Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

С этими словами Франция вновь залилась слезами.

– А может, ничего этого и не было, просто газетная утка, – зашептала осмотрительная Пальмира. – Может, эту новость просто проплатили, чтобы ты с ума тут сходила, чтобы слегла и загубила нам праздник.

– Нет, – ответила Франция. – Он – свинья. Все это правда. С некоторых пор он стал каким-то не таким, вроде сам не свой сделался, за руку меня уже не брал… Понимаете, о чем я?

Все засмеялись.

– Вот скотина, – сказала Лиссабона. – И он что, осмелится к нам заявиться?

– Встречу его с такими распростертыми объятиями, как никогда раньше, – заверила Франция. – Посмотрим. Но только пусть ни одна из вас не вмешивается!

– Вперед, – приободрила ее Армения. – Если я тебе вдруг понадоблюсь – намекни. Сразу прибегу.

– Нечего перед ним унижаться, – возразила Лиссабона. – Взять да и захлопнуть у него перед носом дверь, и вся недолга. Сказать: вас здесь не ждут, убирайтесь, ваше свинство.

– И ты туда же, Лиссабона? – угрожающе прорычала Франция. – Своими делами я буду заниматься сама. Обморок – подлянка со стороны моего сердца, не хочу на этом зацикливаться. Все свои проблемы я решу самостоятельно, потому что они – мои, а вы не суйтесь.

Предупреждение старшей урезонило остальных сестер. Все уже решено. Ей лучше знать.

И, как будто ничего не случилось, сестры продолжили красоваться перед большим, в полный рост, зеркалом в комнате Франции, без конца разглядывая свои лица и платья в самых разных позах и ракурсах, строя предположения о том, какие будут танцы, и кто кого ангажирует, и каким будет приглашенный оркестр, и какую музыку он будет играть. «И сегодня, непременно сегодня, я обязательно с кем-нибудь познакомлюсь, должна познакомиться», – думала Лиссабона. В эту секунду она вдруг заметила, что Франция, их старшая сестра – самая уравновешенная, самая практичная, во всем первая и никем не превзойденная, – сидит на кровати и ест газетную вырезку, уже доедает, запихнув в рот всю, целиком.

Сидит и упорно жует, и взгляд ее утонул в глубоком море ярости, плечи сутулятся, а пальцы с заостренными ногтями вцепились в спутанные волосы.

– Не ешь газетную бумагу, – раздался голос Уриэлы.

И когда она только вошла?

Уриэла – самая младшая, но голос ее прозвучал призывом оракула; ее слушались, ее устами глаголет истина.

– Чернила ядовиты, а типографская краска вообще как желчь: может прожечь тебе стенки желудка, – сообщила она.

И тут пережеванная газетная бумага пошла изо рта Франции обратно, словно ее рвало газетной вырезкой.

– Италия, – заканчивал свою речь магистрат, опустив широкую волосатую руку на плечо дочери. – Не ты первая, не ты последняя. Единственное, о чем ты должна помнить, что мы – с тобой. Ты родишь этого ребенка, моего первого внука; все мы будем его любить и защищать. Ты говорила, что твой друг… Кстати, как его зовут?

– Я зову его по фамилии.

– И какая у него фамилия?

– Де Франсиско.

– Де Франсиско, – повторил магистрат и пожал плечами. – С приставкой «де», – сказал он сам себе. – И где он живет, этот твой де Франсиско?

– В Эль-Чико.

Эль-Чико был районом несколько более высокого пошиба, чем тот, в котором располагался особняк семейства Кайседо. Магистрат медленно кивнул:

– Но как же его зовут? Не станешь же ты утверждать, что теперь молодых людей величают исключительно по фамилии.

– Порто.

– Как портвейн?

– Поэтому я и зову его по фамилии.

Дочь и отец избегали смотреть друг другу в глаза.

– А отец Порто – чем он занимается?

– Он – хозяин торговой сети «Королевский цыпленок», той, что торгует жареными цыплятами, – с еле заметной иронией ответила Италия.

– Это хорошо, – сказал магистрат, – такого цыпленка можно купить на каждом углу.

