Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Сеньора с глубоким удовлетворением наблюдала за тем, как Лиссабона и Пальмира вышли встретить только что прибывших тетушек, как они помогли им с подарками, прислушивалась к их голосам.

– А где Альма? – спрашивала Эмператрис. – Почему она нас не встречает?

– Мама одевается, – ответила Лиссабона.

– Ладно, пойду спущусь, – сказала сеньора Альма.

Муж обнял ее за талию, она подняла на него взгляд; вот это и правда что-то новенькое: пылкие любовные объятия сегодня уже имели место – чего же еще? Она была поистине великолепна в своем длинном, в пол, платье, с макияжем в духе актрис прошлого века, ее глаза и слегка располневшее тело также свидетельствовали о несколько поблекшей, недавно еще ослепительной красоте. Безо всякого смущения, скорее с изящным проворством, отточенным опытом, магистрат одним ловким движением задрал женину юбку до пояса и принялся оглаживать обтянутые шелком выпуклости. А потом его рука и вовсе их обнажила.

– Это еще что такое? – без особой убедительности попробовала возмутиться сеньора Альма. – Ты решил уподобиться постовому? Прекрати, я должна пойти к сестрам.

– А задница у тебя по-прежнему великолепна, – послышался голос склонившегося над ней магистрата. – Такая же круглая, как и в первый раз. Самая выпуклая из всех, что я знавал.

Со времен медового месяца Альма Сантакрус привыкла, что муженек склонен отпускать подобного рода скабрезные комплименты с целью дать ей понять, когда хочет заняться с ней любовью. Столь же ошеломленная, как и польщенная, она попыталась вывернуться из его объятий, однако он опрокинул ее на кровать, лицом на покрывало, и, несмотря на праздничное облачение обоих, методичный и многоопытный мужчина как-то все же исхитрился осуществить свое желание.

– Я сейчас умру, точно, – шептал он. Лицо сморщилось, покраснело, губы прижаты к уху жены, от него, такого знакомого ей незнакомца, пышет жаром.

Она сдалась его натиску, не скрывая своей досады, вначале неподатливая, но очень скоро она уже помогала ему – непокорная, горделивая, и вот наступила эйфория, и она на вершине счастья одновременно с ним. Эти минуты слияния двух тел являли собой их преображение, внезапно и спонтанно вспыхивающую революцию, и происходили поначалу ежедневно, позднее еженедельно, наконец, ежемесячно, – благодаря чему супруги никогда не уставали друг от друга и от самих себя.

– Ты мне все платье измял, – выдохнула сеньора Альма.

Один поверх другого, оба восхищенно смотрели друг другу в глаза. С теплотой и сожалением. Звучавшие с улицы голоса дочек не оставляли в покое.

– Чего же они не входят в дом? – сетовала Альма, разглаживая перед зеркалом помятое платье. – Чего ждут?

Магистрат снова подошел к окну. Он был не намного выше жены, уже лысел, живот становился все заметнее, однако он излучал силу, сочившуюся из каждой поры.

– Кое-кто до сих пор не приехал, – с сожалением произнес он. – Принципалов так и нет.

– Как только приедут, посадим их обедать в саду, – деловым тоном сказала Альма. – Там столов на целую армию хватит. А мы семьей пообедаем в столовой.

– Хорошо. Вот-вот прикатят. Лично я выйду отсюда только после того, как явятся принципалы. Поди займись своими племянничками, которыми наградил тебя Господь. А я пока тут сиесту устрою. Слишком много суеты.

– Вот пойду к сестренкам и поведаю им, что ты сейчас вел себя как жеребец. Пусть завидуют.

– Передай привет Эмператрис. Я всегда ее хотел.

– Почему ты решил поставить меня об этом в известность именно сегодня, в наш день?

– Да ведь ты все равно знаешь, что ты единственная звезда на моем небосводе, – сказал Начо Кайседо, и оба рассмеялись. Секунду поколебались и обнялись.

Обнялись в последний раз.

Часть третья

1

Но кто эти самые неприятные гости – говоря словами Уриэлы, – кто те самые принципалы – говоря словами магистрата, – что они делают, что их беспокоит, в каком порядке или беспорядке они заявятся?

