Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Часть седьмая

1

Глубокое, словно из преисподней, громыхание, которое Хесус объяснил неисправностью в водопроводных трубах, чем вызвал у гостей смех, прозвучало и в других домах, отозвалось и в других душах, взволновав их и растревожив. Не стала исключением и Лиссабона, вторая по старшинству из сестер Кайседо, – ее тоже охватил страх.

С момента ее приезда в дом Сирило Серки она не переставала удивляться самым разным странностям. Первая: дом стоял в горах, еще выше Боготы, по дороге в Ла-Калеру. Одинокий дом. Не от мира сего. В другой вселенной. Опершись о балюстраду небольшой веранды перед главным входом, они получили возможность погрузиться в себя и в созерцание столичного града. Вглядываясь в раскинувшиеся перед ней горизонты, Лиссабона тянулась бледным лицом в пространство: желтоватой змеей весь город пересекал проспект, пронзая океан красных и голубых огней, черные горы обхватывали скелет города, словно баюкая его. Лиссабона вздохнула: рука баритона обвивала ее талию. Она почувствовала себя пленницей, хоть и в теплой тюрьме среди льдов. Девушка дрожала от холода и от страха перед баритоном и мясником Сирило Серкой, другом и ровесником ее отца, – что ее ждет? Он зазвал ее на бокал шампанского. Хорошо, она осушит этот бокал и попросит отвезти ее обратно, на вечеринку. Такое решение пришло Лиссабоне в голову как раз в тот момент, когда Сирило снова заговорил. Заговорил о своем доме; сказал, что его дом – самое прекрасное, что он сотворил за свою жизнь, но в то же время печальная обитель – ведь там не было ее.

– А теперь ты и вправду здесь, Лиссабона, – промолвил он, глядя ей в глаза.

Она отвела взгляд. Сирило открыл дверь. Подобное признание заставило ее пожалеть о том, что она здесь: недоразумение какое-то. Хотя этот взрослый мужчина и заворожил ее своим пением, это вовсе не означало, что она питает к нему чувства; будем считать это простым комплиментом, улыбнулась она, и каким комплиментом – из черно-белого кино.

– Войди же в свой дом, мечта моя, – произнес он.

Рука Сирило Серки с силой привлекла ее к себе, но лишь на миг, затем он вновь вернул ей свободу, будто раскаялся. Любой из трех женихов, которых прежде посылала судьба Лиссабоне, раздел бы ее уже на этом этапе.

Они вошли в дом, оказавшись в гостиной с мягкими креслами; имелся там и широкий, как кровать, диван; на стене – деревянное распятие; вся мебель сгруппирована вокруг сложенного из камня камина, большого и глубокого, словно сказочная пещера. Баритон, присев на корточки, принялся поспешно разжигать в нем огонь; Лиссабона не могла оторвать глаз от его мощных коленей.

– Здесь обычно холодно, – улыбнулся ей Сирило. – Поэтому люди и придумали огонь.

С камином он управился довольно ловко, и огонь вскоре запылал. Побежавшее по сухим веткам и сучьям пламя лизало сложенные крест-накрест поленья, сучковатые, как колени мясника. Воздух наполнился душистым сосновым дымом.

– Лиссабона, пойдем со мной. Хочу показать тебе дом, который ждал тебя целую вечность.

«Еще один комплимент, – подумала Лиссабона, – это начинает надоедать». Ее досада не осталась незамеченной: Сирило Серка смотрел ей в глаза, словно ожидая ответа. Он казался не только встревоженным, он чуть не плакал.

Лиссабона ничего не сказала. «Лучше мне вообще не раскрывать рта», – решила она и последовала за мясником.

Широкая лестница, подобная мраморной руке, вела на второй этаж. С верхней площадки, напоминавшей театральную ложу, Лиссабона бросила взгляд на оставшуюся внизу гостиную, на мягкие кресла, широкий, как кровать, диван, камин в глубине комнаты, в котором теперь уже плясали яростные языки пламени. Она как будто вновь смотрела сверху вниз на город, но только город ласковый и жаркий: тепло там свивалось клубами. Лиссабоне вдруг страшно захотелось сбежать по лестнице и лечь возле огня.

Но она этого не сделала.