Порто де Франсиско, которому тоже было девятнадцать, как и Италии, студент с юридического, впервые зачавший потомство, обещал сообщить эту новость своим родителям с самого утра: по договоренности с Италией они должны были огорошить предков одновременно, однако Порто де Франсиско условленного шага не сделал, предпочтя не просыпаться в такую рань.

Италия об этом уже знала, потому что утром она первым делом позвонила Порто, но не дозвонилась. Подобная трусость, причем именно в тот момент, когда оба они договорились признаться вместе, в один час, соединив свою космическую энергию, как они сами заверяли друг друга, чтобы сделать объявление о том, что у них будет ребенок, так вот, подобная трусость продемонстрировала ей наконец ее положение и то место, в котором она находилась, ее точное место в мире, где она оказалась: одиночество.

Вот почему она плакала.

Но плакала она не только от этого.

Она не хотела ребенка.

И не знала, кому об этом кричать, к кому взывать о помощи.

Как избавиться от ребенка.

Потому что родители, по всей видимости, не рассматривали возможность воспрепятствовать его появлению на свет. Они бросили ее, отдали этому чаду – на всю ее жизнь.

Часть вторая

1

Кузен Цезарь не смог придумать ничего более остроумного, как явиться на юбилейные торжества четы Кайседо верхом на белом муле. Повернув из-за угла на нужную улицу, мул произвел эффект карнавала: на шее звонко побрякивало ожерелье с бубенчиками, звенели вплетенные в гриву и подвязанные к коленям колокольчики, в ушах краснели гвоздики; мул высоко поднимал голову, копыта цокали по мостовой, хвост стоял трубой, лоб поблескивал, и хозяюшки вдоль улицы, передавая эстафету от окошка к окошку, приветствовали торжественное шествие. Мальчишки в форме бейсболистов, такой же как у подростков Нью-Йорка, следили за процессией из-за оград палисадников. Лицо кузена Цезаря, маска с застывшей навечно улыбкой от уха до уха, обращалось то вправо, то влево с единственной целью: убедиться, что его заметили, что он притягивает взгляды. Цезарь являл собой сорокалетнего здоровяка: он был толст, счастлив и усыпан веснушками, как любой рыжий, к тому же умел ездить верхом. Его сопровождал безукоризненный «шевроле», медленно, в темпе мула, следовавший за ним на расстоянии трех метров. За рулем авто сидела Перла Тобон, супруга Цезаря, рядом с ней – Тина, ее сестра. На заднем сиденье бурлили трое сыновей Цезаря Сантакруса: Цезитар, Цезарито и Цезарин.

Магистрат, скромная тень за гардиной, пристально следил за их приближением. Шесть его ослепительных дочерей приветствовали процессию с балкона; нет, кажется, не шесть, он присмотрелся: нет Уриэлы. Жена, до сих пор в купальном халате, направилась к дверям, заливаясь одновременно озабоченным и счастливым смехом. Цезарь был у нее любимым племянником. «Осторожнее, не упади, толстячок», – весело сказала она. Ее сопровождала свита в составе Хуаны, Ирис и Самбранито. Снизу доносился голос Ирис: она радовалась как девочка. Свидетелем прибытия званого гостя стал и постовой Марино: стоило ему узнать о праздновании юбилея, как он немедленно позвонил сменщику и сказал, что тому можно не приходить, он и сам подежурит до следующего утра. Так что он стоял в первых рядах зрителей, хотя интересовали его не мул и не всадник, а Ирис, по приказу сеньоры надевшая темную узкую юбку, что так хорошо подходит к золотистым кудрям. А эта белая кофточка на ней, думал Марино, точно хрустальная, а этот вышитый фартучек, а эти туфельки – вся она такая сладкая, эта телочка, и – для меня.

Любопытные соседки украдкой перебрасывались шуточками. Вкусы семейства магистрата показались им низкопробными: кому только в Боготе может прийти шальная мысль взгромоздиться на мула? Да еще в таком районе, как наш, боже ж ты мой! Празднество в доме магистрата явно обещало стать цирковым представлением. Сгорая от любопытства, кумушки делали вид, что вышли прогуляться по саду, – поливали цветочки, считали свои деревья и при этом краем глаза следили за возмутителем спокойствия, каменея, словно вороны.