Перевалив за полдень, время неумолимо шло, небо хмурилось тучами, угрожая дождем, и вдруг проглянуло солнце, безжалостное солнце высокогорья, и окрасило пунцовым шеи юных бейсболистов; мальчишки лениво пасовали друг другу мяч; им больше хотелось сидеть на заборе и следить за перипетиями празднества, куда уже прибыла белая мулица, в их глазах – наиболее почетный гость, неизменно пребывающий в фокусе их внимания: вдруг к тому времени, когда все будут танцевать, им разрешат войти и покататься на муле? А почему нет? Они же знают Уриэлу Кайседо.

Их мамы не отставали от своих отпрысков, всецело отдавшись подглядыванию: для молодых скучающих женщин нынешняя пятница обещала стать днем, избавляющим их от скучной и вечной повседневности. Может, их даже пригласят на танцы, и тогда они позволят себе удовольствие принять или же отклонить это приглашение. А почему нет? Они же знают магистрата Кайседо.

Прибытие монсеньора Хавьера Идальго и его юного секретаря, падре Перико Торо, оправдало эти ожидания: поначалу зеваки подумали, что доставивший их черный лимузин на самом деле принадлежит похоронному бюро, разве что прибыл без гроба. Святые отцы высадились из авто, и сияющее в полнеба солнце немедленно убедило их в существовании адского огня; двигались они рука об руку и решили на секундочку остановиться и отдышаться – два черных ворона на солнцепеке. Но стоило им позвонить в дверной звонок, как в тот же миг день померк: тучи закрыли солнце, над миром пророкотал поистине апокалиптический гром, и сразу вслед за этим хлынул дождь, будто циклопических размеров гигант пустил на землю струю мочи – это предостережение?

За спинами двух насквозь промокших теней исчез силуэт архиепископского лимузина, черного и длинного, как будто созданного возить гробы. Соседские кумушки в полуобморочном состоянии (а как понять такое превращение – потоп, мгновенно сменивший жгучее солнце?), бейсболисты, постовой – все стали свидетелями явления святых отцов, столь же похоронно-мрачного, сколь и блистательно освещенного – под потоками воды, извергнутыми черными тучами, в синем сверкании молний монсеньор Идальго поддерживал полы своего черного одеяния, раздуваемого ветром, а секретарь вскачь пустился ловить берет, сорванный вихрем с головы священника. Водворив головной убор на место, монсеньор и его секретарь встали перед дверью и принялись ждать.

К ним вышел магистрат собственной персоной. И повел гостей за собой.

Дверь захлопнулась, за ней остался ливень.

Имея за плечами те же шесть десятков лет, что и магистрат, монсеньор Хавьер Идальго выглядел при этом существенно старше: одутловатый и сутулый, глаза кажутся двумя малюсенькими красными щелками под начисто отсутствующими бровями. К своему глубокому сожалению, Уриэла так и не могла избежать соблазна сравнить голову монсеньора с головой своей черепахи, и это сравнение не принесло ей ни малейшего удовольствия, поскольку, с ее точки зрения, оно послужило оскорблению черепахи. Из всех дочерей магистрата только Уриэла открыто выказывала презрение к монсеньору. Корни этого презрения были ей хорошо известны: несколько лет назад она случайно оказалась свидетельницей спора между родителями по поводу некой тайны монсеньора, однако Уриэла возненавидела его еще задолго до того спора, в раннем детстве, в силу простого детского инстинкта, как объясняла она.

Монсеньор Идальго и не подозревал, что тайна его таковой уже не является; ему и в голову не могло прийти, что Начо Кайседо допустит по отношению к его персоне подобную нескромность: он крестил всех дочерей магистрата, исповедовал самого магистрата и его жену, он знал их как облупленных, и ежели святому отцу и не привелось благословить их бракосочетание, то исключительно потому, что в тот момент он осуществлял служение в нью-йоркском приходе, куда был выслан из архиепископства Медельина после «его первого мальчика». Дело в том, что монсеньор Идальго являлся растлителем мальчиков и осквернителем служек, содомитом, абьюзером, похитителем и насильником, но в то же время – другом магистрата. Будучи уроженцами Попаяна, оба они учились вместе в старшей школе и с тех пор составляли одну шайку-лейку.