Они покинули ложу и двинулись дальше. Проходя мимо приоткрытых дверей, Лиссабона могла заглянуть в комнаты; ни в одну из них они не вошли, и лично она ни за что не собиралась туда входить, она себе запретила, но все же одним глазом заглядывала внутрь: только в одной комнате стояла кровать – узкая, монашеская, ни на что не годная, подумала Лиссабона и с удивлением почувствовала, как краснеет. Кровать без полога. Должно быть, этот человек здесь спит.

Они прошли дом насквозь, и с другой стороны оказался выход на плоскую крышу – еще одну террасу. Большой желтый фонарь озарял заросли деревьев, целый парк. Ошеломленная, Лиссабона с неудовольствием предположила, что ей придется выглянуть на улицу и посмотреть вниз еще раз; она так и сделала – вышла на холод, и ее поразил вид крытого бассейна, подсвеченной огнями длинной голубой ленты под стеклянным колпаком, откуда слышался плеск воды. «Там только что кто-то плавал», – подумалось ей. В свете гигантского желтого фонаря она разглядела окружавшие бассейн сады, каменный фонтан, где журчала вода, и пруд с перекинутым через него грубоватым деревянным мостиком.

И тут она вновь ощутила чье-то присутствие: кто-то стоял у них за спиной, и ей показалось, что внезапно стало еще холоднее. Это был мужчина в пончо, и он улыбался. Лицо его пересекал ужасный шрам.

– Луис, – сказал баритон, – что у тебя за манеры? Ты испугал нашу гостью.

– Прошу прощения, сеньор, – ответил человек со шрамом. – Я услышал какие-то странные звуки, потом зажегся свет, но вас я не видел. Вот и пошел с обходом.

– Хорошо. – Баритон взял Лиссабону за руку. – Это Луис Альтамира, он мне по дому помогает. Луис живет по соседству с женой и сынишкой. Не волнуйтесь, Луис, все в порядке, можете вернуться к себе и отдохнуть.

Луис протянул Лиссабоне крепкую руку. Девушка с ужасом пожала ее, не в силах отвести глаз от шрама на лице. Луис исчез, не сказав ни слова. Лиссабона в очередной раз удивилась, но на этом странности не закончились: в углу террасы она неожиданно увидела что-то вроде стеклянной витрины с маленьким белым передником на плечиках: тот был выставлен напоказ, будто ценное произведение искусства, оберегаемое от воздействия воздуха.

– Это мой мясницкий фартук, – сказал Сирило, – который я носил в детстве. Подумайте, Лиссабона, о мальчике двенадцати лет, чье единственное одеяние – этот передник, но все же тот мальчик был счастлив, несмотря ни на что.

Лиссабона подошла ближе. Ей показалось, что она видит два длинных, во всю ширину фартука, красных пятна крови.

Кровь.

Засохшая кровь.

Она не нашлась что сказать.

Девушку вновь посетила та же мысль: пора уходить. И чем раньше, тем лучше! – вскричала она в душе.

И тут произошло то, что изумило ее больше всего, усилив горько-сладкий вкус всех прежде испытанных удивлений: Луис Альтамира, человек со шрамом, выполнявший роль мажордома, появился вновь, и на этот раз с гитарой в руках, которую он к тому же протянул Лиссабоне.

– Заставь его петь, детка, – сказал он. – Пусть споет нам серенаду. Пусть он нас убаюкает. Лучше его не поет никто. – И, прежде чем во второй раз исчезнуть с террасы, он одарил его торжествующей улыбкой сообщника. – В кои-то веки вам есть для кого петь, патрон.

Лиссабона снова не смогла ничего ответить, лишь уставилась на великолепную гитару, которую держала в руках, и вздрогнула, заметив пятна крови на боках и на верхней деке инструмента – красные засохшие пятна, как и те, что на фартуке под стеклом. Баритон догадался, что именно обнаружила Лиссабона. Он взял у девушки гитару, поднес ее к фонарю и внимательно, с неудовольствием осмотрел.

– Это я на день рождения Фермина сходил, – объяснил он, – Фермин – один из моих забойщиков. Там я взял в руки гитару и запел, Лиссабона, на бойне своей фермы. Вот почему инструмент в крови. – И, внимательно посмотрев в лицо Лиссабоны, хохотнул. – Лиссабона, пожалуйста, не надо думать, что я – убийца гитар.