– Какого черта ты взгромоздился на этого мула? Откуда ты его взял? – вопрошала Альма племянника.

– Из райских кущей, тетушка: ну разве эта скотинка не прекрасна? Ее зовут Росита, и она куда краше моей женушки. Перла меня к ней ревнует.

Мулица кивнула, мягко прошагала по булыжной мостовой и вытянула шею: нос к носу с сеньорой Альмой, нос к носу с Ирис, нос к носу с доньей Хуаной, нос к носу с Самбранито, как будто поздоровалась с каждым и всех узнала. Поверх спины Роситы сияла неугасимая улыбка кузена Цезаря: маска беззвучного смеха, грандиозная маска.

– Поди открой ворота гаража, Ирис, – велела сеньора Альма. – А ты, толстяк, заводи мулицу во двор. Нечего тут лыбиться.

Перла Тобон припарковала свой «шевроле» на тротуаре прямо напротив дома. Она открыла дверцу, из салона одним изящным движением вынырнули длинные обнаженные ноги, и вот уже их владелица машет сестрам, столпившимся на балконе. Цезарь пришпорил Роситу и въехал в гаражные ворота. Весь дом наполнился эхом цокающих подков мулицы, словно в него ворвалась кавалерия всадников.

«Вот она, женина семейка, – сказал себе магистрат, стоявший у края окна, за шторой. – Все дураки, что твой мул. Но эта как пить дать стоит не меньше скаковой лошадки».

Он уже успел оценить великолепные уши мулицы, огромные и заостренные, ее шелковистую, заплетенную косами гриву, он уже слышал переливы ее голоса от крика осла до ржания лошади – иль то был стон? Но больше всего магистрата занимал ее горделивый наездник. Он уже немало лет знал о похождениях Цезаря Сантакруса, знал этого сиротку, это единственное чадо, знал о его темных делишках, путаных бизнес-интересах вокруг марихуаны, сосредоточенных в Гуахире. Об этом поведал ему однажды сам Цезарь, желая похвастаться:

– Да я за десять месяцев заработаю столько, сколько какому-нибудь магистрату и за десять лет не успеть: мое дело – бизнес дня завтрашнего.

– Не завтрашнего. Сегодняшнего, – сказал ему тогда магистрат. – Бизнес завтрашнего будет другим, гораздо худшим.

Припоминая тот разговор, Начо Кайседо сделал то, чего обычно себе не позволял, за исключением тех случаев, когда ему неожиданно везло: он побаловал себя сигареткой. Однако на этот раз случай был явно не тот. Сейчас он просто-напросто раскаивался, что они с Альмой задумали этот праздник, и курил от досады и тревоги.

Магистрат раздавил сигарету в пепельнице. «Недолго осталось, скоро заявятся и другие чудики, – сказал он себе, – в том числе и из моей родии, однако родичи Альмы достойны, несомненно, ордена за заслуги: взять хотя бы этого Цезаря – придурок, невежда, начальной школы не одолел, как мне рассказывали; а его отпрыски? Все трое в матросских костюмчиках, все трое рыжие, как их папаша, и имя и у них почитай что одно на всех с небольшими вариациями: Цезитар, Цезарито и Цезарин – какое отсутствие воображения! Но зато мамочка – вот уж красавица! Подумать только, как женщины теперь одеваются! Как будто не одеваются, а раздеваются: вот когда эта из „шевроле“ вылезала, так у нее ж, считай, все было напоказ; мини-юбка – так они это называют? Зовут ее Перла, только Ике рассказывал, что Цезарь кличет ее Перрой[6]6
  Perra (исп.) – сука.


[Закрыть] и что выпить губа у нее не дура: женщина-пьянчужка, а как же ей не пить, ежели в постели под боком такое животное? В любом случае такие визитеры не послужат хорошим примером для моих дочек. И когда только все это кончится? И зачем только я затеял торжество? Слишком много гостей сегодня для Альмы[7]7
  Alma (исп.) – душа.


[Закрыть], слишком много гостей для моей душеньки, лучше сказать».