В подробности этой тайны Уриэла оказалась посвящена одним прекрасным утром, услышав спор из-за закрытой двери: сеньора Альма пыталась воспрепятствовать тому, чтобы магистрат вмешивался в дело монсеньора. Фокус был в следующем: хотя католическая братия и даже сам папа вину с монсеньора полностью сняли, однако по прошествии лет оказалось, что жизнь приняла другое решение. Первый его мальчик вырос: из шестилетнего розового карапуза он превратился в дюжего великана с адвокатами и душой, исковерканной во времена первого натиска монсеньора. Монсеньор уже заплатил миллионы, однако предстояло заплатить втройне; однажды, служа воскресную мессу, святой отец увидел этого верзилу с рожей палача в первом ряду собора, а позже, во время причастия, раздавая святые просфоры, он с ужасом заметил жертву насилия среди прихожан, и когда подошла его очередь, великан разинул похотливый рот и принимал святое причастие свивая и развивая язык, как змея, да и тело Христово заглотил целиком, словно это была не просфора, а нечто совсем иное; рыдая, монсеньор Идальго признался магистрату, что едва не лишился чувств, едва не рухнул на пол – в полном облачении, с чашей в руках. А самое главное, что стало его личной голгофой, это причастие палача повторялось еще и еще раз, каждое воскресенье, а монсеньор абсолютно не мог сделать ничего, чтобы положить этому конец, разве что обратиться к Начо Кайседо. Только магистрат мог ему помочь, и тот помог: судья поверил или сделал вид, что поверил, в неповинность монсеньора. Но Альма Сантакрус оказалась не так легковерна, однако она была мудра, хоть и на свой лад; она просто выкинула этот случай из головы, точно так же как навсегда утрачивала память о других связанных с правосудием делах, которыми магистрат с нею делился – стремясь, по-видимому, несколько облегчить свой груз. Магистрат вынудил монсеньора и жертву его насилия подписать некий документ и убедил монсеньора воспользоваться финансами Колледжа «Аве Мария», ректором которого тот являлся, чтобы выплатить остальные миллионы, самые последние, и кошмар развеялся: лишенный невинности, благодаря Начо Кайседо, навсегда перестал появляться на мессах, монсеньор навсегда перестал отдавать тело Христово бьющей хвостом змее, и тоже благодаря магистрату, и вновь терзался горькими плодами своего греха. Так как же было не приехать на его юбилей, как же его не благословить?

Следом за церковниками прибыл оркестр Сесилито – донельзя голодный, с огромным желанием пообедать, причем чем раньше, тем лучше.

Темная туча ушла, по небу плыло черное, но все же солнце. Бейсболисты, как и их мамочки, разинули рты при появлении в поле зрения колымаги с оркестром – клетки из зоопарка. Участники «Угрюм-бэнда», или «Тропического оркестра», вылезали один за другим с инструментами в руках. Все они были молоды, но у всех дрожали коленки, веки опухли, а губы отличались оттенком сливы; одеяния музыкантов – замызганные, в паутине – криком кричали о том, что их владельцы неделями не моются, и, как на то прозрачно намекало само название оркестра, те не выглядели удовлетворенными жизнью или же хмурились по всеобщему согласию в честь самих себя. Женщина среди девяти оркестрантов была только одна – вокалистка и танцовщица Чаррита Лус.

Глава группы Сесилио Диес – он являлся крестником Альмы Сантакрус и специализировался на конгах, кубинских барабанах – с ног до головы был в черном. В черной широкополой шляпе, с черными до синевы баками и черной козлиной бородкой, это был вылитый Мефистофель от музыки. Всему свету было известно, что он женат и уже обзавелся детишками; узкий круг был осведомлен о том, что он гомосексуал и влюблен в Момо Рейа, флейтиста его группы. Сесилито, сыну неудачливого аккордеониста и выходцу из родного городка Альмы, крупно повезло, что сама Альма Сантакрус занималась его судьбой: она оплатила его обучение в консерватории и не обеспокоилась в тот момент, когда Сесилито решил, что консерватория не стоит и выеденного яйца, – сам он куда круче. Она взяла его под свое крыло, помогла ему собрать собственный оркестр, и случилось чудо: «Угрюм-бэнд» завоевал всю страну; а теперь они сыграют в доме Альмы Сантакрус, и не столько потому, что та является матерью оркестра, сколько потому, что она крестная мать их руководителя и барабанщика, Сесилио Диеса.

