Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

И дядюшка Хесус сам заплакал. Слезы лились беззвучно, но лились – целых полминуты.

– У кого теперь нет дома, так это у меня, и мне тоже выпало лить слезы на публике – какой позор, Лусио! Простите мне эту минуту слабости.

Носовым платком, похожим на грязную тряпку, он промокнул опухшие веки:

– Я снимаю комнатушку в квартале, который не называю, поскольку у него и названия-то нет, это просто мерзкая клоака… под стать мне? – Казалось, он и сам бесконечно удивился своему же вопросу и вновь залился слезами. Но взял себя в руки: – Воры этого безымянного квартала, встречая меня на улице, со смеху помирают: да чего можно меня лишить, кроме самой жизни? Ах, ну и пусть они ее у меня заберут как можно скорее – да бога ради, вот она, моя жизнь; украдите мою жизнь, воры и грабители, заберите же ее наконец, вонзите свои навахи в мое бедное сердце, святая Непорочная Дева, как же тяжек груз пренебрежения: как же так могло случиться, что Альма не позвала меня в свой дом? Не кто иной, как я, Хесус Долорес Сантакрус, протянул руку помощи магистрату, я помог ему, когда он был не более чем бумагомарака, я представил его советнику Асдрубалю Ортису, важнейшему официальному лицу в жизни магистрата, а советник Ортис, да упокоится он с миром, – близкий мой друг, с которым мы познакомились совершенно случайно в «Марухите», лучшем борделе Боготы; там мы с советником сделались лучшими друзьями, там я представил ему Начо Кайседо, а Начо Кайседо так меня за это и не отблагодарил, ни разу за все эти годы!

Стоило прозвучать имени магистрата, как Лусио Росас мгновенно утратил бесстрастность, однако в еще большей степени его задел намек на то, что магистрат посещал «Марухиту» – публичный дом с самой дурнопахнущей репутацией во всей Боготе. Едва сдерживаемый гнев садовника не прошел незамеченным для Хесуса – тот понял свою ошибку.

– Я-то знаю, что вы с почтением относитесь к магистрату, – вкрадчиво проговорил Хесус, будто их с садовником объединял какой-то секрет. – Я тоже. – Возвысив голос, он принялся вещать: – Люди, как он, встречаются далеко не каждый день. Они творят историю. Что бы сталось с этой страной, не будь у нее магистратов, подобных Начо Кайседо? А ведь он – мой шурин, сеньор, супруг самой любимой моей сестры, Альмы Сантакрус, и, поди ж ты, именно я и не удостоился чести быть приглашенным на их юбилей, меня высылают, как арестанта на каторгу, принуждают заночевать в Чиа, этом зловонном поселении, которое есть не что иное, как скотобойня Боготы; высылают подальше от себя, туда, откуда их не сможет запятнать грязнуля Хесус; высылают под надзором незнакомца, поскольку вы в моих глазах натуральный незнакомец. Или вы полицейский инкогнито? В любом случае – некто мне неведомый, или же – новый друг? Почему нет? Друг, к кому я взываю о помощи, на которую может надеяться и безнадежно больной; ведь меня уже признали доходягой в больнице: денег у меня нет, галстука тоже, так что прямая тебе дорога помереть под забором, шелудивый пес.

Дядюшка Хесус сник. Повесил голову на грудь. Крупные слезы закапали на поношенную рубашку. Голова его склонилась к плечу Лусио Росаса, горло его трепетало, он не знал, что делать с дрожащими крупной дрожью руками.

– Уже передохнули, нам пора, – объявил садовник. И с досадой обнаружил, что он огорчен. – Давайте же найдем этот отель, сеньор: покушаете там, чего душа пожелает, посмотрите телевизор, посидите спокойненько один, отдохнете.

