранито – он же как-никак шофер.

– Но я не хочу, чтобы кто-то знал о таком решении деликатной проблемы; пусть это останется между нами, кровными родственниками. Самбранито поедет на «мерседесе» за Адельфой и Эмператрис, это мои сестры, если ты вдруг запамятовал; кроме того, Адельфа должна быть со своими дочками, трусишка. Тебе что, страшно?

– Мне не бывает страшно, – явно погрустнев, сказал в свою защиту Ике. – Не хочется только на вечеринку опоздать.

– Опоздать? Да вы к обеду вернетесь, ваши тарелки уж вас точно дождутся. Праздник начнется ближе к вечеру, оркестр Сесилио начнет оглушать нас с трех часов дня. Отсюда до Чиа не больше часа пути; прибавим еще час на обратную дорогу – итого два; делов-то – вдохнуть и выдохнуть. Лентяи, дуйте отсюда, хватайте его и везите отсюда с глаз долой.

Сеньора Альма вручила ключи от фургона опечаленному Ике, старшему из братьев Кастаньеда. После чего перекрестила голову каждого, словно благословляя не только эти головы, но и порученное им рискованное предприятие.

Ике и Рикардо помчались в кухню.

6

Доходяга пребывал на прежнем месте: в позе зародыша, в окружении суетливой прислуги, к тому же под юбками, заметил Ике, пораженный несметным множеством юных девиц в поварских колпаках и фартуках, желавших выяснить, не воскрес ли мертвец, – их воздушные юбки так и летали над покойником, так что провидца Ике озарило не лишенное оснований предположение, будто дядюшка-пройдоха хоть один-то глаз приоткрыл и изучает всевидящим оком то, что ему не по зубам.

– Ну-ка, дядюшка Хесус, – подступился к нему Ике, – пойдемте-ка прогуляемся. Ежели вам нездоровится, то мы доставим вас прямиком к врачу, позвольте вам помочь, ну-ка.

Ответа не последовало.

Ике подхватил его под мышки, Рикардо взял за ноги. Шепоток восхищения пробежал по всей кухне: в первом ряду публики оказались барышни – ротики приоткрыты, глаза распахнуты; чуть подальше – официанты, а за ними – Уриэла с доньей Хуаной и Самбранито. Уриэла хотела выяснить, что именно намерены сотворить кузены с дядюшкой, намеревалась все разузнать, но потихонечку, незаметно для них: с ее точки зрения, Ике и Рикардо представляли собой парочку несусветных клоунов, к тому же влюбленных во Францию и Лиссабону; еще те женишки, подумала она, редкостные уроды.

Невзирая на то, что дядюшку никто не назвал бы толстяком – скорее это был мешок с костями, – не пройдя и трех шагов, братья Кастаньеда обессилели. Как и любой покойник, дядюшка Хесус обмяк и сильно потяжелел. Глаза Хуаны сверкнули насмешкой пополам со скорбью.

– Куда это вы его тащите? – не удержалась она от вопроса.

– В гараж, – буркнул Рикардо, обводя присутствующих взглядом, словно в поисках поддержки.

Шестидесятилетний Самбранито, шофер и мастер на все руки, прикинулся глухим: одно дело – вбить гвоздь, и совсем другое – взвалить на свой горб мертвеца. Официанты стояли столбами: не для этого их нанимали. Донья Хуана вздохнула; ее любопытство не получило удовлетворения: ей хотелось узнать, куда именно его увезут, когда вынесут из дома, в какую такую страну, – потому как пребывала в полной уверенности, что дядюшка Хесус может вернуться откуда угодно.

Братья крякнули и вновь взялись за гуж: будет же стыд и позор, ежели не сдюжат. Никогда еще не случалось им обнаружить свою слабость, «да еще и у всех на глазах, сечешь, Ике?» – сетовал павший духом Рикардо.

– Позвольте вам помочь, – послышался хриплый голос, дошедший до них бог знает из какого промерзлого места.

Это был садовник.

Лусио Росас споро и невозмутимо выступил вперед, наклонился над телом, вцепился в него, одной ручищей поднял и закинул себе за спину.