Однако превращение в человека-оркестр числилось не единственным подвигом Сесилио. Однажды в приступе ревности, порожденной проблемами мужского любовного треугольника, одним ударом конги по голове он угробил своего первого саксофониста. Тот был красавчиком, и все было при нем – так почему ж он не смог к тому же быть верным? Начо Кайседо сделал все, чтобы Сесилито не отправился разнообразить собственным участием танцульки в казенном доме: оградил его от любых подозрений в национальном масштабе, избавил от наказания, освободил от греха. Так как же не сыграть ему в этот день у магистрата?

2

Приехал дядюшка Лусиано, брат магистрата и производитель детских игрушек, с супругой Лус и дочерями Соль и Луной[9]9
  Все три имени – «говорящие»: Luz (исп.) – Свет, Sol (исп.) – Солнце, Luna (исп.) – Луна.


[Закрыть]; прикатил Баррунто Сантакрус, брат Альмы, с супругой Сельмирой и сыном Риго; прибыл Хосе Сансон, кузен магистрата; Артемио Альдана, друг его детства; всеобщий знакомец Огниво, кузен Альмы; небезызвестный Тыква, другой ее кузен; Батато Армадо и Лисерио Каха, сумрачные подопечные магистрата – в действительности его самые преданные и незаметные телохранители; рекламщик Роберто Смит, прославившийся своим отвратительным характером, постоянный клиент магистрата; университетский профессор Маноло Зулу; экспортер бананов Кристо Мария Веласко и его пятнадцатилетняя дочка Марианита; Конрадо Оларте, профессиональный фокусник; Юпанки Ортега, визажист для мертвецов и владелец бюро похоронных услуг «Ортега» – сам он предпочитал именовать себя танатокосметологом; Пепе Сарасти и Леди Мар, стоматологи; ректор Далило Альфаро и Марилу, учредители и владельцы школы для девочек «Магдалина»; близнецы Селио и Кавето Уртадо – учителя естественных наук той же школы; учительница изящных искусств Обдулия Сера; профессиональный велогонщик и преподаватель физической культуры Педро Пабло Райо; учителя начальной школы Роке Сан Луис, Родриго Мойа и Фернанда Фернандес; два Давида – библиотекари; мясник Сирило Серка, в другой своей ипостаси – баритон-любитель; парочки помолвленных: Тео и Эстер, Чео и Брунета, Ана и Антон, а также пары, известные как Дживернио и Сексилия, Сексенио[10]10
  «Сексенио» и «сексилия» – производные от слова «секс» (исп. sexo).


[Закрыть] и Уберрима[11]11
  Ubérrima (исп.) – обильная, плодовитая.