2

Во двор вели высокие кованые ворота, расположенные в дальнем углу сада. Когда-то там, позади особняка семейства Кайседо, стоял заброшенный дом, но магистрат выкупил участок, и дом снесли. Освободившееся место стало обширным задним двором, представлявшим собой зацементированный участок в окружении невысокой каменной ограды с вьюнками; имелся выход на другую улицу. Внутри росло несколько деревьев, стояли одинокие качели и собачьи будки для трех пожилых сенбернаров, кошачьи лотки с песком для двух персидских кошек, чьи спальные места располагались под одной крышей, и клетка с парой говорящих попугаев – настоящий дворец из бамбука, которым птицы пользовались только по ночам, а днем летали свободно: кошки никакой опасности для них не представляли, поскольку росли котятами бок о бок с попугаями и теперь глядели на них скорее со скукой, чем с жадностью. Кроме того, во дворе была кладовка, сарай для инструментов, стол для пинг-понга под навесом и деревенской работы алтарь Девы Марии де ла Плайя с фигуркой Богородицы из голубой глины, когда-то раскрашенной, только краски давно уже облезли.

Усевшись на вершине голого, без листвы, дерева, два попугая присутствовали при въезде во двор мулицы с седоком: птицы раз-другой встрепенулись и вновь застыли. Кошки вспрыгнули на верх алтаря и с высоты напряженно следили за поступью верхового животного; Ирис принялась успокаивать захлебывающихся лаем псов. Кузен Цезарь пустил мулицу рысью по периметру двора, чтобы она огляделась в незнакомом месте, после чего остановил ее под деревом с густой листвой, недавно зацветшей магнолией, вокруг ствола и в тени которой зеленел небольшой круг травы. Наконец он спешился и принялся расседлывать мулицу: неторопливо, без суеты, на глазах Ирис, не отводившей от этой сцены взгляда, ведь девушка видела мула живьем первый раз в жизни. Потом он отстегнул шпоры от заляпанных грязью сапог и бросил их на седло, на влажную, пропитанную запахом кожи поверхность. Кошки теперь прохаживались по сбруе и обнюхивали вожжи, с большим интересом трогая лапой гуж. Кузен Цезарь обильно потел, по толстой шее, несмотря на прохладный воздух, катились капли пота; рубашка на спине и под мышками промокла насквозь. Коротко стриженные рыжие волосы с бисеринками пота показались Ирис алыми, цвета крови, и только в этот миг она заметила, что Цезарь одет не для приема.

– Костюм и туфли везет жена, – словно читая ее мысли, заявил Цезарь. – Рано или поздно, но тебе придется сказать, где я смогу переодеться. – И сделал шаг по направлению к девушке. – Ирис, – произнес он, – принеси Росите ведро чистой воды. Скажи, чтоб ей порезали три дюжины морковок и сложили в кастрюльку. Если получится, засыпь хорошую порцию овса. Сама увидишь, как легко стать подругой Роситы. Не бойся, иди сюда. – Тут он взял Ирис за руку, подвел ее к мулу, приложил ладонь с растопыренными пальцами к горячему лбу животного, потом переместил ее на макушку поверх гривы и заставил погладить трепетную шею. Гвоздики попадали на землю, мулица сначала опустила голову, потом высоко ее подняла и повернулась к Ирис, прямо к ее лицу. – Погладь ее по гриве, она это любит, – сказал кузен. – Вот так. – Тяжелая ручища Цезаря на миг коснулась светлых завитков волос на шее Ирис, один палец дотянулся до ее макушки. Девушка вздрогнула, ее словно током ударило, и метнулась к калитке.

– Пойду за водой, – срывающимся от страха голосом проговорила она.

Кузен Цезарь разразился за ее спиной поистине циклопическим хохотом, который показался ей исторгнутым огромной пастью, чьи челюсти грозят сомкнуться на ее шее, невидимые, но вполне реальные. Ирис скрылась из виду, кузен, в свою очередь, тоже направился к воротам – медленной грузной походкой, покачивая огненно-рыжей головой и с бегающим жадным взглядом на сосредоточенном лице. На миг замедлил шаг перед коваными воротами.

Поколебался.

Но не счел необходимым вернуться и привязать мулицу.