Она ничего не ответила, вымучив улыбку. Вокруг сплошные ловушки. Лиссабона невольно попятилась. Ей показалось, что снизу, от окружавших бассейн деревьев, где на воде дрожит, рассыпается бликами свет фонаря, встают и колышутся тени. И тени эти как будто на нее наступают.

– Какой же ты все-таки ангел, – услышала она слова мясника.

Лиссабона спросила себя, не пора ли ей спасаться бегством. Ну конечно. Она бросится бежать по незнакомому дому, а мясник кинется за ней, станет ее преследовать; во время погони он громоподобно запоет, и голос его ужасающим образом станет усиливаться; может, ей самой тоже захочется петь на бегу, и она решит, что это такая игра, но окажется не права: в каком-нибудь углу дома мясник все же ее поймает, его рука сорвет с нее платье, он прижмет ее к себе, словно обнаженную гитару, а мажордом со шрамом на лице наверняка станет ему помогать; она будет кричать, кричать отчаянно, ни на что не надеясь, и тогда там, возле камина…

Лиссабона почувствовала себя смешной. Сейчас она улыбалась чуть печальной, но в то же время счастливой улыбкой девочки, пойманной на ошибке.

– Выпью бокал вина и уйду, – сказала она.

Мясник внимательно на нее смотрел.

– Подождите меня внизу, возле камина. Ни о чем не беспокойтесь больше, Лиссабона. Я схожу за шампанским. Мы поднимем бокалы, чокнемся, а потом я отвезу вас домой.

Лиссабона с готовностью бросилась к лестнице и сбежала вниз. Ни одно из ее подозрений не подтвердилось, и она не знала, следует ли ей благодарить за это судьбу или жалеть о несбывшемся. Она опустилась в кресло, стоявшее ближе всего к огню. Несмотря на потрескивающий в камине огонь, девушка ежилась от холода. Она была разочарована и ни во что не верила.

Но в это мгновение наверху, на втором этаже, зазвучала гитара.

Бурные аккорды взывали о помощи.

Сирило Серка сидел на перилах ложи, свесив ноги с похожими на пушечные ядра коленями, сидел в обнимку с гитарой – он завис в воздухе, словно на трапеции под куполом цирка; наверняка это было далеко не в первый раз.

– Всего одну песню, Лиссабона, – сказал он.

Рядом с ним на тех же перилах сверкала бутылка шампанского.

И вот он запел, аккомпанируя себе на окровавленной гитаре.

До тех пор Лиссабона все помнила, начиная же с этого момента ее вновь стал подчинять себе голос, снова до мозга костей проникал в ее существо, ласкал ее словами и мелодией. «Кажется, я сейчас заплачу. Уже плачу», – удивлялась она, когда случился тот подземный толчок, зародившийся где-то в глубинах земли, когда весь мир подпрыгнул и перевернулся. Мясник поднял на нее несчастные глаза. Бутылка на перилах ложи обрела собственную жизнь: она приплясывала, крутилась и первой полетела на глазах Лиссабоны вниз. Однако звона разбитого стекла девушка не услышала, зато увидела фонтан пены, золотым потоком растекшейся по полу; прошло еще несколько секунд, и со второго этажа полетел вниз мясник в обнимку с гитарой – как будто та могла от чего-то спасти. Пролетев половину расстояния, мясник выпустил гитару, не отрывая от Лиссабоны взгляда широко открытых глаз, словно он все еще не мог поверить в то, что она здесь.

Стыдясь самой себя, Лиссабона засмеялась. И смеялась все громче и громче, пока мир корчился вокруг нее. Разумеется, это от нервов, подумала она. И прекратила хохотать только после того, как услышала – на этот раз и вправду услышала – грохот ударившейся об пол гитары: чистый звон струн прозвучал и надолго повис в воздухе. Мясник из поля ее зрения исчез; он с глухим звуком шмякнулся на пол за диваном; словно мешок мяса, заметила про себя Лиссабона и вновь засмеялась, сообразив, что бедняге не повезло: мог ведь упасть на диван, похожий на кровать. Лиссабона прикрыла рот рукой, чтобы подавить смех и не закричать. И метнулась туда, куда упал мясник; он лежал на спине – вытянувшись, закрыв глаза, скрестив ноги и широко раскинув руки, словно распятый Христос.