[Закрыть]; экспортер крепких алкогольных напитков Пепа Соль и ее муж Сальвадор Кантанте – немой, к тому же трубач; владелица супермаркета, всем известная как Курица; сестрицы Барни – певички танго; семейства, обладатели прозвищ, которые использовались исключительно за глаза: Цветики, Майонезы, Жала с еще здравствующими дедушкой и прадедушкой, Черепа, Боровики, Неумехи, Мистерики, Овечки из Речки; огромная, в трехэтажный дом, волна разнообразных имен и разрозненных лиц, простодушных и на что-то надеющихся; когда же пошли чередой юрисконсульты, стажеры и клерки магистрата, его благодарные подчиненные и, в полном составе, служащие казначейства, то домохозяйки, наблюдавшие за процессией, констатировали без экивоков, что им ни разу в жизни не приходилось еще видеть лиц более злобных и одновременно тупых, и тогда головы посетила мысль, что в их квартал стекается вся ненависть мира, самая отборная глупость и злоба пополам с неотесанностью, то есть сам дьявольский дух – в испуге шептали они – или же отсутствие духа, люди без души, или люди бездушные, распутники и бесстыдники; на глазах соседей высокопоставленные чиновники подкатывали в служебных автомобилях, оплаченных правительством, с казенными шоферами и адъютантами, низшие же чины приезжали в такси, и обалдевшие свидетели в какой-то момент заметили, что улица кишит странными, словно налитыми кровью глазами, и один из низших чинов, шутки ради либо по той причине, что не был допущен в дом, от отчаяния решил проникнуть туда через балкон, так что зеваки увлеченно следили за тем, как он карабкается по оконным решеткам, достигает балкона, перекидывает через балюстраду одну ногу, потом другую и скрывается из виду; наконец, прибыл Архимед Лама, судья, а с ним, словно личная его охрана, Бланка Вака, Селия Фуэрте и Долорес Хуста – три национальные судьи, женщины еще молодые, но каждой на вид было лет за сто; вся эта толпа непрестанно росла, длинные похоронные галстуки реяли в дыму сигарет, блестящие лысины стенобитными орудиями состязались в преодолении порога; в гомоне множества голосов, взрывов хохота и каких-то причитаний стало казаться, что вставшие из могил мертвецы явились мрачной гурьбой поздравить магистрата, и мелькали тени, с улюлюканьем проникавшие в дом, поскольку, проходя сквозь стены, они не нуждались ни в дверях, ни в окнах; явилось столько мертвецов вперемешку с таким количеством живых, что стало очевидно, по какой адской причине дядюшка Хесус никак не желал пропустить это празднество.

3

– Ирис, – обратился к девушке кузен Цезарь, – а я тебя ищу. Жена сказала, что положила мою одежду и обувь в библиотеке, а где, черт возьми, эта самая библиотека? Перла говорит, что там удобнее всего переодеться: лучше, чем в туалете. Это верно? Меня там никто не увидит? А то я как-то опасаюсь напугать кузин своим пузом.

Из дальних закоулков памяти Ирис извлекла воспоминание, что Цезарь Сантакрус и раньше просил ее показать ему место, где можно переодеться. Кроме того, он просил ведро чистой воды и кастрюлю с морковкой для мулицы; «и как я только об этом позабыла? Совсем дырявая голова». Ирис Сармьенто чуть не задохнулась от волны стыда за свою забывчивость.

Они встретились в коридоре, по которому без конца сновали официанты: любой из них смог бы проводить его в библиотеку, подумала Ирис. И вновь по телу пробежала дрожь, как в тот раз во дворе с Цезарем и Роситой, когда она лишилась способности двигаться.

– Минуту назад прибыл монсеньор Идальго, – продолжал Цезарь Сантакрус. – А я не смогу поцеловать его перстень, пока не облачусь в свой черный, будто в день мертвецов, костюм.

И засмеялся.

Ирис подумала, что ей, наверное, тоже следует рассмеяться.

– Дождь полил, – произнесла она. – Того и гляди небеса на землю падут.

Только такое замечание и пришло ей в голову.

Кузен Цезарь оглядывался по сторонам. Он прекрасно знал местоположение библиотеки, но притворялся, что не знает. Перла сказала, что оставила его одежду и обувь в библиотеке, самом спокойном уголке дома, но что переодеться ему лучше в какой-нибудь ванной комнате. «Я тебя провожу», – предложила она свою помощь, однако Цезарь вознегодовал и заявил, что прекрасно справится один. И битый час разыскивал Ирис по всему дому – в кухне, в гараже, в малой гостиной и в столовой, в гостиной на втором этаже, на балконе, пока наконец, почти сдавшись, не столкнулся с ней лицом к лицу в коридоре первого этажа.

– Это здесь, – заколебалась Ирис, – библиотека совсем рядом. – И очень медленно, словно преодолевая боль, пошла по бесконечному коридору впереди Цезаря Сантакруса, пожиравшего ее глазами. Она чувствовала, как его взгляд рыщет по ее телу. Этот взгляд вводил ее в паралич.

– И никто меня там не увидит? – вопрошал Цезарь за ее спиной.

– Наилучшее место, – обронила Ирис, – никто не увидит. Но можно пойти и в гостевую туалетную комнату. Там просторно, есть зеркала… в этом доме шесть туалетных комнат.

– Нет. Кому-нибудь обязательно приспичит пописать, пока я там одеваюсь. Не хочу никого смущать.