– Нет, – в страхе отшатнулся Хесус. – Вот этого я как раз не хочу: сидеть одному. – И извлек из кармана пиджака какую-то цветную картонку, согнутую вчетверо. – Это лотерейный билет, – сказал он. – Глядите. Здесь двенадцать частей. Вот на что трачу я деньги, которые зарабатываю в поте лица своего, – на лотерею. Потому что однажды святой Антонио-чудотворец поможет мне выиграть в лотерею, сорвать куш. Билет я купил в прошлый понедельник. Завтра, в субботу, будет розыгрыш. Разыгрываются миллионы. Миллионы! Вот когда увидят неблагодарные, когда убедятся, что душа у меня добрая, что ни на кого я не держу зла. А вам, Лусио, именно вам я отдам парочку миллионов; и вы купите себе все, что захотите, может, даже сможете сделать операцию на пострадавшем глазу, или вам поставят новый – стеклянный, скорее всего, но точнехонько как настоящий, и вы никогда уже не забудете о том, как вам однажды посчастливилось оказать помощь Хесусу Долорес Сантакрусу, о чем вы никогда не пожалеете. Точнее сказать, я вам его дарю, Лусио. Примите же этот лотерейный билет, примите свою счастливую судьбу. Видите, какое великодушное у меня сердце, как я в вас верю. Я знаю: когда вы выиграете, то не забудете обо мне. А вы, без всякого сомнения, выиграете. Ваша звезда сияет ярче моей. Держите.

Жестом папы римского он благословил лотерейный билет и вложил его в руки садовника.

И тут вдруг произошло нечто совершенно невероятное: дядюшка Хесус, этот хилый человечек, который и вправду казался на вид безнадежно больным, после нескольких минут отдыха на скамейке в парке Луны, после своего хныканья внезапно вскочил и бросился наутек, что твоя лань.

Ошарашенный Лусио Росас поднялся со скамейки, сжимая в руке лотерейный билет. Взглянул на дату: билет был датирован позапрошлым годом.

Еще через секунду пришло понимание худшего: он пощупал карман, куда какое-то время назад положил деньги, врученные ему Ике; купюр в кармане не оказалось; дядюшка Хесус их выкрал – чистая работа. Но уже в следующую секунду Лусио перестал быть садовником и сделался охотником. Он даже не бросился бегом за Хесусом. Он пошел за ним – широкими шагами по его следам, невозмутимый, быстрый, хладнокровный. На перечеркнутом черной повязкой лице даже заиграла мрачная улыбка; «ты отправился на автовокзал, – думал он, – вот там-то я тебя и найду, Доходяга».

10

– Видала, как приехал наш папа – верхом на мулице? Ее зовут Росита. Пойдем поглядим на нее?

– Я видела другое: мулицу верхом на твоем папе, – сказала Уриэла. – Вот что я видела. Но – да, мы можем пойти взглянуть на Роситу.

Они дошли уже до самого конца винтовой лестницы, где вдруг оказались лицом к лицу с Италией: та сидела в коридоре, возле столика с телефоном. Лицо Италии, только что положившей трубку, разрумянилось и сияло радостью, к тому же одета она была никак не для вечеринки – в синий комбинезон с изображением Эйфелевой башни на груди.

– Какие красивые мальчики, – колокольчиком прозвенел ее голос, – трое, и все рыженькие, какая прелесть! Какое чудное трио ангелочков, все в матросских костюмчиках, я бы на каждого нахлобучила по зеленому колпачку, и вы бы стали гномиками. – С этими словами она сгребла всех троих в охапку и расцеловала каждого в макушку и в щечки, покрасневшие от удовольствия.

– Италия, – повторяли мальчики, глядя на нее с восхищением.

«Да и как же можно не обожать Италию?» – подумала Уриэла. Ее сестра определенно была прекраснее всех.

– А мы с Уриэлой идем во двор. Пойдешь с нами? – сказал Цезитар.

– Чуть попозже, – ответила Италия. – Идите, а мы вас догоним. Нам с Уриэлой кое-что надо сделать, правда, Уриэла? Ты мне нужна.

– Я ей нужна, – удивилась Уриэла. – Мальчики, дорогу вы знаете: в самом конце сада – ворота, открывайте и входите; только не забудьте потом их закрыть: не хватало еще, чтобы мул выскочил и заявился на вечеринку – кто ж захочет с ним танцевать?

Три Цезаря, хохоча, со всех ног припустили во двор.

Счастливое выражение вмиг стерлось с лица Италии. С серьезным и торжественным видом она вцепилась в руки Уриэлы и сказала:

– Мне нужна твоя помощь: помоги мне с чемоданом.