– Сирило! – воскликнула она, опускаясь перед ним на колени.

В этот момент где-то в толще земли, глубоко под ними, тряхнуло еще раз. Лиссабона обняла его голову руками и принялась ощупывать. Ее охватила тревога: в результате такого падения можно и насмерть разбиться. И, как хорошая медсестра, девушка провела осмотр и убедилась, что крови нет и что голова, по крайней мере, цела. Теперь она ощупывала шейный отдел позвоночника, необычайно мощную грудь баритона, колени.

Наконец он открыл глаза и испустил уже знакомый ей хохоток.

– Паяц, – проговорила Лиссабона. – Прикинулся мертвым.

Не смогла сдержаться и поцеловала его. А он поцеловал ее в ответ; сила и безумная страсть этого поцелуя вознесла ее до небес. В ту же секунду она поняла, что уже никогда не захочет уйти из дома мужчины, который поет.

2

Магистрат видел, что они выехали на шоссе и направляются в южную часть Боготы. Его мучил вопрос, почему ему не завязали глаза; да и похитители лиц не скрывали – по-видимому, их ничуть не волновала перспектива быть узнанными. Прискорбная статистика похищений еще только приближалась к своему апогею, однако уж кому-кому, а Начо Кайседо будущее уже успело шепнуть о насильственном исчезновении людей, способном пожрать всю страну, словно хлеб насущный. Жертва собственных предчувствий, он это будущее очерчивал самолично. Зловещая реальность проявила себя уже целым рядом подобных случаев, смалывая жертв похищений в порошок. Магистрат был потрясен – ожидает ли его та же судьба? кто его похитители? обычные преступники? личные враги? В свете фонарей на проспекте он краем глаза видел брошенное на пол фургона оружие, но что это было – пистолеты? гранаты? пулеметы? Тут магистрат взъярился сам на себя: эти предметы вполне могли оказаться поделками из палок и жестянок: сам он никогда не заметит разницы; а что, если завладеть одной из этих игрушек, взять злодеев на мушку и сбежать? Нет, на такое он не способен. Хотя вообще-то у него имелся и собственный револьвер, который хранился в ящике прикроватной тумбочки, но сам он не сделал из него ни единого выстрела.

Он слышал, как преступники шепотом переговариваются. Разобрал несколько имен: того, кто расположился рядом с водителем, а это был человек с длинной темной козлиной бородкой, называли «команданте». К другому, тоже сидевшему впереди, мужчине с загнутым, как у попугая, носом, обращались «Доктор М. Отрос», а те, что теснились сзади, носили прозвища Сансвин, Клещ, Шкварка и Мордоручка, не говоря уже о Четвероноге, том самом пауке, что едва его не задушил.

Девушка, сидевшая у него на коленях, устроилась на нем, как в мягком кресле; несмотря на ее субтильность, ноги магистрата затекли. Девушка недовольно фыркала: для нее в машине не нашлось свободного места, и ей пришлось в качестве сиденья выбрать его; или же так и было задумано, чтобы его караулить. Девушка была совсем юной, не старше самой младшей из его дочерей, подумал магистрат, и эта мысль посетила его голову ровно в тот момент, когда совершился мощный толчок в глубинах земли; фургон прыгнул в сторону, девушка вскрикнула раз, потом другой, когда со следующим толчком фургон вернулся на прежнее место, и еще раз, когда машина встала на дыбы, проехала несколько метров на двух колесах и ухнула в придорожную канаву, наполненную жабами и мусором, а уже там ее сплющило под громкий треск разлетевшегося в мелкую крошку стекла, сминающегося железа и пустых консервных банок.

На несколько секунд магистрат лишился сознания.

