Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Воспользовавшись тем, что мальчики открыли дверь, две кошки проникли в комнату первыми, проскользнув быстрее молнии: в два прыжка обе они взобрались на шкаф у окна и, безразличные ко всему, расположились на шерстяных подушках. Младший из трех Цезарей сразу направился в противоположный от шкафа угол, где парила в воздухе злая волшебница Мелина: сидит на метле, из-под черной шляпы торчит крючковатый нос на зеленоватом лице, и стоило кому-нибудь похлопать в ладоши поблизости от нее, как ведьма заливалась дьявольским хохотом, глаза ее попеременно вспыхивали огнем и угасали, вся она начинала трястись, словно одержимая, и раскачивалась на своей метле, то есть летала. Но на этот раз, сколько бы младший ни хлопал, ведьма оставалась неподвижно-бесстрастной.

– У нее батарейки сели, – сказала Уриэла. – Нужно другие вставить; вот, держи новые.

Она сняла ведьму и отдала ее мальчику, предоставив ему самому искать гнездо для батареек и заменить старые на новые.

Другие Цезари остановились перед книжным шкафом Уриэлы и, не скрывая нетерпения, принялись что-то там искать.

– А где голова? – спросил старший.

– Пришлось ее выкинуть, – ответила Уриэла.

– А почему?

– Потому что завоняла.

Речь шла об удивительной ссохшейся крестьянской голове размером не больше кулака, которую Уриэла держала в качестве украшения на томе «Тысячи и одной ночи». Родители привезли эту голову из Перу, и Уриэла тотчас же ею завладела, как поступала со всем, что представляло для нее хоть какой-то интерес. На ее счастье, обычно такие вещи в наименьшей степени интересовали кого-то еще. Когда Уриэла была еще маленькой девочкой, магистрат спросил, почему она не ставит книги на полки библиотеки, расположенной на нижнем этаже, а таскает их, одну за другой, в свою комнату, запихивая под стол и строя из них пирамиды вокруг кровати. «Это те книги, что я прочла, – объяснила она, – теперь они мои». «Я очень рад тому, что ты их прочла, – сказал магистрат, – но если они понадобятся твоим сестрам, тебе все равно придется вернуть их на место». «Не думаю, что это когда-нибудь случится», – таким был ответ Уриэлы, после чего она продолжила год за годом уносить книги к себе. Магистрат задавался вопросом, неужели Уриэла и вправду столько читает, неужели она прочла от корки до корки такую уйму книг. Так или иначе, подумал он, но у девочки совершенно точно залегли круги под глазами, будто она не высыпается: нужно показать ее врачу. Но все же он не придал этому слишком большого значения и решил проблему иначе: просто-напросто купил ей стеллаж, чтобы «книги Уриэлы» остались в ее комнате, выстроившись во всю стену, от угла до угла.

От ссохшейся головы Уриэле пришлось избавиться, потому что та стала вонять: на сморщенном лице проступило зеленоватое клейкое вещество, распространяя невыносимый смрад. К огромному огорчению, Уриэла вынуждена была ее выбросить, хоть голова эта и входила в число наиболее ценных диковинок ее комнаты. По стенам висели коллекция индейских масок, афиши «Битлз», автопортрет Ван Гога, бамбуковую рамку для которого она сделала сама, черная кукла на двери в позе распятого Христа – лысая голова без глаз клонится набок (первая в ее жизни кукла), – два увеличенных кинокадра, один с Хамфри Богартом из «Касабланки», на другом красуется Синдбад-мореход со шпагой перед скелетами, а также рисованное углем лицо Зигмунда Фрейда с надписью «Что на уме у мужчины»: лоб, глаза, брови и нос мыслителя не самым очевидным образом складывались в дерзкий силуэт обнаженной женщины.

На полу у нее располагались окаменелости из Вилья-де-Лейва, образуя каменные тропинки, там же стоял большой стеклянный аквариум с Пенелопой – зеленой морской черепахой с красными ушками (две алые линии возле глаз), в данный момент полностью завладевшей вниманием двух старших Цезарей. Младший между тем успел вставить новые батарейки в корпус ведьмы и теперь с энтузиазмом хлопал в ладоши, на что та реагировала зловещим смехом.