– Что-что?

– Ты должна сделать так, чтобы никто не понял, что я ухожу.

– Уходишь из дома?

– Папе я написала письмо, оставила на столе в библиотеке. Кроме того, самое главное они с мамой уже знают. Сейчас они у себя в спальне. Была у меня мысль попрощаться с ними, только дверь закрыта на ключ. Я решила не стучать: у них же юбилей свадьбы все-таки. Так пусть они отметят его как положено: одеваются они там или, наоборот, раздеваются – какое им дело до того, что происходит со мной, с их дочкой, с Италией?

– О чем ты? Какой чемодан, какое письмо?

Уриэла пыталась понять сестру, но пока безуспешно.

– Я только что говорила с де Франсиско, – продолжала взволнованная, замкнутая в себе Италия, словно думала вслух. – Мы поженимся, родим этого ребенка. – И положила руки себе на живот, словно до сих пор не могла поверить.

– Ты ждешь ребенка?

– Два месяца.

– Я стану тетей?

Уриэла обняла Италию, но та сразу же от нее отстранилась.

– Совсем нет времени. Помоги мне с этим чемоданом, у меня сил нет: мутит, так и хочется все это выблевать. – Она не снимала рук с живота. – Пойдем ко мне.

Из большой гостиной по-прежнему доносились взрывы хохота, слышался голос Цезаря, звучал голос Рикардо. Послышался звон разбившегося бокала. «Этот – мертвецу», – произнес какой-то женский голос – Перлы Тобон?

– Пойдем же, – торопила Италия. – Не хватало еще, чтобы нас тут застукали.

И они поднялись по винтовой лестнице, дошли до комнаты Италии; на кровати лежал кожаный чемодан магистрата, самый большой из имеющихся в доме, тот самый, с которым он путешествовал в Сингапур; толстый, как гиппопотам, подумала Уриэла.

– Мне что, придется этого бегемота тащить?

– Только до улицы. Там меня будет ждать де Франсиско. Я ухожу к нему, мы с ним будем жить вместе. Родители его согласны. Его мама говорит, что научит меня готовить утку в винном соусе – любимое блюдо э-э-э… де Франсиско. Забавно, они владеют этой… фабрикой цыплят… а он любит утку, а ведь могли бы сэкономить кучу денег, если б де Франсиско любил курицу, правда?

И вдруг она хохотнула – коротко, взрывом отчаяния, и обвела вокруг себя взглядом, словно вдруг перестала узнавать и свою комнату, и весь дом, словно все это потеряло для нее всякий смысл.

– Италия, а почему ты не зовешь его по имени? Ты что, так и будешь называть его де Франсиско в семье де Франсиско? Начинай уже звать его Порто.

– Ты права. Я об этом как-то не подумала. Портико ждет меня на углу.

– «Портико» напоминает «портик». Зови его Порто, и все.

– Порто ждет меня внизу. Почему ты всегда придираешься?

Стащив с кровати чемодан, Уриэла поволокла его в коридор и стала спускаться по лестнице.

– Нас застукают, – пыхтела она. – Невозможно не заметить, как кто-то топает мимо с чемоданом тяжелее гроба, так что кузены точно поинтересуются. Папа не даст тебе уйти просто так, мама раскричится, и пока праздник даже еще не начался, пока не нагрянули еще самые неприятные гости, а они могут появиться на пороге как раз в тот момент, когда мы будем выходить, – вот будет сцена! Уриэла с чемоданом сестры, которая бежит из дома, – с ума сойти! И как это, ты – и убегаешь? А я-то думала, что первой буду я и… А ты правда ждешь ребенка? Это не может быть самовнушением? Приди в себя, подумай хорошенько, остановись, вернись: нет никакого ребенка, все – сон.

– Ребенок будет, – заявила Италия. Она шла впереди, внимательно прислушиваясь к происходящему в доме. – Я буду жить с Порто. Ничего чрезвычайного.

– Ребенок и жить с парнем – это уже чрезвычайное, – ответила Уриэла, задыхаясь от тяжести чемодана. – Да что у тебя там, кроме платьев? Вся твоя обувь? Трехколесный велосипед? Двухколесный? Вот черт, какой тяжеленный.

– Отлично. Теперь бегом к выходу.