В себя он пришел из-за того, что ноги обжигало. Жар шел от голубоватого огня, и он разрастался. Девушка в белом халате по-прежнему была у него на коленях, но голова ее неподвижно лежала на спинке переднего сиденья; косынка сползла, и было видно, что волосы у нее обриты, но уже отрастают; должно быть, она была в отключке. Магистрат заметил, что языки пламени лижут полы ее халата, подбираясь снизу; он голыми руками, обжигая пальцы, сбил огонь с почти истлевшей ткани, взял девушку за талию и попытался вместе с ней приподняться, однако попытка оказалась безуспешной; тогда он снял ее с себя и смог подняться, придерживая ее. В затянувшем кабину удушливом дыму мужчины неловко, рывками, перебирались в переднюю часть машины, к вылетевшему лобовому стеклу, и через эту дыру вылезали. Дверцы были зажаты землей и кучами мусора. Послышался приказ команданте:

– Забирайте оружие, там же сейчас рванет.

Тень Четверонога ползала по охваченному огнем полу, выполняя приказание.

– Жжется, – послышался его голос. – Подсоби, Мордоручка.

Еще одна тень показалась в дыму; оба подхватили оружие и убежали.

Над магистратом веером взметнулся огонь.

Он застыл в нерешительности: выбираться или остаться здесь и сгореть заживо, не узнав своей участи? Потом он вновь потерял сознание. Но тут в мозгу его возникло лицо Альмы Сантакрус и потребовало от него вылезать из машины; лишь воззвавший к нему призрак жены заставил его бороться за свое спасение. С собой он тащил еще и девушку, подхватив ее под мышки: та не просыпалась и казалась тяжелой, как мертвец; возможно, она уже умерла, но все же магистрат ее не бросил, а выкарабкался из фургона вместе с ней. Оттащив тело на несколько метров, он опустил его на землю; мужчины тоже отошли подальше, и один из них, тот, кто крутил баранку, вдруг заорал, зачарованно глядя на охваченный пламенем скелет фургона:

– А вон те? Что будет с этими, которые не шевелятся? Чего они там делают, какого хрена сидят?

Внутри фургона виднелись силуэты троих мужчин, все они оставались на своих местах возле окошек, будто задремали. По лицу одного карабкалась крыса, остановилась обнюхать нос.

– Вылезайте оттуда! – в ужасе заорал им водитель: он только сегодня залил полный бак. – Того и гляди рванет! – возопил он, и фургон тут же взорвался, будто в ответ на его слова – злонамеренно и нарочно.

Взметнувшееся вверх огненное облако отбросило их, словно пинком; все упали; магистрат поднялся первым: пришло время удирать. Он перепрыгнул через тело девушки и кинулся бежать, рванул изо всех сил, руки его бешено ходили взад и вперед, как обезумевшие лопасти вентилятора, однако живот болтался позорным балластом, перекатываясь из стороны в сторону; он пробежал еще с десяток метров и уже пересекал проспект, приближаясь к освещенным домам, уже хотел закричать, просить о помощи, когда вдруг на спину его вскочил смертоносный тарантул, весь какой-то склизкий, и этот тарантул смеялся, и жилистая его рука обвила шею магистрата и принялась ее сдавливать, а злобное личико с красными глазками и зловонным дыханием прижималось к его щеке, изрыгая непрестанный хохот. Никогда еще Начо Кайседо не испытывал ни такой ненависти, ни столь сильного отвращения. Ему во что бы то ни стало хотелось избавиться от Четверонога, скинуть его с себя, причем даже не с целью от него удрать, а чтобы навалиться всем своим весом и задушить. Магистрат упал на колени. Освободиться от тарантула он не мог и подумал, что вот-вот умрет от удушья, однако на помощь ему подоспел команданте:

– Отпусти его, придурок, нам он живым нужен.

Стоя на коленях, магистрат закашлялся, упираясь в землю руками. Он видел, как возле места аварии останавливается грузовик и из него спешно выпрыгивают шофер и его помощник, слышал, как они спрашивают, есть ли раненые и не нужно ли кого-нибудь везти в больницу. Вместо ответа Клещ и Мордоручка выстрелили им в головы. Тела беззвучно, без единого крика, осели на землю. Магистрат закрыл глаза и больше не хотел их открывать. Не отдавая себе в этом отчета, он заплакал, как ребенок, от отчаянного бессилия вгрызаясь в землю ногтями.