Ике почудилось, что дядюшка Хесус в ужасе приоткрыл глаз, однако остался неподвижным: скорее мертв, чем жив. И степенной процессией – Лусио с мертвецом на плече и два брата в арьергарде – они направились в гараж. Садовник сгрузил тело на заднее сиденье фургона и обернулся к братьям.

– Готово, – объявил он.

– Лусио, – обратился к нему Ике, – а тебе есть чем заняться? У меня тут идея проклюнулась.

– Никаких особых занятий, сеньор. Я полностью свободен.

– Поехали с нами, Лусио, поможешь нам его оприходовать.

Из машины послышался какой-то шум, будто что-то там зашевелилось: не мертвец ли? Ну да, конечно, мертвец, причем этот мертвец подслушивал.

Два брата дружно плюхнулись на передние сиденья. На заднее уселся садовник Лусио, положив голову Хесуса себе на колени. В гараже гулко зафырчал мотор «форда», пространство наполнилось черным горьким дымом, а донья Хуана собственной персоной широко распахнула ворота навстречу лучезарному утру; она сияла улыбкой, явно помолодев; «увезите его куда подальше, – восклицала она сквозь зубы, – отправьте его в преисподнюю».

7

Двадцать лет назад, в 1950-м, садовником Лусио Росас еще не был, а был продавцом блендеров «Остер» – из тех, что с товаром по домам ходят.

Кроме супруги, на которой тогда он только-только женился, у него имелось еще два увлечения: разведение лекарственных растений, с которыми он вел разговоры, и охота – время от времени со стареньким ружьишком на плече и в соломенной, как у гнома, шляпе он отправлялся в холмы. Настреляв горлинок, он заводил разговоры и с ними, поскольку беседовать с птицами и растениями казалось ему несколько предпочтительнее, чем толковать с самим собой. Дело было в том, что женился Лусио уже больше года назад, и они с супругой успели, видимо, сказать друг другу абсолютно все, после чего онемели. Оба с удовольствием ходили в кино, особенно им нравились детективы, но, выйдя из зрительного зала, супруги даже не пытались обсудить фильм – настолько сильна была охватившая их немота.

Жили они на третьем этаже доходного дома в одном из районов, заселенных работягами. В те времена за этими домами текла речка с чистой прозрачной водой, тянулись к небу леса, высились голубые холмы. Пение горлиц в чаще леса звало за собой: зоркие птицы, вовсе не легкая добыча, носились зигзагами в небе, кувыркались и выписывали пируэты, летали туда-сюда, взмывали вверх и камнем падали вниз, дразнили. Его не интересовали ни овсянки, ни ласки с землеройками, как не привлекали его внимания ни ястреб, ни дрозды, ни пастушки, ни морские свинки. С горлицами же у него имелось полное взаимопонимание. Увлеченный их крылатым следом, он поднимался на рассвете и бегал за ними по окружающим холмам, влажным и живым. В отличие от леса, Богота пребывала в запустении. Два года назад, когда был убит глава государства, народ, словно река, вышедшая из берегов, не имея никакого разумного начала, могущего направить его хоть в какое-то русло, взялся за поджоги и за пьянку, и город не зализал эти раны и по сей день: куда ни глянь, почерневшие от копоти кирпичи; голос Боготы был стуком страдающего аритмией сердца. Вот отчего уходил бродить по холмам Лусио Росас: чтобы забыть Боготу.

Итак, он отправился на охоту, однако в то утро, раннее утро, на душе у него скребли кошки. Выйдя на лесную полянку, Лусио сел на трухлявый ствол, опустил ружьишко на землю и погрузился в бездонный колодец печали, будто предчувствуя, что добром этот день для него не кончится; когда он станет об этом вспоминать, то сам удивится тому, что в голове его мелькала мысль о грядущем несчастье. Но он не предпринял никаких усилий, чтобы избегнуть предначертанного свыше, никак не сопротивлялся судьбе, не ставил себе целью убить еще одну горлицу – зачем? пусть себе летают, так будет лучше. Он уже по самое горло был сыт этими горлицами; жена его все равно не могла придумать ничего нового, чтобы приготовить такую дичь, и без конца повторяла одно и то же: горлицы в маринаде, суп из горлицы, горлицы жареные и тушеные; он же предпочитал птицу под луковым соусом, но и от этого блюда его уже начинало тошнить. «Оленя бы подстрелить – другое дело», – посетовал он и пошел обратно в свой сонный район.