3

Оставшись во дворе в полном одиночестве, белая мулица издала свойственный ей гибрид ржания и ослиного крика, а потом что-то вроде стона; большие водянистые глаза с тревогой обшаривали пространство, одна нога нервно постукивала по плитам. Потом мулица ржанула еще раз, теперь уже громче, и кошки снова ретировались на крышу алтаря; собаки ответили лаем, но не слишком убедительным. Один из попугаев – тот, который никак не желал говорить, – испуганно захлопав крыльями, сорвался со своего места и залетел в клетку, где стал клевать банан; второй облетел двор и уселся на ветку магнолии, в тени которой стояла мулица; это был попугай Уриэлы по имени Роберто; попугаем же Уриэлы он считался потому, что именно она, ценой целого года труда и терпения, научила его говорить; ей удалось обучить птицу двум фразам, которые попугай время от времени пускал в дело; тоненьким голоском паяца он произносил строчку из припева одной модной песенки: «Ай, страна, страна, страна», после чего серьезно, низким утробным голосом чревовещателя прибавлял: «Все равно, все равно». На этот раз Роберто, словно оглушенный, хранил молчание и прислушивался к эху ржания Роситы, будто пытался выучить его наизусть. А чтобы процесс обучения протекал с большим успехом, мулица издала чистейшее ржание, яростно облаянное собаками сразу в две глотки. Попугай разразился каким-то вязким бульканьем, ничуть не похожим на то, что попка услышал. После этой неудачи он предпочел проорать «Все равно, все равно», насмерть перепугав копытное; белая мулица в жизни не слыхала голоса попугая, и крик этот окончательно вывел ее из себя. Из веселой мулицы, которой она была или казалась, животное мгновенно преобразилось в мула воинственного, атаковав ствол дерева, крона которого вещала человеческим голосом из тельца, покрытого перьями; мулица с такой силой боднула магнолию, что попугай немедленно вспомнил, что у него есть крылья, взлетел и ринулся в сад; официанты, расставлявшие в саду столы, явились свидетелями зеленого смерча, во всю глотку кричавшего «страна, страна, страна». Во дворе мулица во второй раз лягнула ствол магнолии, сотрясая его; куски коры осыпались на землю поверх гвоздик, поскольку Росита уже успела освободиться от всех украшавших ее цветочков, словно они были частью ее сбруи, причем самой ненавидимой, причинявшей ей наибольшие страдания. Вытаращив красные, сверкающие огнем глаза, она набросилась на собак, которые вновь залились лаем, но на этот раз не просто по привычке, а вследствие настоящей тревоги; псы были вынуждены напрячь мускулы и броситься наутек от мулицы: та гоняла их по кругу; коты спрыгнули с алтаря и срочно эвакуировались со двора в сад через дырку в ограде. Мулица не пощадила и алтарь Непорочной Девы; стоило ей задеть святилище, как гипсовая статуя вместе с пьедесталом упала и раскололась на несколько частей; одно копыто мулицы раздавило голову Девы Марии, а другие обратили в пыль ее гирлянды, руки и грудь; в мгновение ока Росита возобновила свой бешеный бег; ее бубенчики и колокольчики гремели военными трубами; сенбернары, задыхаясь, носились кругами по двору, за ними летела мулица, разбивая в щепки собачьи будки, переворачивая кошачьи лотки с песком и круша великолепную бамбуковую клетку, попавшуюся ей на пути, – под ударом копыта тот попугай, что не желал говорить, превратился в лепешку из перьев и банана; гонка мулицы за тремя собаками сбилась со ставшего уже привычным маршрута по периметру двора, отклонившись к навесу с теннисным столом, где мулица поскользнулась и упала; отчаянно рванувшись, она встала, боком прижалась к столу, тот опрокинулся; вот тут-то на нее набросились собаки, скорее от панического страха, чем от отваги; одна псина вцепилась Росите в ягодицу; в ту же секунду копыто врезало обидчику по морде; лапы подогнулись, пес упал на колени, потом на бок: удар раскроил ему череп. Оставшиеся в живых собаки уже не лаяли, а скулили от ужаса; отступив, они забились в угол двора за деревом, а перед ними била копытом по бетону белая мулица, то приближаясь, то удаляясь, словно приглашая их выйти, словно обвиняя их в трусости. Все это время, поскрипывая, раскачивались качели, точно там сидел невидимка. Мулица продолжала носиться кругами вокруг мощного рыжего пса, лежащего посреди огромной лужи крови. Но галоп ее все замедлялся, потом она остановилась вовсе и теперь пила воду из собачьей миски, яростно нахлестывая себя хвостом по спине: рана кровила, и первые мухи – синие и жужжащие, отлично ей знакомые – уже кружились вокруг нее.