– Вот бы мне вообще отсюда никуда не выходить, – призналась Уриэла мальчишкам. – Я бы скорее предпочла быть с вами, чем спускаться в гостиную, где нужно встречать гостей и смеяться, даже когда не хочется.

Мальчики глядели на нее во все глаза из своего счастливого далека. Щеки девушки разрумянились. Дети и вправду ее завораживали; только в общении с ними могла она опять встретиться с чудесами, безвозвратно терявшимися для нее с течением времени, с уходящим детством. Она мечтала уехать далеко-далеко, на край света, еще лучше – за пределы этого света. Мечтала не оканчивать школу и уж тем более не поступать в университет – перспектива все приближалась. У нее есть книги – зачем ей что-то еще? Однако увильнуть от университета отец ей ни за что не позволит. Придется бежать из дома. Вот почему тайком от родителей она с пятнадцати лет работала по выходным; трудилась как можно больше, сколько могла, с целью скопить денег и убежать. Уриэла Кайседо, дочь магистрата Верховного суда, одевалась клоунессой и развлекала публику на разных детских праздниках, на днях рождения, на первом причастии; она рассказывала сказки и разыгрывала пьесы собственного сочинения. Однако случались у нее и провалы: однажды ей подвернулась неплохо оплачиваемая работа в детском саду «Надутые губки»; там имелся бассейн с теплой водичкой для деток постарше. Уриэла была уверена, что младенцы от рождения умеют плавать, что учить их не нужно, что счастье держаться на воде известно им по внутриутробному периоду развития, ведь плавать они научились еще во чреве матери; и она, недолго думая, опустила в бассейн первого же младенчика, появившегося в садике, малыша, которого мать оставила в то утро на попечение нянечек детского сада. И малыш отлично плавал, на радость всем детям. От края до края бассейна, без единой слезинки: ребенок смеялся. И вдруг спокойствие садика обрушил дикий вопль: кричала неожиданно вернувшаяся мать. В ужасе она вытащила малыша из воды и ткнула пальцем в Уриэлу: «Ты что, хочешь утопить моего сына?» Скандал не остался без последствий: работу Уриэла потеряла.

После этого Уриэла нашла себе другой сад – «Сад мира», пансионат для престарелых, один из самых изысканных, где своими последними деньками наслаждались наиболее кредитоспособные старики Боготы. Уриэла, которая читала ноты слева направо и справа налево, взяла на себя «Музыкальную гостиную» – сеансы музыки для старичков; в пансионате имелась отличная аудиоаппаратура, включая слуховые аппараты для самых тугоухих; обычно здесь слушали колумбийскую музыку и немного классики: вальсы Штрауса, Листа и Шопена. Уриэла и сама не смогла бы объяснить, как именно пришла ей в голову мысль принести в «Сад мира» свой любимый диск – «Белый альбом» битлов. Но она сделала это и вставила семь пар слуховых аппаратов в уши семи самых глухих и меланхоличных старичков, совершенно слепых: четыре старика и три старушки, стоявших у своей последней черты.

Мало того, она еще и включила максимальную громкость, как на вечеринке. Все семеро сначала наморщили лбы, потом морщины разгладились, и один старичок начал отбивать такт носком туфли, а самая древняя старушка принялась смеяться – все громче и громче; многовато смеха, подумала Уриэла и уже собиралась сменить пластинку, когда старушка вдруг с трудом встала с кресла и пустилась в пляс. Уриэле хватило секунды, чтобы прийти на помощь внезапно оживившейся бабульке: та поскользнулась и упала, правда вовсе не на пол, а на руки Уриэлы, но как раз эту сцену и застала медицинская сестра пансионата. Уриэлу уволили, поскольку на следующее утро выяснилось, что танцовщица умерла во сне. И несмотря на медицинское свидетельство о том, что смерть наступила вследствие естественных причин (многие старики уходили из жизни во сне), ответственность за произошедшее легла на Уриэлу: случай этот не давал ей спать, боль и раскаяние будили ее каждую ночь до конца жизни – ей снилась одиноко танцующая старушка.