Лусио с женой и своими растениями жил на третьем этаже четырехэтажного дома, где снимали квартиры разные семьи. Дом был допотопным, из тех, в которых потолки с арабесками и имеется задний вход для лошадей; на каждом этаже было по балкону; как и всякий раз, когда он шел вверх по склизкому склону, Лусио Росас машинально, словно в знак приветствия, поднял голову и поглядел на свой балкон. И вот тут он и обнаружил влезавшего на его балкон грабителя. Лусио не долго раздумывал. Вскинул ружье и прицелился.

Выстрел никого не разбудил: в городе давно привыкли к звукам пальбы. Свидетелей не оказалось, как и возможности доказать, что грабитель был не кто иной, как грабитель. Подстрелен был человек, проживавший в том же районе, некий Хосефито Артеага, сапожник по профессии. Вдова выступила со стороны обвинения: Хосефито был кем угодно, но только не грабителем.

Возражать ей никто не стал, хотя все в округе знали, что Хосефито – вор. Он мог быть по профессии сапожником и вместе с тем вором или вором по профессии, а сапожником в качестве бесплатного приложения. Не единожды случилось Хосефито умыкнуть утюг или прихватить у кого-то стул либо чемодан; люди, судя по всему, его жалели и по причине этой жалости о кражах не сообщали; так что Хосефито Артеага представлялся ни в чем не повинным гражданином, обитателем окраины города. Лусио Росас не имел возможности собрать сумму, запрошенную адвокатом вдовы для возмещения ущерба в ходе досудебного примирения сторон, и перед ним разверзлась пропасть тюремного заключения бог знает на сколько лет. Его немедленно уволили с работы, так что продавцом он уже не был. К несчастью, защищавший его адвокат по назначению стал еще одной дурной новостью, причем наихудшей: с самого начала считая дело проигрышным, он спросил у Лусио, не приходило ли ему в голову, что забравшийся в его дом грабитель – вовсе никакой не грабитель, а любовник его супруги.

– Тогда бы я еще вернее его убил, – сказал Лусио Росас. – Убил бы его дважды, сеньор.

Сказал он это без всякой иронии, с привычной для себя искренностью.

Ответ дошел до ушей адвоката Начо Кайседо, заглянувшего в тюрьму. И Начо Кайседо, на двадцать лет моложе, с большим запасом сочувствия и еще не магистрат, вступил в дело. Слова садовника усладили его слух.

Он безвозмездно взял на себя защиту и с убийственной иронией обнажил в суде малоприглядную действительность жизни района, где даже не из страха, а просто в силу беспечности не нашлось никого, кто, пусть из сострадания или подчинившись капризу, взял бы на себя труд заявить, что покойник есть не что иное, как самый настоящий грабитель, районный воришка. Но в конце концов, заявил Начо в своей речи, это все же оказалось выявлено и подтверждено кое-какими сочувствующими; и точно так же, как в каждой деревне всегда найдется местный дурак, имеется у нее и свой вор; жалость и сострадание к вдове не препятствуют тому, чтобы свершилось правосудие, правосудие же едино и идет единственно верным путем; и хотя в Колумбии правосудие хромает, едва ползет и все никак не может доползти до цели, однако рано или поздно наступит-таки день, когда никто не усомнится: Лусио Росас невиновен, пострадавший как раз он сам – ведь это ему был причинен ущерб, и он, наряду с общественным разбирательством, заслуживает возмещения убытков со стороны государства.