4

Дядюшка Хесус полагал свое перемещение в Чиа неотвратимым. Хотя данный муниципалитет располагался всего в часе езды от столицы, для Хесуса он оказался дальше Китая, как выразился негодник Ике, злокозненный его племянник. К тому же Лусио, этот бесцветный садовник с этим его единственным оком безумца, с этой его словно высеченной из камня физиономией, никак не реагировал ни когда он пытался с ним заговорить, ни даже когда предпринял попытку попросить прощения за нежелание приветствовать его тогда, в кухне; «да для меня он был просто придурок, поденщик из поместья сестрицы, одноглазый кретин, – возмущался Хесус в душе, – а поди ж ты, теперь именно в его кармане толстая пачка денег, пожертвование в мою пользу». Он подумал было отобрать у садовника деньги силой, но очень скоро отказался от этой мысли: одноглазый ведь вскинул его на плечо, словно перышко, а погляди на его ручищи – ловкие, крепкие, такие бывают у тех, кто имеет дело с лопатой: да он скорее могильщик, чем садовник.

Оба так и стояли на обочине шоссе, пока наконец какой-то раздолбанный автобус с надписью «Чиа» и клубами черного дыма не затормозил возле них.

– А почему бы нам не заглянуть в какую-нибудь таверну? – с возрожденной надеждой предложил дядюшка Хесус. – Выпьем по чашечке кофе или чего другого.

– По чашечке кофе выпьем в Чиа и без чего бы там ни было другого.

Дядюшка Хесус открыл рот и, к несчастью, непроизвольно выпустил слюну. Садовник уже поднимался в темный и почти пустой автобус с двумя-тремя тетками в окружении множества корзин и корзинок и каким-то парнем-очкариком в позе Будды, что-то читавшим. Потом он прошел в конец автобуса и занял место в заднем ряду, нимало не беспокоясь о том, следует ли за ним Хесус. Ему не было никакой нужды тянуть за собой дядюшку Хесуса. Этот никчемный человечишка и так пойдет за ним хоть на край света – ворчливый, но послушный: ведь он думает, что сможет вытянуть из него деньги; но должен ли он отдать деньги, предварительно взяв с Хесуса слово, что тот не явится на юбилейное торжество? Должен ли он взять с него расписку? Нет, ни за что, ответил он на свой же вопрос. Не таким было распоряжение его хозяйки: она недвусмысленно потребовала, чтобы брата ее поселили в отель в городе Чиа, причем на три дня.

В душе садовника царило смятение, его мучили сомнения: как правильно поступить и в чем правда, он не знал. В его метаниях верх брала абсолютная верность сеньоре Альме и магистрату Кайседо. И вдруг, словно под ногами разверзлась земля, в одну секунду, словно сверкнула черная молния, в голове его промелькнула мысль: ведь очень может быть, что патроны требуют от него вернуть им долг.

– Да! – вскрикнул он. – Так и есть.

Он понял.

Вдоль позвоночника пробежала дрожь: настал час выразить свою благодарность.

Итак, если вспомнить, то племянник сеньоры Альмы все время говорил ее словами. Он с самого начала сказал ему вот что: «Давай с нами, Лусио, поможешь нам его оприходовать». А что еще, как не «укокошить», значит в этой стране «оприходовать»? То и дело слышишь: «Этого чувака я оприходовал» или «Его оприходовали». Садовник еще напряг память, и ему показалось, что перед глазами встает лицо Ике и в ушах звучит его голос: «Все очень просто, дядя: дело сделано, пути назад нет. Короче говоря, тетушка Альма снабдила нас билетом на край света в один конец – для вас, дорогой дядя». Билет в один конец, повторил про себя Лусио, билет на край света – что это значит? Поехать куда-то в один конец – разве это не то же самое, что склеить ласты?