– А бассейн? – спросил младший из Цезарей. – В прошлом году мы купались.

– Да мы с Самбранито его даже надули, только воды пока не налили. Потом нальем. Он у нас не в саду – там не хватило места: столов многовато; на этот раз бассейн перед домом, прямо под балконом.

– Тогда нас с улицы будет видно, – сказал старший.

– Ну и что?

Уриэла подвела мальчишек к шкафу, где у нее стояла копия сундука с пиратскими сокровищами, и достала из него череп.

– Мне его один друг подарил.

Бледный череп светился у нее руках; казалось, от него исходит голубоватый, как лед, холод. У всех троих отвисла челюсть; ни один из братьев не решился взять у нее череп. Пустые глазницы буквально смотрели на них. Это было почище, чем высушенная голова.

– Мы что, внутри – вот такие? – спросил младший брат.

– Да, вот такие ужасные.

– А откуда твой друг его взял? – спросил старший. Мальчик был почти готов протянуть к черепу руки.

– С кладбища. Он его украл.

– Украл? – удивились Цезари.

– Это было рискованно.

– Украл, – повторил старший.

– Он хотел сделать мне подарок.

– Ему пришлось стащить череп ночью?

– Ночь специально создана для воров.

– А он не боялся?

– Нет. Мой друг из тех, всегда кто припевает: «Мне страшно смеяться, мне страшно плакать, мне страшен страх, а страху страшен я».

– А вот я боюсь: мне очень много раз бывало страшно.

– Я тоже. Однажды у меня от страха волосы встали дыбом: я так испугалась, что голова стала похожа на ежика.

Трое мальчишек захлопали глазами, пытаясь представить себе волосы Уриэлы в виде черных ежиных иголок.

– А что тебя так напугало? – продолжил допрос старший брат.

– Дядюшка Хесус, – сказала Уриэла, – у него вдруг выпали зубы, и… он стал совсем другим дядюшкой Хесусом… а вокруг было полно народу.

– Выпали зубы? – удивился младший.

– Не настоящие, а съемные, как очки.

– А что тебя еще пугало? – спросил старший.

– Как-то раз я застала папу в туалете. Открываю я дверь, а там… там – папа, и он сидит на унитазе, представляете?

– Магистрат? – переспросил старший.

– Он самый.

– Папа говорит, что тетя Альма – это настоящая наша тетя, а магистрат – всего лишь мумия.

– Так и говорит? Боже ж ты мой, да у нас вся семейка – одни сплошные мумии, в том числе ты и я.

Уриэла сделала вид, что собирается убрать череп назад в сундук, но в этот момент старший из трех Цезарей ее остановил. И, словно под гипнозом, произнес:

– А ты и в самом деле не боишься черепа?

– Нет. А почему ты спрашиваешь? По ночам я с ним веду беседы, ему очень нравится слушать мои сказки.

– Какие такие сказки? – спросил младший.

– Когда-нибудь я тебе их расскажу. Когда ты сам станешь как этот череп.

Младший попятился.

Тогда Уриэла сделала жест фокусника, и череп распался на две части ровно посредине; на самом деле это была коробка с шоколадными конфетами – подарок, полученный Уриэлой в Ведьмин день[8]8
  Ведьмин день – другое наименование Хеллоуина.


[Закрыть].

– А внутри – три последние конфетки, – объявила Уриэла. – Какое совпадение, какое волшебство, какое предначертание – ведь вас как раз трое, верно? Раз, два, три. Так что я могу подарить три конфеты трем Цезарям: одну – Цезаресу, вторую – Цезатару, третью – Цезарито. Бог ты мой, какие ужасные у вас имена, хуже, чем мое, но зато гораздо лучше, чем у моих сестер. Можете слопать прямо сейчас. Другое дело, что за последствия я не отвечаю.

– А что с нами может случиться? – поинтересовался Цезарито.

– Я не имею права вам это открыть.

– А я знаю, – заявил старший, – мы станем совсем крошечными, такими, что люди смогут нас раздавить; нам будет тяжело учиться – как листать страницы книги, если каждая больше этого дома? Любая пчелка размером примерно как мы прикончит нас своим жалом; кому-то придется носить нас в кармане с риском, что мы вдруг вывалимся, и любой ботинок на улице станет для нас боевым танком, потому что запросто сможет нас раздавить.

Уриэла не сводила с него восхищенного взгляда:

– Хуже.

– Не верю, – сказал старший.

– Не веришь? Ну так проверь. Я за последствия не отвечаю.

– Да это же сказка про Мальчика-с-пальчик.

– Ну вот и проверишь на себе, мальчик-с-пальчик.

Взяв за кончик сверкающего фантика конфету, она поводила ею перед глазами старшего брата. Тот не без колебаний, но все же взял угощение, храбро сунул его в рот, начал жевать и сразу же выплюнул, словно обжегшись. Конфета оказалась горькой и жгучей – отличная шутка на День дурака.

Два других Цезаря покатились со смеху. Уриэла соединила половинки черепа, но на этот раз положила его на тумбочку у кровати, оставив на всеобщее обозрение.

– Уриэла, – решительно начал старший, – а правда, что, когда тебе было семь лет, ты выиграла в конкурсе «Зайка-всезнайка»?

– Да, – подтвердила Уриэла. – Это было десять лет назад. Ты тогда только-только родился.

– Расскажи нам, как ты выиграла. Папа без конца говорит, что мы должны быть умными, как Уриэла, и что ты зайка нашей семьи.

– Так и говорит? – ответила Уриэла и залилась румянцем. – Зайка? Без «всезнайка»?

– Зайка.

– Да у нас в семье полно заек. Твой папа – первый.

– Расскажи, как ты выиграла.

И Уриэла начала вспоминать – вслух.

7

Переступив порог гостиной, Родольфито Кортес оступился и чуть не упал; окинув взглядом помещение, он сразу же понял, что Франции здесь нет; отсутствовали в этой комнате также магистрат и донья Альма – единственные, кто мог призвать гостей к порядку и положить конец царящему безобразию; ужасные братья Кастаньеда расположились по обе стороны от гигантского кресла, в котором, словно король на троне, восседал Цезарь Сантакрус, не перестававший беззвучно гоготать, разевая пасть в вечность. Братья Кастаньеда с неподдельным восторгом дружно ему поддакивали. Один из них задал королю-кузену вопрос, сколько миллионов тот срубил за последний месяц – и в аккурат в этот момент на пороге появился Родольфито.

В гостиной немедленно воцарилась тишина.

В другом кресле расположилась Перла Тобон, разбитная женушка Цезаря, а рядом с ней – Тина, ее младшая сестра, незаметная, как серая мышка; в противоположность Перле, Тина Тобон отродясь не привлекала к себе внимания – такая маленькая худенькая пигалица. Невзрачная, с опущенными веками, будто собирается спать, в клетчатой юбке сильно ниже колен и кружевной блузке, застегнутой на все пуговки до самой шеи, с единственным украшением в виде белого шелкового галстука, она прикрывала ладошкой рот, украдкой позевывая.

А на диване, словно три огонька в канделябре, вольготно расположились три сестры Кайседо: Армения, Пальмира и Лиссабона. Армения вскочила и поприветствовала Родольфито, указывая ему на стул в самом дальнем углу.

– Родольфито, – сказала она, – мы уж и не чаяли тебя дождаться. Можешь сесть вон там.

– Так далеко от нас всех? – произнесла Перла, затягиваясь сигареткой.

Армения залилась румянцем. Упругим, как у пантеры, прыжком она переместилась к Родольфито, оказавшись прямо перед ним.

– А что это у тебя такое? – Головка склонилась к плечу, ярко-красные губки приоткрылись в насмешливой улыбке. – Это подарок, о боже! – И на секунду обратилась ко всем присутствующим, изобразив искреннее удивление: – Подарок папе и маме, я угадала? – И снова вернулась в прежнее положение, лицом к лицу с побледневшим Родольфито. – На юбилей, так? Поглядите же на него: единственный гость, который пришел со своим отдельным подарком, – какая красота, какой такт, какое внимание к деталям! Покажи-ка мне его, Родольфито.

Родольфито, вцепившись в коробку, не знал, на что решиться. Он ничего не понимал. Покрасневшее лицо Армении предвещало недоброе. С первого мгновения своего появления в гостиной он ощутил на себе холодные взгляды трех сестер, этих ледяных сфинксов в языках пламени, и почувствовал, как в него, словно дротики, вонзаются иглы трех пар глаз, оглядывающих его с головы до ног.

– А почему бы нам не посмотреть подарок? – предложила с дивана Лиссабона.

Братья Кастаньеда встретили это предложение аплодисментами, на фоне которых громыхнул смех Цезаря.

– Нехорошо открывать чужие подарки, – вынесла вердикт Перла.

– А мы его снова закроем, – сказала Армения и протянула тонкие изящные руки к коробке: – Просто умираю от любопытства.

И положила пальчики на бант из золотистой ленты, которой была обвязана коробка, пока что в полной безопасности пребывавшая в руках Родольфито.

– Не думаю, что это разумно, – заявил он и попятился было назад.

Попытка отступления была встречена всеобщим хохотом. Засмеялись даже Перла и Тина, не проявлявшие особого энтузиазма относительно этой затеи.

Быстрым движением пальцев Армения развязала бант и принялась изучать содержимое коробки.

– Целых два подарка! – воскликнула она. – Просто чудо!

– Да, – обреченно подтвердил Родольфито и сам вынул из коробки небольшую скульптуру из мрамора, копию «Моисея» Микеланджело. – Каррарский мрамор, – уточнил, словно продекламировал, он.

Армения, еще ярче залившись румянцем, опустила руку в коробку и достала на всеобщее обозрение второй подарок: некий предмет одежды – великолепный, с серыми и черными выпуклыми точками.

– Что это? – спросила Перла.

– Жилет для магистрата, – промямлил Родольфито. – Из страусиной кожи.

– Боже, бедный страус! – вскрикнула Армения и отшвырнула от себя жилет, тот приземлился на кресло, в котором развалился Цезарь Сантакрус, безразмерная физиономия которого растянулась от нового взрыва беззвучного смеха.

– Черт подери, – обронил Цезарь, – лучше бы ты притащил бронежилет, Родольфито.

Братья Кастаньеда поддержали это замечание очередным громоподобным взрывом хохота, и трое кузенов с энтузиазмом занялись изучением жилета.

– Так, значит, «Моисей» предназначается маме, – сказала Армения. – В жизни своей не видела такой красоты. – И тут она ловко выхватила из рук Родольфито «Моисея» и уронила скульптуру так естественно, что со стороны это выглядело простой оплошностью. – Ой, он упал. Кажется, у него голова отвалилась.

– Не беда, – заявила Лиссабона, – можно примотать бинтом: сделаем бедняге перевязку, как в больнице. – Она опустилась на колени, чтобы подобрать голову скульптуры, и теперь держала ее в руках, подняв повыше для всеобщего обозрения, однако голова упала снова, на этот раз из ее рук. Прокатилась, как мячик, по полу и остановилась, грозная и невидящая.

Армения подобрала ее и стала осматривать.

– Ой, – сказала она, – кажется, у нее нос отвалился. Какая жалость.

Ошарашенный Родольфито не сводил глаз с сестер.

– Что вы делаете? – спросила Перла. Бросив свой окурок в пепельницу, она встала с кресла, завладела головой «Моисея», вырвав ее из рук Армении, подобрала с пола тело и нос и демонстративно сложила все это на покрытом позолотой столике. – Вы как будто сговорились расколотить скульптуру сеньоры Альмы на мелкие кусочки. Она здорово расстроится.

Появился официант с подносом, уставленным бокалами с вином. За ним впорхнула девушка в белом фартучке, немедленно пробудив восхищенный интерес у кузена Цезаря: взгляд его сфокусировался на ней, глаза восхищенно вспыхнули. У девушки в руках был поднос с сырами и холодными закусками. Появление на сцене прислуги всех успокоило. Родольфито в полуобморочном состоянии опустился в кресло рядом с Перлой, в ком увидел свою единственную защитницу. Кузен Цезарь облачился в жилет магистрата.

– И как он на мне? – спросил он.

– Как на страусе, – ответил Ике. – Теперь тебе только яйцо снести не хватает.

К ужасу Родольфито, Перла его покинула: она отправилась за официантом, а настигнув его, опустила одну из своих унизанных кольцами ручек ему на плечо и проговорила:

– Принеси-ка мне рюмочку чего покрепче, ладно? Цветные прохладительные напитки – не по мне.

– Это вино – красное и белое, – опешил наивный официант.

Перла посмотрела на него с упреком. Официант исправился.

– Есть водка, джин, ром, – сказал он.

– Я ж тебе сказала – на твой выбор, красавчик, – небрежно заметила Перла, – мне без разницы. – Все это она прошептала скороговоркой, после чего вернулась на свое место подле Родольфито, а залившийся краской официант ретировался, отправившись на поиски заказанных напитков.

Кузены уже чокались и произносили тосты. Тина внимательно наблюдала за своей сестрой: то, что Перла не взяла бокал с вином, повергло ее в изумление.

– А Франция где? – не обращаясь ни к кому в особенности, но и ко всем сразу, спросил упавший духом Родольфито.

– В Европе, – откликнулась жестокая Армения, не склонная прощать.

– Она в своей комнате, – примирительно проговорила благоразумная Пальмира. Ей было жаль Родольфито. Она все еще думала, что, быть может, газетная заметка – утка: а почему, собственно, нет? Кроме того, люди правду говорят: лицом бедняга Родольфито был так похож на жабу, что того и гляди заквакает. И что только Франция в нем нашла? Одному богу известно.

Родольфито вызывал к себе неподдельное сочувствие, ведь он и вправду был очень похож на жабу, буквально один в один, к тому же он являлся биологом с физиономией земноводного, еще и защитившим диссертацию о жабах, как говорила Франция, а теперь писал книгу под названием «Виды лягушек в Боготе» и спал в окружении жаб и лягушек всех цветов радуги. Конечно, столь длительное существование бок о бок с подобными тварями сделало его и самого похожим на них – с этими его вечно влажными волосами зеленоватого оттенка, прилипшими к черепу, с тонкими, словно разрез ножом, губами, с этими непроизвольными движениями рук, похожих на две лягушачьи лапки… Может же быть так, подумала благоразумная Пальмира, что если Франция его поцелует, то он превратится в принца.

И она беззвучно засмеялась.

– Подожду ее еще минутку, – произнес терзаемый сомнениями Родольфито, поглубже забираясь в кресло.

– А почему бы тебе не подняться к ней в комнату? – подбодрила его сострадательная Пальмира.

Родольфито вдруг воодушевился, словно внутри у него зажегся свет.

– Да, схожу за ней.

И выскочил из гостиной одним прыжком – ни дать ни взять, подумалось Пальмире, лягушка на краю полного опасностей болота – прыгает вперед и вдруг оказывается в клюве прожорливой утки.

Ике Кастаньеда, который внимательно прислушивался, никак не мог стерпеть столь дерзкого выпада: с каких это пор земноводное имеет доступ в комнату Франции? Он хотел было что-то сказать, но удержался. Раз – и решение принято. Гораздо лучше последовать за Родольфито до дверей комнаты Франции.

И он отправился за ним.

8

Воспоминание о «Зайке-всезнайке» особо приятным для Уриэлы не было. В то знаменательное воскресенье, когда в финале соревновались трое ребятишек, все семейство, словно сговорившись, прильнуло к радиоприемникам. В конкурсе участвовали дети от девяти до двенадцати лет. Уриэле было только семь, однако дядюшке Хесусу, ее представителю, удалось добиться ее допуска к соревнованиям: Хесус авторитетно заявил, что девочка читает книжки с четырех лет. Организаторы конкурса ее протестировали, удивились – а что, если победит? – в любом случае такая сообразительная девочка непременно окажется изюминкой конкурса, повысит к нему интерес.

Победителем должен был стать тот, кто даст большее количество правильных ответов, а чтобы получить гран-при, требовалось еще ответить на так называемый золотой вопрос от эрудитов, отобранный конкурсной комиссией; при верном ответе участник получал девять тысяч песо – совершенно умопомрачительную для 1960-х сумму, привлекшую к радиоточкам людей по всей стране, а при неверном – тысячу песо. За три года существования конкурса ни один его победитель осилить золотой вопрос не сумел.

Уриэле это удалось. Она не только ответила на этот вопрос, но и с самого начала состязания оставила далеко позади двух мальчиков, ее соперников.

– Один, двенадцати лет, был беленьким, – рассказывала Уриэла Цезарям, – другой, одиннадцатилетний, – черненьким; а я – семилетка и метиска; в общем, как говорится, все расы сразу.

– Метиска? – переспросил младшенький. – Что это значит?

– Белое с черным, как кофе с молоком.

В студии, где проходило соревнование, Уриэла заметила за барьером родственников черного мальчика: родителей, братишек и бабушку, места себе не находившую от огорчения – в глазах слезы, губы дрожат, – ее любимый внучок проиграл конкурс. С одной стороны от Уриэлы, закрыв лицо руками, рыдал черный мальчик, а с другой плакал блондин, бледный, как стеарин, – вот-вот упадет в обморок.

– Только тогда я поняла, что на самом деле белый мальчик – альбинос, – сказала Уриэла Цезарям.

– Альбинос? – переспросил младшенький. – Что это значит?

– Ну, как взбитые сливки на кофе с молоком.

Жюри объявило победу девочки и призвало к тишине, чтобы победительница могла дать ответ на золотой вопрос. Дядюшка Хесус, вытянув шею, прокричал Уриэле, что ей следует просить помощи у святого Антония-чудотворца, – вот тогда-то Уриэла и пришла в ужас при виде дядиной вставной челюсти, которая вылетела из широко открытого рта и, падая, описала широкую дугу. Без зубов дядюшка Хесус казался совсем другим: он был ужасен, он внушал страх, представ неким подобием потерпевшего крушение Франкенштейна, говорила Уриэла Цезарям. Но чья-то сердобольная рука вернула ему челюсть. Рука той самой бабушки.

Мальчики, рыдавшие по обеим сторонам от Уриэлы, проглотили слезы, чтобы выслушать золотой вопрос. Уриэла ответила на него без промедления. Последовала оглушительная тишина. Гран-при наличными, новенькими хрустящими банкнотами, как будто только что с печатного станка, лежал в прозрачной урне на глазах у публики. К несказанному изумлению всех присутствовавших, Уриэла Кайседо, ответив на золотой вопрос, сразу же, не отходя от микрофона, выдала соломоново решение: обратилась с просьбой поделить гран-при в девять тысяч песо на троих, в равных долях между финалистами. «То есть, – объяснила она, прикрывая глаза, – по три тысячи песо каждому. – И робко прибавила: – С условием, чтобы больше никто не плакал».

В эту секунду Альма Сантакрус и Начо Кайседо чуть не задохнулись от гордости; воодушевление их не знало границ, настолько велико было счастливое изумление от щедрого поступка младшей дочери. «Бери свою часть премии и храни ее при себе, – сказала тогда Уриэле сеньора Альма. – Когда-нибудь они тебе пригодятся».

– Что правда, то правда: теперь бы они мне очень и очень пригодились, – объявила Уриэла Цезарям.

Только сейчас этих денег у нее не было. Никогда не было. Она не сообщила ни тогда своим родителям, ни теперь Цезарям, что в то воскресенье, оплатив поездку в такси до квартала, где она жила, дядюшка Хесус купил ей на углу мороженое, после чего распрощался, унося в кармане три тысячи песо наличными.

«Зря ты раздраконила наш приз, не надо было этого делать, – заявил он Уриэле. – Мне он требовался целиком и был нужен гораздо больше, чем негритосу и типу с рожей покойника, но что уж теперь поделаешь. Уриэла, это будет наш с тобой секрет, это вопрос жизни и смерти, а ты у нас девочка умненькая, так что скажи, чего ты больше хочешь: видеть своего дядюшку Хесуса живым и здоровым или мертвым в гробу – жестким, как цыпленок?»

«Живым и здоровым», – ответила Уриэла.

На что дядюшка ответил так: «Когда-нибудь, живой или мертвый, я тебе эти деньги верну». И унес три тысячи песо, оставив семилетнюю Уриэлу в воскресный день на углу одну есть мороженое.

– А как звучал тот золотой вопрос? – спросил старший из трех Цезарей.

Уриэлу расстроили эти воспоминания – она что, сейчас заплачет? Конечно, нет; почему это ей лезут в голову такие мысли?

– Не помню, – ответила она Цезитару. – Прошло уже целых десять лет – вся твоя жизнь.

– О чем тебя спросили, Уриэла? Скажи, я знаю, что ты помнишь.

Три Цезаря ждали ее ответа затаив дыхание.

– В каком месте нашей планеты было придумано число ноль.

Три Цезаря обменялись растерянными взглядами.

Они этого не знали.

– И в каком же?

– Вот сами и выясните, – улыбнулась Уриэла и вышла из комнаты, провожаемая растревоженным гулом голосов посрамленных Цезарей. И только спустя минуту, когда все уже спускались по винтовой лестнице, она сказала им, что это случилось в Индии.

На нее вдруг накатила безмерная жалость к себе, бесконечная печаль от этих воспоминаний, с течением времени ставших еще менее приятными: в то далекое воскресенье, стоя на углу в свои семь лет, она поняла, что знание в какой угодно области, знание само по себе, счастья отнюдь не приносит.

9

Уже четверть часа бродили они по Чиа в поисках какой-либо гостиницы. Лусио Росас хотел водворить этого никчемного человечишку в отель, после чего как можно скорее вернуться в Боготу и больше не изводить себя безумной идеей о том, чтобы оприходовать его каким-то иным способом, отправив куда подальше. Когда оба добрели до парка Луны, их взору открылся ряд полусгнивших скамеечек, словно в насмешку расставленных полукругом перед дверями церкви; дядюшка Хесус не смог устоять перед соблазном и плюхнулся на скамейку.

– Мне надо отдышаться. Завести мотор мыслей.

Бесстрастный садовник сел рядом с ним.

– Штука в том, что жизненные перипетии, – продолжил Хесус, сплетая пальцы поверх колена, – таковы, что просто обхохочешься – или обрыдаешься? У меня было пять женщин, и я обвел вокруг пальца их всех.

И умолк, сам себе удивляясь, будто жалел о своих словах, будто они его расстроили.

Через какое-то время он заговорил снова:

– Вы слышали, что сказал Ике, мой племянник, когда я назвал его неблагодарным? Он сказал мне в ответ, что я – последний человек на свете, к которому он чувствует благодарность. Обратите внимание, Лусио, какова у нас молодежь: недалекие, неповоротливые, тупые торопыги. Когда Ике был мальчишкой, его мать, моя сестра Адельфа, осталась вдовой. Вето Кастаньеда, ее муженек, не придумал ничего лучшего, как помереть от инфаркта, оставив бедняжку Адельфу одну-одинешеньку с пятью детишками на руках: Ике с Рикардо и еще три девочки, которых я позабыл, как зовут. Бедная Адельфа, горькая вдовица, без работы – что ей оставалось делать? И тут к ней приходит Хесус, ее спаситель. Я тогда владел грузовой транспортной компанией, и денег у меня было гораздо больше, чем вы можете себе представить: сигары раскуривал банкнотами и одежду в одном цвете носил. Прихожу я тогда к Адельфе и говорю: «Можешь въезжать в новый дом – я его купил для тебя». Мало того, я тогда подарил ей швейную машинку, и Адельфа стала шить. Шила километрами. Она воспряла. Отдала детей учиться. Меня она время от времени кормила обедами, пока не позабыла. Позабыла о том, что я подарил ей этот дом – целый дом, со всей обстановкой, с бумагами о собственности, – всё я. Хлипкий, конечно, в нескольких местах протекает, но все-таки это дом, в конце-то концов, то есть пристанище, где можно спокойно умереть, где ты можешь лить слезы втихомолку, не на глазах у зевак.