Он не сопротивлялся, когда его схватили, поволокли и забросили в грузовик; длинный черный кузов был затянут рваным брезентом, и через дыры можно было смотреть наружу; магистрат вытянулся во весь рост на полу: у него не было больше сил – или он умер? Лучше бы так; ну почему он не разбился до смерти, свалившись с моста? «Я поблагодарил тогда дерево, – подумал он, – но почему я не вознес хвалу Господу?» В этот миг один из похитителей отвесил ему оплеуху.

– Давай, помоги нам, – сказал он ему, – мы ж тебя несколько месяцев уже пасем, а сейчас ты у нас помирать вздумал.

За ними, как тени, лезли другие похитители; в кабину сел только водитель фургона, тут же завел мотор и тронулся с места. Оглядевшись вокруг, магистрат обнаружил, что девушка в белом халате жива и сидит на мешке с початками кукурузы.

– Эй, Красотка, – сказал ей кто-то, тыча в нее пальцем, – гляди-ка, халат-то у тебя сгорел до самой до мохнатки.

Тогда она оглядела себя: халат представлял собой обугленные лохмотья; девушка была почти голой и сочла за лучшее присоединиться к их смеху, раз уж мужчины потешались.

В противоположном направлении мимо них промчалась скорая помощь, сверкая огнями.

– В самый раз, – удовлетворенно заметил команданте. – Успели смыться.

Магистрату пришло в голову, что это лицо он уже видел. Главарь был немолод, такой же старик, как и он сам. Казалось, команданте очень хочет, чтобы магистрат его узнал: глядит весело, будто намекает, что, дескать, неужто не признаешь? Магистрат напрягал память: он должен был вспомнить, где с ним встречался – кто же он, чье это лицо? Затем он почувствовал, что ему завязывают глаза: по-видимому, чтобы похищенный не понял, в каком направлении его везут и где остановятся.

Он уже не мог видеть.

Только слышать.

Сначала голос Четверонога:

– Жалко их, тех, что поджарились.

– Портянка, Ворвор, Перепихон – все уснули.

– Там и остались, запеченными.

– Теперь они мученики, герои, – послышался голос команданте.

Вот тогда он и узнал этот голос. Вспомнил, кто он, этот команданте. Это было совершенно невозможно, но это факт.

3

Альму Сантакрус обуяла ярость. Все ее неудовольствие сосредоточилось на Батато Армадо и Лисерио Кахе: как они посмели не ослушаться магистрата?

– Ваш долг – оказывать ему помощь и поддержку наперекор всему и во всем, идет ли речь о проколотом колесе или о нападении банды убийц и разбойников, – пророчески выговаривала она телохранителям мужа.

Альма полагала само собой разумеющимся такое положение, при котором они охраняют своего патрона, даже если издалека, на благоразумном расстоянии, чтобы он этого наблюдения не заметил. Пара осоловелых гигантов, под завязку наполненных дремотой и едой, переминалась с ноги на ногу, не находя что ответить. Сеньора Альма велела Хуане подать им горшок с телефонным справочником в нем, этаким талмудом размером с Библию, дабы они разыскали там телефон и адрес юного Порто де Франсиско, вероломного похитителя.

Огниво и Тыква над ней подшучивали:

– Успокойся, кузина, имей терпение.

А Альма Сантакрус про себя сокрушалась, что не догадалась записывать контактные данные женихов своих дочерей на случай безрассудных побегов из дома типа того, что устроила им разнесчастная Италия.

Поэтому она заставила гигантов согнуться над этой телефонной библией и корпеть над ней в поисках имени и фамилии. Задача была поставлена непростая: ей было отлично известно, что многие семьи по соображениям безопасности не размещают своих адресов и телефонов на страницах справочника. Но попробовать стоило: муж не возвращался, время неумолимо утекало, сердце сжималось от боли, причем не физической, а какой-то эфемерной и как раз по этой причине донельзя пугающей; и чем дальше, тем больше Альма убеждалась в том, что с Начо Кайседо случилось нечто ужасное и бесславное. Чтобы убить время, она вступила в разговор со своими кузенами и всеми возможными и невозможными способами пыталась заставить себя следить за шутками и в нужных местах смеяться; вне всяких сомнений, здесь с минуты на минуту появится ее супруг с заблудшей дочерью, которой она устроит ту еще выволочку, более чем заслуженную, – а как же иначе? И тогда-то в сердце ее воцарятся покой и счастье, и громким криком объявит она об окончании праздничного приема, выметет всех этих пьяниц из дома поганой метлой, заткнет этих музыкантов и отправится с мужем в постель, откуда им, честно говоря, и вылезать-то не следовало, боже ты мой.