И тот же самый племянник сказал ему позже, глядя прямо в лицо, когда протянул ему деньги: «Считайте это приказом – отвезите моего дядюшку в какую-нибудь гостиницу или хоть на Луну». «Считайте это приказом», – повторил про себя Лусио, разве можно представить себе хоть что-то более внятное? Приказ. Без всякого сомнения, этот Ике говорил от имени сеньоры Альмы. А рекомендация отправить его на Луну – еще вразумительнее: ясное дело, это значит зачислить кого-то в лунатики… Лусио Росас тяжко вздохнул, не решаясь потревожить никчемного человечишку, который плюхнулся рядом с ним и теперь сидит и молчит – он что, просто неразговорчив? Широкий, весь в складках лоб, полуприкрытые глаза, невероятно большой слюнявый рот.

Этот Ике, повторял про себя садовник, распоряжение этого Ике прозвучало еще более недвусмысленно: «Увезите этого недоноска в Чиа или куда подальше, но так, чтоб он не вернулся». «Куда подальше!» – вскрикнул про себя садовник и потер руками лицо: что еще он мог иметь в виду, если не смерть? На самом ли деле такой приказ отдала сеньора Альма? Советовалась ли она с магистратом Кайседо? Положились ли они в этом вопросе на него именно потому, что ему, как ни крути, уже приходилось убить человека?

Но, криком кричал он в душе, заслужил ли того дядюшка Хесус? Наверняка он согрешил, допустил какую-то невероятную оплошность в ущерб своей сестре, сеньоре Альме, или, что еще ужаснее, самому магистрату? Может, это ничтожество поставило под удар безопасность его благодетелей? А почему бы и нет? Мерзавец всегда слишком много болтает – разве не спросил он тогда в кухне, как мог потерять глаз человек, копающийся в земле?

Да.

Стереть его с лица земли.

Послать куда подальше.

На Луну.

Впервые он очень внимательно оглядел дядюшку Хесуса. Весь какой-то сгорбленный, тот сидел почти вплотную к нему, опустив голову, плотно сжав губы, а уши – какие же у него монументальные уши, на диво остроконечные. Перед ним – фатум, тень, фигура человека, слишком поздно раскаявшегося, который просит милосердия у палача. Подозревает ли он, предчувствует ли свою судьбу? Благосостояние магистрата зависит от осведомленности его омерзительного шурина, и это знание – страшная тайна. И через племянника путем зашифрованных, однако вполне внятных сообщений ему приказали покончить с этой проблемой так, как кончают с врагами государства: одним выстрелом. «Но из чего же я буду стрелять? – в полном отчаянии возопил он в душе. – У меня здесь нет ружья». Лусио помотал головой, словно желая вытрясти попавшую в нее сумасшедшую идею; нет, тут какое-то недоразумение: от всех этих мыслей он чувствовал, что теряет рассудок. Из Чиа надо позвонить патрону по телефону и раз и навсегда все прояснить, потому что этот племянник – что твоя коза. Но то, как от имени сеньоры Альмы его попросили отделаться от этого человека… то был приказ, хорошо закамуфлированный, но все же приказ, как ни крути, совершенно четкий. «Отправить его куда подальше» не может означать ничего другого, кроме как «убить».

5

Внедорожник «форд» с братьями Кастаньеда на сумасшедшей скорости приближался к улице, где стоял дом магистрата. В этот момент братья увидели, что в двадцати – тридцати метрах впереди них за угол сворачивает «рено» с Родольфито Кортесом за рулем. В Родольфито Ике видел всего лишь воздыхателя Франции и полагал его соперником несерьезным. Недолго думая, он вдавил педаль газа в пол, тоже совершил поворот и обошел «рено», едва не чиркнув того по корпусу, а потом в каких то двух метрах подсек его. Родольфито тормозить не стал; от испуга он выкрутил руль наобум святого Лазаря, вследствие чего «рено», запрыгнув на тротуар, врезался в один из дубов, окаймлявших улицу. Ехал он не слишком быстро, в противном случае все могло бы закончиться гораздо хуже, а так – всего лишь бампер выгнулся буквой «С» и заглох мотор.

– Ты чего? – заорал Рикардо на брата. – Это ж друг Франции.