Они уже дошли до библиотеки, самого дальнего помещения, расположенного за гостиной и столовой. Кузен Цезарь, шагнув за порог, схватил Ирис за руку.

– Погоди-ка, – заявил он. – Побудь со мной, хочу тебе кое-что сказать.

И снова ее сковало холодом, будто парализовало. Она не смогла ничего возразить и позволила тащить себя, словно сквозь воды реки: она тонула.

– Какая же ты красивая девочка, Ирис, ты просто вынуждаешь меня заплакать.

Она искренне удивилась:

– Вынуждаю вас плакать – я? Чем же это?

– Своей красотой, Ирис. А сколько, ты говоришь, тебе лет? Почему ты живешь у тети Альмы? Из какого мира ты здесь взялась?

– Я ее крестница, – сказала Ирис, – то есть… меня почти удочерили. – Она не знала причину, но почему-то думала, что если сейчас расскажет свою историю, то этот мужчина отпустит ее, немедленно вернет ей свободу. И торопливо продолжила: – Меня подарили. Я – подарок сеньоре Альме с большой дороги. Так сеньора Альма сама мне поведала. Какая-то старушка прямо на большой дороге протянула ей младенца и сказала: «Возьмите ее себе». Это была я, и донья Альма взять себе малышку, то есть меня, слава богу, не отказалась. Мы с Уриэлой одногодки.

– Какая пропасть книг, черт возьми, – произнес кузен Цезарь, озираясь. – На всю гребаную жизнь хватит – скучать.

Казалось, он вовсе ее не слушал.

Оба устремили взгляд на стоящий в отдалении стул, на спинке которого висел черный костюм, сложенный пополам, словно тряпичная кукла; начищенные до зеркального блеска туфли покоились на полу. Огромных размеров черный письменный стол посреди комнаты отливал мягким блеском, и именно к нему направился кузен Цезарь, не отпуская руки Ирис.

– Думаю, мне пора, – попыталась вырваться она. – Меня зовут, я слышала.

– Ничего не бойся, я всего лишь кое-что хочу тебе сказать; поди сюда, Ирис.

На черной поверхности письменного стола белел конверт. Кузен Цезарь взял его и вслух прочел: «Дорогому отцу». Он улыбнулся. Перевернул, взглянул на обратную сторону конверта и громко прочел: «От твоей дочери Италии».

Не переставая содрогаться от беззвучного хохота, словно на лице его застыла немая маска, кузен Цезарь сунул конверт в карман жилета из страусиной кожи, в который он был облачен. Стол остался чистым, ничем не населенным. И, обхватив талию Ирис своими ручищами, как клещами, кузен Цезарь оторвал ее от пола и усадил на черную поверхность, на самый краешек. Девушка уперлась ладонями ему в плечи, пытаясь отпихнуть его, но не смогла выиграть ни сантиметра: вплотную к ней оказались и его красная шея, и рыжие волосы, и она была лишена возможности говорить, тем более кричать. Рука Цезаря легла на ее шею, сжала ее, почти полностью перекрыв доступ воздуху, и положила девушку на стол. И маска беззвучного смеха тяжело плюхнулась поверх ее бедер.

4

Охотнику пришлось признать, что этот кусок дерьма – не легкая добыча. Когда он снова увидел Хесуса, тот направлялся вовсе не на автовокзал, как он предполагал, а к центру городка: горлинка догадалась, что охотник будет искать ее на автобусной станции, и предусмотрительно упорхнула куда подальше. «Чуть не обвел меня вокруг пальца», – подумал охотник. К тому же его удивило, что добыча довольно ловко ориентируется в этом городке, как будто отлично знает, куда идти.

Дядюшка Хесус еле передвигал ногами, он совсем выдохся после своего бегства; время от времени он оглядывался вокруг – никого. Никого? Но нет, где-то трепетало сердце охотника, прильнувшего, как камень, к кирпичам какой-нибудь стены, замершего за стволом какого-нибудь дерева или скрывшегося в каком-нибудь подъезде. Проходили минуты, и оба двумя мимолетными тенями скользили вперед, один за другим. Дядюшка Хесус петлял по улочкам и переулкам; он нырял между торговыми рядами на городских рынках, то исчезая, то появляясь вновь; цель была понятна – сбить преследователя со следа, запутать его.