– Бегом?

– Сейчас нас никто не видит.

Они прошли мимо открытых дверей гостиной, ни одна из изрыгающих самые разные звуки голов на них не обернулась. Сестры открыли входную дверь – и точно: прямо посреди улицы стоял автомобиль семьи де Франсиско, белый грузовой автофургон с пластиковой фигурой на крыше: колоссальных размеров цыпленок с короной, со скипетром и в горностаевой мантии; «Твой королевский цыпленок» – гласила гигантская надпись. Уриэла застыла на месте, бегемот плюхнулся рядом с ней. Италия побежала к кабине грузовика; рядом с открытой дверцей ее ждал Порто – длинные, до плеч, волосы, кожаная шляпа с пером на боку. Они обнялись. Порто оторвал невесту от земли и закружил; как в сказке, подумала Уриэла и потащила чемодан к задней дверце машины, внезапно, как по волшебству, открывшейся изнутри, словно кто-то знал, что Уриэла сейчас подойдет с чемоданом.

Семья Порто в полном составе ждала внутри.

В просторном кузове автофургона все семейство с удобством расположилось вокруг прямоугольного стола, как и стулья, намертво прикрепленного к полу; там были папа и мама, бабушка и тетка, а еще два брата Порто де Франсиско, и у каждого по бутылке пива в руке. В дальнем углу высился огромный холодильник со стеклянной дверцей; Уриэла восхитилась невероятным количеством сырых цыплят, подвешенных в нем на крюках. Еще больше ее поразило радостное, хором, приветствие в ее адрес. Тот, кто, судя по всему, был папой Порто, как раз подносил ко рту жареную куриную ножку. Мама ела крылышко и с Уриэлой поздоровалась, не прекращая жевать. Тетка была точной копией мамы, к тому же курила. Братья Порто поспешили принять чемодан.

– А ты с нами не едешь? – задал вопрос Уриэле один из братьев. На голове у него красовался белый тюрбан, тело же было облачено в индийское одеяние из блестящего шелка, которое немедленно пришлось по сердцу Уриэле, наведя ее на мысли о брахманах. Длинная борода доходила ему до пупа, в ухе висела глиняная сережка.

Уриэла внимательно его оглядела.

– Возможно, в другой жизни, – ответила она.

– Очень может быть, что именно эта и есть твоя другая жизнь, – сурово произнес он.

– Меня зовут Туту, я – бабушка Порто, – представилась бабушка, придвинувшись к ней. Уриэла была вынуждена смотреть снизу вверх, сильно задирая голову к высокому автофургону «Королевского цыпленка». Старушка приветствовала ее со своей верхотуры, как женщина-гигант, на самом же деле она была морщинистой и тощей, но очень ловкой; присев на корточки, она протянула Уриэле руку. – Мы не знаем, в курсе ли твой отец, но скажи ему, чтобы не беспокоился. Пусть он нам позвонит – иначе для чего придуманы телефоны?

– Он к вам может и лично приехать, – заметила Уриэла.

– Тем лучше, – проговорил директор «Королевского цыпленка», выставляя наружу мощную голову. Глазам Уриэлы предстал весьма внушительный господин с глухим голосом и цыплячьими глазками, маленькими и блестящими. – Поговорим как положено. Спокойно. Цивилизованно.

Уриэлой овладело чувство, что сестра ее совершает самую серьезную ошибку в своей жизни, но у нее не было времени поговорить с Италией, задать ей важный вопрос. Порто запрыгнул в кабину – за рулем был он, – после чего нажал на клаксон, и прозвучал сигнал, крик петуха на рассвете. По всей улице прокатилось кукареку, и юные игроки в бейсбол встретили его с бурным энтузиазмом. Прежде чем сесть в кабину рядом с водителем, Италия, на фоне петушиного крика, подбежала к Уриэле проститься.

Они обнялись – в последний раз.

11

На цыпочках, вытянув перед собой руки, будто слепой, Родольфито Кортес завершил восхождение по ступеням винтовой лестницы. Прежде ему всего лишь раз выпал случай побывать в комнате Франции, и он с трудом припоминал, куда, в какой из трех коридоров, расходящихся в потемках в три стороны, следует углубиться. «Какой же нелепый дом, – подумал он. – И сколько, интересно, отвалил за него магистрат?»