Ике ему не ответил; он ударил по тормозам и теперь не отводил глаз от зеркала заднего вида. Местные мальчишки, игравшие в бейсбол, зачарованно глядели на происшествие, усевшись на невысокую ограду соседнего двора. Им даже в голову не пришло, что если бы Родольфито вывернул руль в противоположную сторону, то врезался бы не в дерево, а в них. Да и сам Родольфито не догадался, что авария была подстроена: ему она представилась печальным следствием неудачного стечения обстоятельств. Он даже не стал выяснять, кто сидел за рулем принадлежавшего магистрату «форда», а просто повернул ключ в замке – мотор «рено» завелся: верный друг не пострадал. Очень аккуратно, даже нежно, он сдал назад, отклеил машину от ствола дуба и уже было собрался продолжить путь вслед за «фордом», когда, к его ужасу, огромный внедорожник со скрежетом переключил передачу на задний ход и двинулся прямо на него. Родольфито не нашел ничего лучшего, кроме как открыть дверцу и выпрыгнуть, после чего он метнулся к мальчишкам: лицо мертвеца, руки раскинуты во всю ширь. Встретил его взрыв звонкого мальчишеского хохота: «форд» остановился в сантиметре от «рено».

Ике триумфально подкатил на «форде» к дому магистрата, тормознул перед гаражом. И дважды, как полноправный хозяин, нажал на клаксон. Ворота тотчас же стали открываться, за ними показалась заботливая Ирис. Толкать створки ворот ей помогал постовой Охеда – в каждой бочке затычка. Братья быстро, в один прием въехали в гараж, хохоча во всю глотку; отзвуки этого хохота эхом отскакивали от стен гаража. Ирис и Марино уже закрывали ворота, когда подъехал «рено». Родольфито припарковал свое авто на тротуаре за «шевроле» Перлы Тобон. Ни Ирис, ни Марино не могли взять в толк, отчего так бледен лик молодого человека, выгрузившегося из «рено», и отчего он дрожит.

– Я – на юбилей в этом доме, – выдавил он.

– Конечно же, дон Родольфито, – отозвалась Ирис, узнав его. – Зайдете через гараж?

Пропуская его, она приоткрыла гаражные ворота. Из дома послышался очередной шквал смеха и голосов. Это в большой гостиной братья Кастаньеда здоровались с Цезарем Сантакрусом. Родольфито выпучил глаза и робко пошел вперед. В руках у него была картонная коробка в подарочной упаковке.

За его спиной Марино Охеда улучил-таки момент и поцеловал Ирис, однако промахнулся: испугавшись, девушка отвернулась, и губы его чмокнули ее в ухо, что имело худшие последствия, поскольку всполошило ее еще сильнее. Потом она скажет, что в тот миг ей показалось, будто она умирает.

6

– Уриэла, ты там?

– Кажется, да.

Дверь мальчики открыли, но входить не стали. В прошлом году они впервые побывали в комнате Уриэлы, словно в сказке, и хотели тот опыт повторить.

– А, три Цезаря пожаловали, – бодрым тоном сказала Уриэла. – Что, так и будете до скончания века на пороге стоять?

Уриэла только что закончила одеваться к празднику; как и сестры, она тоже надела длинное платье, хотя ее одеяние мало походило на бальный наряд, скорее на балахон танцовщицы в стиле гуахира: сияющая белизна, сверху донизу расшитая цветами и птицами. Вместо туфелек на ногах у нее были плетеные сандалии. Подобный стиль одежды приводил сеньору Альму в отчаяние.

Когда заявились мальчики, Уриэла, сидя в кресле-качалке, расчесывала длинные черные волосы. Она была благодарна этому неожиданному визиту: ей не хотелось спускаться в гостиную, откуда до нее время от времени доносился гул голосов и хохота, накатывал океанскими волнами. Болтовня с детишками – одна из форм ее участия в празднестве, на котором настаивала мать. Кроме того, она распорядилась заранее приготовить для детей маленький надувной бассейн, и его надули, но воду пока не наливали: на данный момент упругий дельфиний силуэт бассейна – всего лишь обещание; таков был ее собственный вклад в организацию праздника; дети ее обожали, как и она детей; эта взаимная любовь – великолепный предлог, призванный помочь ей легче пережить нынешний прием с осиным роем в высшей степени странных кузенов и дядюшек.