Не последовало ни возмещения убытков, ни разбирательства, однако Лусио Росас вышел на свободу. Благодетель его пошел в щедротах своих еще дальше: ввиду того, что Лусио лишился прежней работы, тот поинтересовался, что Лусио умеет и на что сгодится, после чего нанял его садовником в семейное поместье Мельгар. Лусио Росас будет благодарен ему по гроб жизни: за доктора Кайседо он мог и убить. Ведь тот не только дал ему работу, но еще и предоставил возможность уехать с женой в загородное поместье, где все так зелено, где так много деревьев и трав, где хороший климат.

Однако на этом лазурном небосклоне имелось и облачко: выстрел и смерть Хосефито Артеаги. Этого нельзя было сбрасывать со счетов. Вот почему, когда давеча на кухне Хесус спросил, каким таким манером садовник мог потерять глаз, и сам же ответил, что за ним наверняка был должок, Лусио Росас в душе содрогнулся: неужто этот земляной червяк намекает на его судьбу? Слышал ли он что-нибудь о его прошлом? Знает ли чего? Нет, конечно же нет. Но все же: почему жуткий обладатель огромных ушей сказал то, что сказал, с какой стати ему пришло в голову это вывалить?

Еще раз дрожь пробежала по телу Лусио Росаса уже в фургоне, когда голова этого земляного червя лежала у него на коленях.

8

Мертвец очнулся. Сел. Пришло время воскреснуть.

– Что приключилось с этим миром? – вопросил он. – Где я?

Оба брата обернулись к дядюшке Хесусу.

– Наконец-то проснулся, дядюшка-покойник, – констатировал Ике, притормозил и съехал на обочину. – Очень хорошо, теперь поговорим.

– Как я здесь оказался, в этом авто? Когда меня сюда принесли? Я был в кухне с Уриэлой, потом у меня, кажется, закружилась голова, и я уснул. А это кто такой?

И с нескрываемым подозрением он воззрился на невозмутимое лицо сидящего рядом человека с повязкой, как будто раньше никогда его не видел.

– Все очень просто, дядя: дело сделано, пути назад нет. Мы выполняем данное нам поручение. Короче говоря, тетушка Альма снабдила нас билетом в один конец на край света – для вас, дорогой дядюшка. Велела нам отвезти вас в Чиа (или в Китай?) и заселить на три дня в отель по системе «все включено». С какой целью? Чтобы вы не появились на сегодняшнем юбилее, дядюшка, чтобы вы, случаем, чего-нибудь там не замарали.

– В каком смысле – чтобы я чего-нибудь там не замарал? – взъелся дядя Хесус. – С каких это пор ты мне дерзишь? Напомню тебе, несчастный, если ты вдруг забыл: я тебе не кто-нибудь, а твой дядя, брат твоей мамочки.

– Вы, дядюшка, пожалуй, последний человек в мире, кому я должен быть благодарным, – отвечал Ике. – Вам-то вообще никто спасибо не скажет, а вот вам и вправду следовало бы испытывать ко всем благодарность. Слушайте, дядя, у меня для вас предложение, я серьезно. Будь вы мне хоть тыщу раз родственник, только все мы знаем, что вы за дядя на самом-то деле и как вы все время даете маху – то одно, то другое. Однако в этот раз на кону юбилей тетушки Альмы, и ни она, ни я не хотим проблем. Слушайте внимательно и не перебивайте. Тут с нами Лусио, тетин садовник, помните его? У меня появилась идея: ему-то мы и поручим отвезти вас в Чиа. Тетя Альма дала мне вот это, – Ике поднял руку и помахал перед глазами Хесуса пачкой банкнот, – оплатить вам номер в отеле на целых три дня. И она всячески порекомендовала не давать вам в руки ни одного сентаво. Так вот, деньги я отдам Лусио. Вот, дон Лусио, возьмите и считайте это приказом: отвезите моего дядюшку в Чиа в какую-нибудь гостиницу или хоть на Луну, главное, подальше и ровно на три дня.

Дядюшка Хесус в ужасе проследил взглядом, как Лусио Росас прячет деньги в карман.

– Шоссе совсем рядом, отсюда видно, – сказал Рикардо, тыча пальцем в окно. – Там ходят автобусы в Чиа, их можно остановить. Точно не заблудитесь.