Сердце его вдруг подпрыгнуло и перевернулось. Где-то там, в полумраке, взору его предстала распахнутая дверь в комнату Франции; различил он и Францию, словно окутанную желтоватой дымкой: в длинном красном платье с декольте, она стояла возле стола, положив руку поверх жалких остатков газетной вырезки, недоступной его, Родольфито Кортеса, взгляду.

– Франция, любовь моя!

Девушка вздрогнула. Глядя на мир из пропасти своих непрестанных сомнений и колебаний, она никак не могла предположить, что этот предатель, который женится на другой, поднимется к ней, придет в ее комнату. «Бог ты мой, какая рожа, какое бесстыдство!» – вскрикнула она про себя, но обернулась, сияя улыбкой, и молча ожидала, что же он скажет.

– Почему ты не спускаешься в гостиную, любовь моя? – забросил удочку Родольфито. – Я – за тобой.

Он переступил порог. На мгновение замер, но все же решился и быстрым поцелуем клюнул ее в губы; «мимолетно, слишком мимолетно», – подумала Франция.

Открыв рот, он в искреннем изумлении не сводил с нее глаз.

– Франция, – заговорил он. – Ты плачешь.

– Да, – сказала она. – От счастья.

В эту секунду в дверях нарисовался стремительный Ике.

– Сестричка, свет моих очей, с каких это пор ты сделалась затворницей, не покидающей келью? Помнишь ту песенку – «Как же долго мы не виделись – целый месяц напролет»?

Еще одно удивление огорошило Францию.

Месяц назад она поцеловалась с кузеном, о чем уже успела забыть и вдруг вспомнила, и не только потому, что Ике, хитро улыбаясь, ей об этом намекнул, но и по той причине, что внезапно тот поцелуй вспомнился ей во всем своем великолепии – со свойственными ему трепетом и силой. Но с чего бы это? И она тут же засыпала себя вопросами: «Что это с ним такое творится, с этим сумасшедшим? Что он здесь делает? Зачем ко мне явился?» Возникли и другие вопросы, не менее острые: «А в детстве… мы занимались этим?.. Кажется, да. Или нет? Или да?» Ну и что, ведь та детская любовь давно прошла, а он на нее все давит, давит, давит. Месяц назад? «Какая же я дурочка, зачем я его поцеловала? Да нет, это же он меня поцеловал, а я просто ему позволила, и всего-то. Ике – он хороший, Ике мучается, Ике страдает из-за меня. Мне же понравился тот поцелуй – да? Или нет?»

Все это пронеслось в мыслях Франции за пару секунд, к тому же ее совсем выбило из колеи то обстоятельство, что Ике поднялся к ней вслед за Родольфито, смешав ей тем самым все карты, испортив все ее планы мести, причем Ике, вне всякого сомнения, ревнует, идет по следам безобидного Родольфито. «Безобидного? Что же мне делать? Почему я злюсь? Почему так хочется взорваться? Хочется кричать, болят виски, кажется, я сейчас снова упаду в обморок».

– Ты знаком с Родольфито? – только это и смогла она вымолвить.

– Несомненно, – заверил ее Ике, протянув для приветствия руку, а когда завладел рукой Родольфито, то зажал ее, словно в тиски. – Я своими глазами видел, как ты врезался в дерево; я сдал назад, хотел помочь, но тут ты выскочил из машины – видать, с мальчишками поговорить захотел.

Родольфито показалось, что кисть его вот-вот хрустнет.

– Так и есть, – сказал Родольфито. – Я вышел спросить, который час.

Кузен Ике отпустил его руку, вполне удовлетворенный подобным объяснением.

– О чем это вы? – спросила Франция. – Кто врезался в дерево?

Но ответа ждать она не стала: ответ ее не интересовал; она чувствовала, что час расплаты, так или иначе, пробил.

И с бесконечной лаской взяла кузена за руки.

– Ике, – сказала она, – моя первая любовь. Спасибо тебе, что ты по мне скучал. Нелегко чувствовать себя забытой. А знаешь, Родольфито, ведь мы с Ике в детстве были женихом и невестой – какая невинность, но и какое счастье! В поместье Ла-Вега… А помнишь, Ике, как мы с тобой ходили на пруд за водяными лилиями? Ой, какой же ты высокий, кузен, все растешь и растешь.

И, как будто замечтавшись, выпустила руки Ике.

Тот слушал ее и думал, что у него поехала крыша. Это было из ряда вон. Франция, всегда такая непреклонная… как пить дать она хочет избавиться от этого земноводного. Ну так надо ей помочь. «Мне, может, и второй поцелуй перепадет, – пела его душа. – Бог ты мой, как же ты прекрасна в этом платье, так бы и расцеловал, так бы и съел тебя всю: какие щечки, какая шейка, какая спинка, а какая соблазнительная попка под этим красным платьишком, а серебряные туфельки на ножках, и колготочки? Франция, ты просто сводишь меня с ума – я совсем помешаюсь».

– Давайте не пойдем пока что в гостиную, – предложила Франция, – мне нужно немного передохнуть, успокоиться, прежде чем встретиться с Цезарем – не люблю я его. Вы что, не видели, как он притащился сюда верхом на мулице? Вот ведь пугало огородное, скотина, дубина стоеросовая – боюсь я его. Идите сюда, давайте немножко поболтаем, хорошо?

Ошеломленные, оба поклонника позволили ей взять себя за руку, подвести к своей кровати и усадить их там, рядышком, бок о бок, и теперь они сидели прямо перед ней, ничего не понимая, и нервно друг на друга косились. Франция села на стул возле письменного стола, поставив локоть на остатки газетной вырезки:

– Мы ведь с тобой были счастливы, кузен Ике. Как там в песне поется? «О, счастливые наши денечки…»

Около минуты она прекрасно поставленным голосом напевала: «Счастливые наши денечки». Голосом, от которого по коже Ике бежали мурашки, тем голосом, которым она распевала песенки в детстве, который он так хорошо знал, из-за которого он в нее и влюбился. Голос, от которого бросило в дрожь и Родольфито, ведь раньше он ни разу не слышал, как Франция поет. Вот что они упустили, пение, подумал он, «мы с ней ни разу не пели, и, конечно же, именно поэтому…» Но он тут же удовлетворенно вспомнил о том, что когда они встретились в мотеле «Шехерезада», то любили друг друга с пылом первооткрывателей, и как раз это он и желал повторить – как бы там ни было, но он задыхался от циклопического желания обладать Францией – на прощание? чтобы пристроить вишенку на торт? Он знал, что на этой вечеринке у них получится улучить момент, найти уголок, – да, это неизбежно, ведь сейчас он жаждал Францию с большей силой, чем когда бы то ни было, – Франция сделалась владычицей его мечтаний.

«Но только жениться на мне ты не хочешь», – думала в эту секунду сама Франция, словно проникнув в его голову.

– Смотрите, – сказала она, доставая что-то из ящика письменного стола. – Вот что подарил мне отец на защиту диплома. Вы не находите, что это просто что-то невероятное?

Она протянула Ике золотую перьевую ручку. Произнося эти слова, она адресовала их только Ике, глядела только на Ике.

– Ручка такая дорогая, что я не хочу ею писать: боюсь, украдут. Она же из чистого золота.

– Ну, – сказал Ике, – вещи существуют именно для того, чтобы ими пользоваться.

– А у тебя ее не украдут, Ике, ты ведь никому не позволишь этого, верно? Только потому я готова тебе ее подарить… Хочешь?

Родольфито закашлялся. Намек был более чем прозрачный. Три года назад они шли под руку по Девятнадцатой улице, где Франция хотела купить себе кожаный портфель, в тон к новым туфелькам. Сам Родольфито никак не мог подарить ей такой портфель, и не только потому, что ему бы и в голову не пришло сделать ей подобный подарок, но и потому, что у него не было ни гроша – минимально необходимую на жизнь Родольфито сумму родители присылали ему из Кали. Франция сама втихаря подкармливала Родольфито: литрами наливала ему молоко из холодильника, пекла ему пироги из маниоки и домашнего кумыса, а потом относила всю эту снедь в судочках в общежитие, где он обретался; она же гладила ему рубашки, она же их штопала, да она покупала ему вообще все – от зубной щетки и до трусов. Но в тот день Франция собралась купить что-то себе, наперекор Родольфито, не одобрявшему само намерение купить что-то, не ему предназначенное. И вот они тихо-мирно шли себе под ручку по безлюдной улице, когда вдруг, словно из-под земли, перед ними выскочила парочка пацанов.