Так добрались они до скотобойни Чиа, откуда доносился отчаянный визг свиней. В воздухе пахло кровью. Сделав полный круг, они обошли скотобойню и снова вернулись в центр Чиа. Неподалеку от парка Луны, на пыльной улице, дядюшка Хесус остановился перед входом в одно из угрюмых трехэтажных зданий, окруженных глинобитной стеной; он в последний раз оглянулся по сторонам, толкнул дверь и исчез за ней. Ему даже не пришлось стучаться, отметил заинтригованный охотник. Что это за дом такой? Он довольно долго разглядывал окна второго и третьего этажей, все до одного с опущенными жалюзи. Отель без вывески? Может, и так.

Напротив этого здания располагалась пивная. Внутри, в замызганном тесном помещении, сидя за накрытыми грязными скатерками столиками, осушали стаканы сумрачные граждане. На стене виднелись пятна, как будто кто-то швырял в нее помидоры. Пахло водкой. Один из аборигенов, в шляпе, пьяно покачиваясь, шатался между столиками, напевая мелодии вальенато. За барной стойкой, лениво развалившись в кресле, обслуживал клиентов полусонный паренек. Заметив охотника, парень тут же вскочил: он, наверное, никогда в жизни не видел человека с повязкой на глазу. Охотник спросил себе пива, но за столик не сел, а остался стоять у порога с бутылкой в руке, не делая ни глотка и не отрывая взгляда от дома напротив – на случай, если оттуда появится Хесус. Он мог бы перекинуться парой слов с любым из посетителей, чтобы узнать о том доме, но догадался и сам: «Бордель. А у него полно денег».

Заплатив за пиво, охотник опустил непочатую бутылку на стойку. Распевавший песенки пьянчужка немедленно овладел трофеем.

Охотник в два прыжка пересек улицу и толкнул дверь; за ней обнаружился темный коридор. В кромешной темноте он ринулся вперед. В глаза внезапно ударил яркий свет – запущенный сад с круглым каменным фонтаном в центре; воды в фонтане нет. Невзрачные цветы клонятся к твердой иссохшей земле. Внутренний дворик под крышей. На ржавом навесе виднеется некий силуэт, что-то вроде трупа кота, погибшего от разряда тока. По краям мощеного дворика, повторяя квадратную форму, встают три этажа здания с одинаковыми комнатами, с выцветшими, когда-то синими дверями, все до одной с заржавленными увесистыми замками; лишь одна дверь первого этажа, в самом углу двора, открыта, и там внутри плещется голубоватый свет; ему показалось, что оттуда доносится женский смех. Охотник прошел через двор и заглянул внутрь.

– Я ждал вас, Лусио, – раздался разочарованный голос Хесуса. – Входите, посидите со мной.

За порогом оказался приличных размеров зал, уставленный свободными столиками и стульями. За одним из них расположился Хесус. Освещалось помещение через полукруглое оконце. Словно подманивая преследователя, Хесус поднялся на ноги и протянул ему пачку купюр. Охотник одним движением завладел пачкой: ему хватило одного взгляда, чтобы понять: деньги не растрачены; он убрал их в карман. И только тогда сел.

– Для меня это был единственный способ попасть сюда, – сказал Хесус. – Иначе вы бы мне этого не позволили. Я был вынужден заставить вас за собой побегать, и вот мы с вами здесь, сеньор, чтобы прояснить ситуацию.

– Прояснить?

– Ну да.

Охотника мучил вопрос: неужто этот кусок дерьма и вправду позволил себя выследить? И, не веря своим ушам, приготовился внимать колючему голосу:

– Ежели Альма желает, чтобы я, никуда не дергаясь, сидел в Чиа, то здесь единственное место, где я согласен спокойно сидеть. Впрочем, я в любом случае дернусь, не сомневайтесь, и обязательно покачу обратно в Боготу на этот праздничек. Так что, сеньор садовник, верните мне эти деньги и можете ехать обратно с чистой совестью. Скажете моей сестре, где меня оставили и с кем: вот увидите, она все прекрасно поймет. Альма знает, что заведения вроде этого – родной для меня дом.