– Ни за что! – возопил Хесус, вскипая от возмущения. – С места не сдвинусь. – Он открыл свое окно, чтобы впустить свежий воздух, и сложил на груди руки.

– Дядюшка, – заговорил Ике, – если ты любишь деньги и при этом в своем уме, а именно таким ты всегда нам казался, то выйдешь из машины здесь вместе с Лусио, а уж там ты волен постараться убедить его оставить тебя в Боготе, но только дома, откуда ты и носа не высунешь. Тем самым деньги на отель останутся у тебя. Ясное дело, какой-то процент ты оставишь Лусио, который взял на себя труд донести тебя из кухни до машины и так или иначе, но потратил на тебя время и силы. В общем, умный и с полуслова поймет. Но если, получив эти денежки, ты не выполнишь условия сделки и заявишься в дом моей тетушки, то я, Богом клянусь, вышвырну тебя собственными руками, потому что в таком разе ты очень сильно меня подставишь, понимаешь? Тогда я тебе лично задницу нарумяню, будь ты мне хоть сто раз родным дядей. И я буду не первым на свете племянником, который наставит на путь истинный своего негодного дядю-упрямца. А теперь вылезай из машины и сделай свой выбор. Выходите оба – у нас мало времени: суди сам, нас там у тетушки ждут.

– Это не совсем справедливо, – возразил дядюшка Хесус, развалившись на сиденье, а Ике уже выпрыгивал из кабины и бежал к задней дверце, у которой сидел его дядя, и одним рывком, схватив под мышки, выдернул его из машины и усадил на обочину.

– И вы тоже вылезайте, Лусио, – закричал он.

Лусио Росас вышел из машины с совершенно бесстрастным лицом. Дядюшка Хесус, совершенно ошарашенный и не менее огорченный, все еще пытался что-то сказать, но Ике продолжил:

– Лусио, увезите этого недоноска в Чиа или куда подальше, но так, чтоб он не вернулся, и имейте в виду: это распоряжение тетушки.

После чего снова залез в фургон и ударил по газам.

Взвизгнули шины. «Как в кино», – подумал Рикардо и выглянул в окно. И увидел, как уменьшающийся с каждым мгновением Лусио идет к дядюшке Хесусу с широко раскинутыми руками, будто желая воспрепятствовать побегу. Никуда дядюшка не скроется, рассудил Рикардо, он хорошо знает, в чьих руках деньги, к тому же Лусио уже вроде как начал в чем-то его убеждать. «Уговорит ли? – подумалось Рикардо, и он сам себя успокоил: – Уговорит».

Ике Кастаньеда думал только о боготворимой им кузине Франции. Они не виделись уже целый месяц. Месяц назад в малой гостиной он поцеловал ее в губы, прильнув к ней на несколько убийственных секунд, и она не воспротивилась.

9

Лиссабона и Армения Кайседо уже были одеты для семейного торжества. Обе они оказались в гостиной на третьем этаже, где на стене висело самое большое зеркало в доме.

– Ты – принцесса, – обронила Лиссабона, окинув себя взглядом в зеркале.

– Это ты о ком? – поинтересовалась Армения. – Обо мне или о собственном отражении?

На обеих были длинные, в пол, платья с декольте, волосы собраны на затылке. Сестры рассмеялись, оглядев друг друга с головы до ног, взялись за руки и, не прекращая смеяться, побежали по длинному коридору в комнату Франции.

Там они ее и нашли: на спине, без чувств, рука поверх глаз, как будто она только что явилась в этот мир и лишь начинает жить.

В этот момент в комнату вошла Пальмира, четвертая по старшинству, и Лиссабона – она училась на медсестру, – приняв на себя роль доктора, велела ей принести стакан воды и таблетку аспирина. К возвращению Пальмиры сестры уже уложили Францию на кровать, устроив ее голову между подушками.

Она тихо плакала.

Три младшие сестры уселись вокруг кровати. А когда попросили рассказать, что с ней такое приключилось, Франция ограничилась одним лишь скупым жестом, указав рукой на газетную вырезку на полу. Пальмира подняла бумажку и стала вслух читать текст, а Армения и Лиссабона неодобрительно качали головами. Франция жадно пила воду; от аспирина она отказалась; взгляд ее где-то блуждал, она как-то сразу усохла, стала намного печальнее, чем всегда. Теперь ее и в самом деле глодала тоска.