«Два маленьких засранца, – рассказывала Франция позже Тересе, своей лучшей подруге, – лет десяти от роду, наголо бритые, худые, кожа да кости, два доходяги, мне едва по пояс, и в руке у каждого по отвертке. И говорят, значит, мне, исключительно мне: „Скидайте все, что есть“. „Что я должна скинуть? – спрашиваю. – И откуда, по-вашему, мне следует скидывать?“ Я ничего не понимала. „Давайте, скидайте все, что при вас“, – повторяют они мне. „Но что и куда я должна скидывать?“ – снова удивляюсь я, и тогда в разговор вступает Родольфито и мне, стало быть, объясняет: „Они говорят, чтобы ты отдала им все деньги, которые у тебя с собой“. Я ушам своим не поверила: Родольфито заделался переводчиком для уличных пацанов. Но тут я подняла на него глаза: бог ты мой, было похоже, что он вот-вот концы отдаст, – трясется, весь бледный, белее облаков, глаз не сводит с отверток, как будто они у него уже из сердца торчат. Бедняга Родольфито, у него даже дыхание перехватило – сдулся, как шарик. А что еще хуже, когда один из этих вшивых малявок легонько ткнул его отверткой в живот, поторапливая, так Родольфито сам отобрал у меня сумку, открыл ее, вынул мои деньги и им отдал».

«Боже мой, какая же ты дурочка, – причитала Тереса, слушая Францию, – ума не приложу, что ты нашла в этом типе, а, Франция? Неужели этот Родольфито так уж в постели хорош? У него что, большой, как у козла, что ли? Или он тебя индейским приворотным зельем подпоил? Что с тобой?»

«Не знаю, что тебе и сказать, – ответила Франция, – понимаешь, я его люблю, этого Родольфито: он такой хрупкий, но такой красивый, несчастный, как сиротка».

«А не сходить ли тебе к психиатру? – отреагировала на ее слова Тереса. – Хрупкий и красивый? Как по мне, он похож на лягушонка, а из-за того, что ты мне тут наговорила, я чуть от злости не лопнула – какая же ты глупенькая. Я бы такому чуваку, который позволяет каким-то мальчишкам свернуть себя в крутой рог, ногой бы под зад дала».

«Ну нет, – поспешила возразить Франция, – Родольфито страдает, молча, но страдает, поэтому я каждый раз его и прощаю».

И тут Ике взял у нее золотую ручку – он принимает подарок? Ну конечно.

Родольфито почувствовал, будто слова выползают у него откуда-то из желудка, будто он сам выпихивает их оттуда, одно за другим, силой, чтобы хоть что-то сказать:

– Золотые ручки не пишут.

– Ерунда, – сказал Ике. – Еще как пишут. – Он снял колпачок и стал что-то писать у себя на ладони; выводил тщательно, целую минуту, показавшуюся целым годом.

– Покажи, – потребовала Франция. Она вскочила со стула, откинула волосы назад, распространив вокруг себя аромат жасмина, заглянула в ладонь Ике и прочла вслух: – «Франция, я все еще тебя люблю». – И рассыпалась детским смехом: – Какой же ты ненормальный, что это тебе в голову взбрело, со смеху помереть можно – это ж было всего лишь детское увлечение.

Она не кривила душой, но была по-настоящему польщена: ей никогда не приходило в голову, что такое перо способно писать на человеческой коже, а кроме того, обладатель этой кожи написал такие слова, да еще и в присутствии предателя; «как здорово», – подумала она.

– Родольфито, – произнесла Франция, – прости Ике его признание в любви. Ты наверняка сможешь понять нашу детскую любовь, я это подчеркиваю: детскую – пойми меня правильно.