– Ваш родной дом?

– Здесь меня кормят и поят, не говоря уже об остальном, если Господь пожелает явиться. Для меня, сеньор садовник, Бог – это женщина: та, которую видишь во сне. Явится Господь – тем лучше, а если нет, то есть тут и другие женщины, готовые меня развлечь. Не беспокойтесь, я далеко не в первый раз вступаю под сень этого дома. Здесь меня любят, здесь меня уважают, здесь меня знают с незапамятных времен, сюда я сам вхожу как хозяин, так сказать.

Где-то колокольчиком вновь рассыпался женский смех.

– Чанчита, иди сюда, – позвал дядюшка Хесус.

И тогда появился, воплотился, возник из тени силуэт женщины средних лет, полной, невысокой, с крашеными кучерявыми волосами. Она протянула охотнику полную ручку.

Охотник пожал эту руку.

– Какая же крепкая у вас рука, – заметила она, накрывая ладонью руку охотника.

Охотник высвободился.

– Вы хозяйка этого дома?

– Ваши бы слова да богу в уши, сеньор, – сказала она, усаживаясь. – Я администратор. Хотите выпить или желаете отобедать? Есть масаморра чикита[12]12
  Масаморра чикита – традиционное блюдо из округа Бояка в Колумбии: суп с говядиной, кукурузой, картофелем, бобами, фасолью с добавлением водорослей и лимона.


[Закрыть] – первый сорт, мяса не пожалели, – есть супчик с потрохами.

– Нет, ни пить, ни есть, – ответил охотник. – Единственное, что меня интересует, это чтобы сеньор, – и он кивнул в сторону дядюшки Хесуса, – оставался здесь до послезавтра. Скажите, сколько стоит комната и трехразовое питание на это время. Плачу вперед.

– Трехразовое питание? – улыбнулась женщина, и из тьмы послышался чей-то мелодичный смех. Из теней выступили три довольно скудно одетые девушки в купальных костюмах, несмотря на холод, на плечах у каждой легкая шаль. Одна из них поставила на стол бутылку водки и стопки вокруг. – Невозможно назвать точную цену, все зависит от меню.

Эти слова были встречены очередной россыпью хрустального смеха. Дядюшка Хесус, вальяжно развалившийся на стуле с доверху наполненной рюмкой в руке, тоже захохотал.

– Ты забыла о сигаретах, Индианочка, – напомнил он.

Девушка, которая принесла водку, отправилась за сигаретами, две другие уселись рядом. От тел их веяло ароматом дезинфицирующих средств. Женщина, названная Чанчитой[13]13
  Chanchito (исп.) – свинья-копилка.


[Закрыть], предложила рюмку охотнику, однако тот отказался.

– Сеньора, – обратился он к администраторше, – просто скажите сколько, я все оплачу. А вы дадите мне расписку. Мне нужно подтверждение, что я оставляю этого человека в вашем заведении с предоплаченными расходами на трехдневное пребывание. После чего я немедленно уйду.

– Расписку? Но я не умею писать.

И снова все рассмеялись, кроме охотника. Одна из девушек встала и опустила ему на плечи руки. Голос ее прозвучал у него над ухом:

– Ох, какой же серьезный мужчина: ни разу не засмеялся, не улыбнулся! Идемте со мной, а? Там и расскажете, почему вы такой неулыбчивый.

Охотник резко поднялся. Улыбки погасли на лицах; стул охотника упал; его никто не поднял.

– Держите, сеньор, – сказал наконец охотник и протянул пачку банкнот. Довольный дядюшка Хесус взял деньги. – Воля ваша. Я свое выполнил. Только не вздумайте появиться в доме сеньоры Альмы. Ваш племянник сказал, что выставит вас за дверь и даст под зад коленом. А я могу устроить и чего похуже.

Дядюшка Хесус его, казалось, не слышал; он склонился над пачкой денег, будто пересчитывая, вынул то ли три, то ли шесть бумажек и протянул их охотнику. Тот хлопнул по этой руке, бумажки упали, девушка, стоявшая рядом, наклонилась за ними, собрала и спрятала под бюстгальтер.