Ни на секунду не отпускала ее тревога о судьбе Начо Кайседо; ей бы помолиться, но веры в душе ее не было, даром что однажды явился ей во сне архангел Уриэль, – она и на мессу-то давно уже не ходила, и никогда в жизни не доверила бы свои невзгоды таким развратникам, как монсеньор Хавьер Идальго, – а кстати, где он сейчас, этот монсеньор? Наверняка отплясывает, огорченно ответила она на свой же вопрос и, замирая от тревоги и нетерпения, вновь принялась ждать, когда же ей назовут номер домашнего телефона семейства де Франсиско, чтобы можно было наконец выкрикнуть в трубку оскорбления, облегчив себе душу: где моя дочь? где мой муж? верните их мне, ублюдки!

Бесхитростная сеньора поручила искать в телефонной книге имя и фамилию двум мужланам, которые с легкостью могли бы свернуть чью-нибудь шею, однако никакого понятия не имели об алфавите и с огромным трудом могли накорябать собственные имена. Ей бы поручить это дело любой из дочек или взяться самой, потому что гиганты, тосковавшие над телефонным справочником, явным образом ни уха ни рыла в этом не смыслили. Их согнувшиеся над книгой тела внушали острую жалость и сострадание. А посреди громокипящего празднества – некоторым к тому времени уже пришло в голову начать отплясывать на подмостках в столовой – никто их не направлял, никто на спешил к ним на помощь, никто не обращал на них особого внимания, кроме кузенов Альмы, Огнива и Тыквы, которые взялись подсказывать им гласные буквы: «А, Е, И, О, У – припоминаете такое, сеньоры?» Телохранители краснели до корней волос, как школьники, наказанные перед всем классом. А потому неудивительно, что вскоре они сдались и, положив руку на эту библию, заверили сеньору, будто телефона Порто де Франсиско в справочнике нет.

– Что ж, тогда – на все воля Божия, – подвела итог Альма со слезами на глазах: ей очень хотелось верить, что Провидение окажется к ней благосклонно.

Несмотря на присутствие дочерей, чувствовала она себя одинокой. О неприятностях с Италией она поведала Баррунто, однако умиротворяющая улыбка брата лишь убедила ее в том, что никому нет никакого дела ни до нее, ни до Начо Кайседо. У них с мужем есть только они сами. И если один из них исчезнет, то умрет и другой: ты уйдешь – я умру. Обхватив обеими руками голову, Альма пыталась скрыть гримасу отчаяния. Никто не станет свидетелем ее страха, но как же хочется поделиться им со всеми, крикнуть о нем во весь голос!

Взгляд ее сам собой обращался к двери столовой – очень уж ей хотелось увидеть в дверном проеме мужа. Но видела она там только кусок черного неба, а на нем – промельк падающей звезды. Видела ночь и праздник, воплощенный в этой звезде, и все повторяла, что это хороший знак, что это ответ Бога. Добрый знак.

Но убедить себя в этом так и не смогла: нет, в Бога она не верила.

4

Уриэле вспоминался вопрос Марианиты: «Тебе не скучно на этих похоронах?» Ну да, ей скучно, и – да, эта вечеринка действительно напоминает похороны. И она решила из столовой уйти. А когда Уриэла дошла до двери и собралась выйти в гремевший музыкой сад, на глаза ей вдруг попался кузен Цезарь, и тот был явным образом вне себя: шел строго по прямой к подмосткам позади громадного стола, где устроилась Перла, которая, лениво оглядывая собравшихся близ нее, отпускала разные шуточки и комментарии, а также хохотала и пила в окружении своих рыцарей-чемпионов. С высоты подмостков Перла блистала, вернее, блистали ее ноги, выставленные напоказ всем, кто имел удовольствие любоваться ими снизу. Кузен Цезарь явно был не в духе, однако на его физиономии, на этом рыле жареного молочного поросенка, расплылась вечная улыбка – таким увидела его Уриэла; ее бы донельзя расстроил и один его вид, однако ей, того не желая, пришлось к тому же выслушать его слова.