И она дружески похлопала Ике по щеке. После чего та же ручка опустилась на миг на круглое колено Ике и сжала его на несколько секунд – смертельных для Родольфито секунд, не менее ужасных, чем те, в течение которых отвертки были направлены в его сердце. Родольфито сглотнул: глядя на то, как Франция с улыбкой на устах вновь опускается на стул, он думал, что потерять ее – все равно что потерять ногу. Именно так он и думал, конечно, именно потому, что всем сердцем желал отрезать Ике ту ногу, которую ласкала рука Франции, или же потому, что потерять эту невесту и в самом деле было для него равнозначно потере части тела. В тот момент глаза его не отрывались от Франции, жадно шарили по ее лицу, шее, розовой скругленной линии плеча, золотистому пушку на руках, локотку, который вновь опустился на ту же газетную вырезку…

Он побледнел. Он слишком хорошо знал эту заметку с извещением о грядущем бракосочетании, сопровожденную фотографией.

Родольфито приложил неимоверные усилия, делая вид, будто слушает. Будь он сейчас на ногах, рухнул бы на пол. По сию пору ему как-то не приходило в голову, что Франции все известно. Конечно, он понимал, что рано или поздно новость дойдет до ее ушей, но никогда не думал, что девушка узнает обо всем именно в этот день.

Но она знала.

– О чем я вспоминаю прежде всего, кузина, – несвойственным ему голосом, полным нежности, разливался Ике, начисто позабыв о Родольфито, – так это о том, как мы с тобой прятались в сене, помнишь? Помнишь, Франция, мы играли в прятки и забрались с тобой в стог сена, в огромную кучу сухих стеблей и колосьев, желтую-желтую под синим небом, да так и не вылезли оттуда, ты помнишь?

Франция покраснела. Об этом она старалась не помнить: там он трогал ее под юбкой, внутри, а она трогала его, там они в первый раз поцеловались; оттуда она сбежала, выскользнула и никогда больше не приближалась к своему кузену, стала его панически бояться и позабыла почему. Или это было всего лишь игрой, поэтому она об этом и забыла? Однако Ике не забывал: он годами преследовал ее, чтобы об этом напомнить. Тогда Франция взглянула на Ике, и ее снова охватил тот же панический страх, как в детстве: Ике к ней будто принюхивался.

Такой она себя и ощутила: обнюханной.

12

Начо Кайседо и Альма Сантакрус двумя настороженными тенями то и дело выглядывали в окно, укрывшись за шторами, но спускаться в гостиную к первым гостям им не хотелось – много чести племянникам. Супруги дожидались прибытия старших родственников; а молодежи и так хорошо в обществе друг друга. Наконец внизу появился темный «мерседес», развернулся и встал перед воротами гаража. Это прибыли сестры Альмы Сантакрус – Адельфа и Эмператрис. Обе выгрузились из «мерседеса» с помощью любезнейшего Самбранито, сверкавшего по такому случаю лаковым козырьком фуражки английского шофера.

– Ты что, велела Самбранито нахлобучить фуражку? – удивился магистрат.

Адельфа и Эмператрис блистали лучшими своими нарядами; обе были старше Альмы и красили волосы, чтобы скрыть седину. Обе могли похвастаться редким в их возрасте очарованием, каковое намекало на былую миловидность. «Ну и красотки», – в душе посмеялась Альма, отметив про себя, что Адельфа не взяла с собой трех младших дочек.

Начо Кайседо, надо сказать, тоже прифрантился: черный костюм с лазоревым галстуком, безукоризненно белая сорочка с золотыми запонками, каждая с изумрудом. Но его нимало не занимали невестки; ворота гаража только что распахнулись, и показалась Ирис Сармьенто – девушка ждала, пока Самбранито закатит «мерседес» в гараж. Неизменный Марино Охеда выступал ее помощником, хотя в помощи его она явно не нуждалась.

– Что-то не нравится мне этот постовой, – заявил магистрат. – Если меня не подводит зрение, он уже лапает девчонку за задницу. Держи ухо востро, Альма, а то как бы вслед за Италией не явилась к нам Ирис, но уже со своим сюрпризом.

– Досужие фантазии, – отозвалась сеньора Альма, – Марино у нас – парень правильный. На прошлой неделе он вспугнул вора в саду Руджеро.

– Я здесь не о ворах толкую, а о заднице девчонки, – ответствовал магистрат.