– Кто бы мог подумать! – воскликнула Армения. – Ну и сукин сын этот Родольфито с его жабьей рожей, педик проклятый.

– Прошу тебя, помолчи, не ругайся, – хриплым голосом воспротивилась старшая сестра, – у меня живот болит. – И потребовала отдать ей газетную вырезку, тут же спрятав ее под подушку.

Отличительной чертой всех сестер Кайседо, не слишком друг на друга похожих, был оттенок печали в глазах. То ли нотка нежности, то ли что-то вроде того. Та капелька меланхолии, которая в зависимости от ситуации мгновенно преображалась в диапазоне от жестокой насмешки до вспышки энергии, которой веяло от их глаз и бровей; тем, кто имел с ними дело, – женихам и просто друзьям – было этого не понять. Что за странная меланхолия в глазах, мелькало в голове той же Уриэлы, словно приглашавшая встать на их защиту? Но с чего вдруг меня оборонять? Все это было унаследовано сестрами не от матери, которую отличал взгляд весьма требовательный, а скорее от отца, пришло к ним от витиеватого рода нескольких поколений юристов, в ряду которых Начо Кайседо отличался только тем, что сделал выдающуюся карьеру, достиг, так сказать, вершины, став образцом для подражания. Уриэла считала отца человеком «самого высшего сорта» среди всех родных. И неслучайно три его дочери, Армения, Италия и Пальмира, в данный момент изучали право, позволив отцу убедить себя в том, что правоведы – именно та профессия, которая в первую очередь нужна стране и к тому же обеспечит им растущие как на дрожжах доходы. Уриэла оканчивала среднюю школу и пока еще не решила, какую дорогу выбрать. Именно в этом и заключалась ее трагедия: ей давалось все, потому она думала, что не годится ни на что. На самом-то деле – и этим она не делилась ни с кем, только сама с собой, – она вообще не хотела продолжать учиться; ей казалось, что в начальной и средней школе, оставшихся уже за плечами, если она что-то и делала, так только теряла время.

Но сестры, все шесть, были далеки от извилистых путей и всяческих хитростей. На свой особый лад они были довольно прозрачными. Разница в возрасте между старшей и младшей составляла десять лет. Праздник по случаю юбилея свадьбы родителей сестры ждали с радостью. Ведь придут не только их кузены – непременно должен прийти еще и тот, кто в первый раз переступит порог их дома, развеяв скуку домашнего очага. Однако обморок Франции разбил в пыль все планы и ожидания. Они подумали, что сестра сошла с ума.

– Возьму себе имя Абандонада, – говорила она. – Нет. Лучше Репудиада. Или Деспресиада[5]5
  Abandonada (исп.) – Покинутая, Repudiada (исп.) – Отвергнутая, Despreciada (исп.) – Презренная.


[Закрыть] Кайседо Сантакрус. Так меня будут звать.

– Глупость какая, – возразила Армения. – Что действительно стоит сделать, так это всыпать по первое число этому несчастному идиоту. Я слышала, кажется, что наши кузены Ике и Рикардо уже здесь. Тебе только слово стоит сказать: обломайте-ка рога этому бодливому козленку, и ты тут же получишь холодную месть на блюдечке с голубой каемочкой, Франция.

– Уберите ее от меня, – сказала Франция, отмахиваясь от сестры, как от комара.

Все засмеялись.

– Что особенно меня возмущает, – заговорила Франция, как будто сама с собой, – что он все время мне врал. И ведь придет, никуда не денется, придет к нам в дом, на наш праздник, ему достанет наглости заявиться сюда и глазом не моргнуть. Еще вчера советовался со мной о подарке, спрашивал, что бы подарить папе, ведь тот столько раз ему помогал, и это его место в системе здравоохранения ему организовал, и с покупкой «рено» помог… он же мне говорил, что мы поженимся, а я ему уже и рубашки гладила, подумать только: я – и гладила ему рубашки…