– Моя дорогая Перла, – заявил молочный поросенок до крайности бравурным тоном, – давай выйдем в сад, ненадолго?

Из дальнего угла столовой за ним следили глаза Тины Тобон, стараясь не упустить ни единой подробности.

– Это еще зачем? – с искренним удивлением спросила Перла. – Что мы будем делать на улице?

Чемпионы заерзали на стульях, готовые как вступить в бой, так и обратиться в беспорядочное бегство: Цезарь Сантакрус, будучи Супругом Королевы, воплощал Последнее Слово.

– Танцевать, моя дорогая, – отрубил Цезарь.

Чемпионы облегченно выдохнули.

С высоты подмостков лица обратились к улыбающемуся Цезарю. Перла поднялась со стула, подошла к краю и протянула Цезарю руку, которую он не принял: он подхватил ее под коленки (как тогда, на балконе), поднял и опустил рядом с собой на пол, словно драгоценный цветок. Сидящие на сцене приветствовали этот жест, затопав ногами. В дальнем углу столовой Тина Тобон провела кончиком языка по губам: мечты ее сбывались.

Супруги слились в поцелуе, прильнув друг к другу: теснее, еще теснее, не дыша. Снова аплодисменты. Перла смеялась, целиком и полностью заключенная в объятия мужа. Она была пьяна, но доверилась ему и веселилась, оказавшись об руку с Цезарем Сантакрусом.

Судьба ее была решена.

5

Уриэла смотрела, как Перла, позади темной тени своего мужа, исчезала из виду, теряясь в толпе. Перла покачивалась.

Попав в кружение пятен света и тени, Уриэла на мгновение застыла, как в ступоре. Из темноты вынырнул незнакомый молодой человек и взял ее за руку; как в сказках, пронеслось у нее в голове.

– Давай потанцуем, – предложил он.

Юноша не намного моложе Уриэлы, но кто он? Не ее ли кузен Риго? Длинный и худой, на щеках россыпь черных угрей – ну да, он и есть. Но парень ее не узнал.

– Конечно, – ответила ему Уриэла. – Отпустишь меня пописать?

Он удивился, но тут же взял себя в руки:

– Буду ждать тебя здесь.

– Сюда и вернусь.

Уриэла и в самом деле хотела сходить в туалет, но разве обязательно было уточнять, что ей нужно пописать? – ругала она себя. Дело было не только в необходимости опорожнить мочевой пузырь, но и в остром желании остаться на несколько минут одной. Стряхнуть память об отце, говорящем на своей бедной латыни. Это у нее пока что не получалось: она ощущала тот же страх, что и ее мать, когда та сказала, что видела его живым в последний раз.

Уриэла шла сквозь грохот и шум сада, пляшущие пары вокруг нее подпевали. Гремела рождественская кумбия. Внезапно память об отце перестала ее терзать: раз уж кто-то ее пригласил, ей вдруг захотелось танцевать, танцевать всю ночь, и даже не важно, пусть и в объятиях кузена, лишь бы не помереть от скуки, подумала она, не уснуть навсегда – как в сказке.

Она вышла из сада и направилась к ближайшей туалетной комнате, предназначенной для гостей, которая располагалась на первом этаже, рядом с пустующей гостиной. Там музыка слышалась несколько приглушенно, словно крик сквозь слой ваты, словно умолкший взрыв хохота, не подхваченный эхом. В уверенности, что она здесь одна, Уриэла широко распахнула дверь в туалет: внутри обнаружилась Марианита Веласко, которая практически сидела на раковине, а нога ее лежала на плече Рикардо Кастаньеды, который, очевидно безо всякого сочувствия, лишал ее девственности, судя по искаженному лицу Марианиты, которая молча плакала, не решаясь кричать, – или она лила слезы от счастья? Уриэла предпочла закрыть дверь и удалиться. «Ну ладно, – подумала она, – наверняка скормила ему мозги сороки, или перышко голубя, или крылышки насекомого», и вдруг резко остановилась, когда за спиной прозвучал тоненький, как ниточка, голосок Женщины, Умеющей Молиться: