Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

– Перла, – произнес он, – я зашел лишь узнать, хорошо ли вы себя чувствуете, – и приблизился к ней с улыбкой во все лицо. Подойдя близко, совсем близко, он сказал: – Я сделаюсь счастливейшим фокусником на земле, если вы позволите мне прилечь рядом с вами. Только чтобы отдохнуть, я совсем без сил. Это празднество – просто цирк какой-то.

И снова Перла хотела что-то сказать, и снова не смогла: говорить просто не получалось, это было равносильно смерти. Она хотела протянуть руки, жестом позвать к себе фокусника, подстегнуть его, но тут с величайшим удивлением увидела, что в комнате появились и другие тени и одним прыжком окружили фокусника.

– Какой же вы упрямец, – послышался голос профессора.

– Не будь он фокусником – точно бы не вошел, – провозгласил велогонщик. – Он вскрыл замок то ли крючком, то ли проволокой, как медвежатник какой-нибудь, как грабитель.

Фокусник хотел протестовать, но чемпионы, подхватив его под руки, потащили к двери, на этот раз и вовсе не церемонясь. Трое мужчин боролись перед ложем Перлы, откуда она, распростертая на спине, следила за ними во все глаза, не имея возможности ни пошевелиться, ни что-либо сказать, однако в душе хохоча: «Давайте сюда, сладкого пирога на всех хватит», – и, беззвучно произнося эти слова, касалась себя, на себя указывая. Но сказать этого вслух она не могла и только хлопала ресницами.

– Спите спокойно, красавица, – прозвучала рекомендация университетского преподавателя.

А велогонщик прибавил:

– Завтра еще спасибо нам скажете.

Тем временем фокуснику удалось вырваться из державших его рук, и он, рассвирепев и настроившись на настоящую битву, набросился на них. Однако профессор этот бросок упредил, схватив его за уши.

– Ты что, хочешь, чтобы я у тебя из ушей все твои фокусы повытаскивал? – спросил он и так сильно дернул уши фокусника вниз, что они захрустели.

Фокусник сдался, он был побежден.

– Бездари, – вырвалось у него, а из глаз покатились слезы.

Чемпионы, таща соперника за собой, вышли из комнаты и опять закрыли дверь на ключ; и снова – тишина, снова – тьма.

Если не двигаться, то заснешь, подумала Перла. Или лучше умереть? Да, да, так лучше: раз – и все.

За плечами у нее – несколько веков ожидания.

Тут ей пришло в голову, что фокусник больше не вернется, что ни один из чемпионов никогда не появится. Ей удалось на мгновение уснуть, но тут она почувствовала, что поблизости находится кто-то еще, появившийся точно в тот момент, когда она погружалась в сон. Возникло ощущение, что рядом с ней трепещет некая зловещая тень, Перле даже показалось, что, соскальзывая в сон, она ее видела – тень дышала возле нее, тень ее слушала. А теперь Перла внезапно проснулась, выпучила глаза и смогла наконец разглядеть череп на прикроватной тумбочке, самый настоящий череп.

– Пресвятая Дева! – вскрикнула она. Череп смотрел прямо ей в лицо. От ужаса она мгновенно протрезвела, одним рывком сев на кровати; ну да, точно, чей-то череп: мертвец, стопроцентный мертвец, о господи; это что, комната магистрата? Нет, невозможно. Но кто же спит в этой кровати? Которая из сестер Кайседо? Спать рядом с черепом может только совсем ненормальная.

И тогда Перла, спотыкаясь, вышла из комнаты, пошатываясь, но настолько проворно, насколько это было в ее силах, чтобы сон не сморил ее в этой каморке с ведьмами, кошками и черепахами. Она побрела по коридору, протянув руки к свету широко, как крылья мельницы: впереди были распахнуты настежь двери на балкон, словно ждавший ее с распростертыми объятиями, тот самый балкон, украшенный розами, нардами и туберозами, с облаками целлофана на стенах, похожий на волшебный дворец в дымке.

Опершись о решетку балкона, Перла жадно втягивала в грудь холодный вечерний воздух. Снизу, из палисадника, поднимались пьянящие запахи душистых трав, навевая на нее сон. Различив шевеление листьев на деревьях внизу, она подумала: «Я – живая».

Ночной ветерок, волна за волной, обволакивал ее дурманящими ароматами, и, опустив голову на скрещенные руки, она замерла; с улицы доносились обычные звуки, весьма успокоительные: шаги и голоса соседей, рев двигателя – кто-то завел машину; где то за спиной слышались приглушенные, но вполне отчетливые отголоски вечеринки в саду – мелодия «Тропического оркестра», баюкающий ритм кубинских барабанов; она туда еще вернется, как только станет чуточку лучше; «рюмка водки точно меня оживит».

Прижавшись всем телом к ограде балкона, Перла Тобон уснула стоя.

6

Кузен Цезарь Сантакрус так и не смог оправиться от прерванного коитуса со служанкой. Он бродил в толпе гостей и искал ее, словно сиротка. Он не мог выкинуть Ирис из головы, а тело его было наизготовку: острый кинжал в печени, интимнейшая любовная лихорадка, и ее требовалось срочно удовлетворить, иначе все может закончиться гораздо хуже. Он не захотел обедать в доме, в столовой, не желал наслаждаться обществом семьи, его не волновали ни тетушка Альма, ни его собственные дети – а где они вообще? а ему-то какая разница? – он, как одержимый, вихрем носился сквозь праздничную толпу, из одного конца сада в другой и обратно: во что бы то ни стало он должен найти Ирис, в противном случае он просто лопнет. Какого черта он вообще завалил ее в библиотеке? Стал теперь жертвой самого себя.

Но Ирис нигде не было, даже в кухне.

Из кухни он снова вышел в сад, изнывая от нетерпения, словно на иголках, горя желанием пнуть кого-нибудь в задницу. В окружении множества тел его вдруг будто парализовало. Острая боль пронзила иглой: еще одна минута – и он, потеряв над собой контроль, бросится на ту чернокожую в белом, что извивается змеей, – что же делать? Да будь он проклят, этот мир без Ирис! Цезарь принялся думать о том, нельзя ли ее кем-нибудь заменить, но кем? официанткой? Первая из попавшихся ему на глаза вполне подошла бы, но – а вдруг станет кричать? А может, жена? В конце-то концов, она его собственность. А, ну да, он вспомнил, что где-то здесь видел Перлу несколько часов назад, случайно наткнулся на нее: сидела за столиком в окружении трех мужчин и пила с ними, в чем не было ничего из ряда вон выходящего – в отличной осаде, смазливая сучка, ничему никогда не научится. Цезарь пересчитал мужчин, распознал их и взял на заметку. Взять на заметку – это для него имело особое значение. Разумеется, не для того, чтобы вырвать супругу из рук претендентов, но все-таки он намотал на ус, кто развлекал его жену.

Сама по себе Перла его уже не трогала, она была врагом; завести с ней детей вообще было ошибкой. Зачем далеко ходить – разве не она помешала ему со служанкой? К тому же обозвала кишкой с салом.

Нужно поискать Тину, свояченицу, сдался он, с Тиной Тобон он давно, уже несколько лет назад, нашел общий язык: она стала его жилеткой, в которую можно поплакаться, – но где же ты дышишь? где прячешься? почему тебя нет, когда ты нужна, карлица жизни моей? Он продолжал обшаривать взглядом горизонт танцующих пар, причудливо освещенных фонариками; Альма Сантакрус распорядилась развесить на деревьях лампочки разных цветов: каждая часть сада купалась в цветном тумане, казавшемся Цезарю черным. Его примитивные, оставшиеся неудовлетворенными желания окрасили все вокруг в траурный цвет. Он не сможет вернуть власть над собой, если не соединится любовными узами с Ирис. То, что с ним творится, это болезнь, сказал ему врач, так что ничего не остается, кроме как прибегнуть к лекарству – воздержание, сила воли. Существует только одно лекарство, подумал Цезарь, и это – самка подо мной, потеющая между ног.

Тина – это выход: та самая, неизменно готовая на все Тина Тобон, которая понимала и знала его вдоль и поперек. По виду так просто монашка, но при этом настоящая бестия в любви: робкое личико преобразуется в кричащий поцелуй, а тело ее раскрывается так, будто намерено его поглотить; однажды она его даже напугала – во время полового акта, казалось, готова была убиться сама и убить его. Если подумать, то лучше бы ему наделать детишек с Тиной – преданной, идеальной, огненной. Совсем не такой, как эта сучка-гарпия, желающая ему смерти.

В этот миг в спину его, как дуло пистолета, уткнулся чей-то палец – это была возникшая как из-под земли Тина.

– Тина, наконец-то, – выдохнул Цезарь. – Куда это ты запропастилась?

– А я за тобой несколько часов уже наблюдаю. Так что можешь не говорить, что ты меня искал.

– Да тебя я искал, кого же еще?

Она взглянула ему в глаза.

– На этот раз поверю, – сказала она.

– Давай пойдем, куда следует, – заторопил ее Цезарь.

– А куда следует? – спросила она.

Какая метаморфоза, какой голос – да кто бы надеялся обнаружить нечто подобное в столь миниатюрной и щуплой фигурке? В этой клетчатой юбке ниже колен, в этом шелковом галстуке, да, кто бы мог такое подумать? Ее решительный ответ его успокоил. Воистину Тина – его спасение.

Сперва оба они, обнявшись, побежали танцевать и уже там, в окружении летающих тел, попытались бросить вызов приличиям и совокупиться в вертикальной позиции, однако пятна света, словно обезумевший прожектор, то отдаляясь от них, то возвращаясь, являли их миру – риск был чрезмерным. Свое намерение им едва не удалось осуществить в укромном закутке коридора по пути в кухню, вроде маленького храма, за статуей Младенца Иисуса размером с десятилетнего ребенка, в пышном одеянии из покрывал и золотой парчи, однако туда к ним немедленно сунулось разрумянившееся счастливое личико особы по прозвищу Курица. Тогда Тина Тобон, образец хладнокровия, предложила Цезарю подняться в любую спальню этого дома – так будет лучше, сказала она. Цезарь согласился, но все же, не вытерпев, осуществил попытку настоять на своем в ближайшем углу, посадив Тину себе на колени, однако, едва они разошлись и, вообразив себя в полной безопасности, приступили к процессу, перед ними вырос официант с вопросом, что они предпочитают, шампанское или ром. Так что из сада они наконец удалились, чуть не со всех ног, однако радость Цезаря испарилась, как только он увидел, как из дома выходят трое мужчин, причем двое ведут третьего под руки, будто поддерживая. Все трое, вдрызг пьяные, остановились в непосредственной от него близости; это были те самые типы, что крутились вокруг Перлы, – куда они ее подевали? – наверняка попользовались ею; нет, ему необходимо найти Перлу, он только взглянет на нее и тут же поймет, что произошло: было или не было? И пусть эти птахи столкнутся с последствиями – он никому не позволит выставлять себя на посмешище, не позволит щекотать себе яйца.

Всех троих он знает.

Этот лысый – разве не встречал он этого типа, что прикидывается фокусником, на ярмарке, битком набитой шлюхами? Да что он вообще делает здесь, в доме магистрата? Нет, поглядите только, каких дружков завел себе Начо Кайседо, этот фокусник просто пошляк, скользкий тип, гадина. Велогонщик Райо – шут, учителишка в школе, где Начо Кайседо проводит свои «мероприятия»; но вот университетский преподаватель Зулу – крупная рыба… этот светоч разума студентка обвинила в изнасиловании; и магистрат Кайседо спас его от гильотины; какого же полета птицы! «Я должен был заняться Перлой, едва увидев ее в подобной компании; нужно сию же минуту ее найти, посмотреть на нее и выяснить, было оно или же не было».

Наконец вместе с Тиной он вошел в дом.

Желание уже не было столь острым.

Он позабыл об Ирис, позабыл о Тине, теперь для него не существовало ничего, кроме Перлы: этой давалки, которой следует преподать урок, как необъезженной кобылке, в чьи бока следует вонзить шпоры, кому нужно показать, кто сидит в седле, кто сверху, а кто внизу, кто хлещет хлыстом, а кто эти удары получает.

7

Поднимаясь по лестнице, Тина Тобон позволила себе такую бестактность, как обвить его сзади руками и подтянуться вверх.

– Поцелуй меня, – потребовала она.

– Погоди, – ответил Цезарь, вырываясь из ее рук, – и держи рот на замке.

На верхнем этаже не слышалось ни звука, за выстроившимися в ряд дверями никого не было. Полумрак, затопивший гостиную, вытекал в главный коридор, ведущий к балкону. Цезарь издалека узнал фигурку, что прислонилась к ограде, узнал этот нимб вокруг головы жены, как будто погруженной в созерцание. Осторожно, на цыпочках, он двинулся к балкону, но на полдороге остановился. Да она ведь спит, подумал он; не впервой ему видеть, как эта шлюха дрыхнет стоя.

Цезарь и Тина оказались в маленькой комнатке перед балконом, расположенной рядом с комнатой Уриэлы; здесь стояли два мягких кресла и журнальный столик с вазой фруктов. Цезарь уселся в одно кресло, Тина в другое, и оба, не издав ни звука, замерли, наблюдая за стоящей на балконе фигурой. Внезапно испугавшись, Тина вдруг отвела взгляд: что-то должно было произойти. И вот Цезарь встает с кресла и делает три шага к балкону, вытянув руки к Перле, но и только. После чего он вернулся к Тине: посадил ее себе на колени и стал целовать. И вдруг словно застыл – голова на груди Тины, ухо у ее сердца, словно слушает его стук. На коже обоих проступает холодный пот. Цезарь, чувствуя, что его распирает желание, то ли сказал вслух, то ли подумал: «Вот бы она полетела вниз головой и… прощай, сучка, – схватил бы ее за ноги, поднял повыше, заставил посмотреть вниз, в пустоту, и отпустил бы, черт ее подери, пусть себе шею сломает». В эту секунду Тина начала его целовать, но он отстранился и уставился ей в глаза. А сам облизывал себе губы, кусал их. Тина вздрогнула, Цезарь же снова пошел к Перле, на этот раз – решительно. Лицо застыло в немо хохочущей маске; он ступал медленно, но точно выверяя каждый шаг; обхватив жену за талию своими ручищами, он поднял и швырнул ее за ограду вниз головой. Как раз в этот момент, словно по мановению волшебной палочки, послышался дружный рев гостей, которые приветствовали начало кумбии. Цезарь вернулся к креслу, глядя на свои руки с некоторым удивлением, как будто они ему не принадлежали; и вот он смотрел на эти дрожащие, чужие, не свои руки. «Это не одно и то же – сделать такое с матерью своих детей или с кем-то еще», – ворочал он в голове мысль, словно оправдываясь. После чего опустился рядом с Тиной, все это время просидевшей с повернутым набок, в черноту лицом: присутствовать при подобной сцене она не желала. Цезарь обмяк и обливался потом, не в силах посмотреть вниз, своими глазами увидеть последствия содеянного, вместо этого он пошел назад, к креслам и Тине, чтобы она вернула его к жизни, чтобы спасла от этого ужаса. Однако Тина глядела в сторону и ничего не видела. «Если подумать, – размышлял Цезарь, то это даже хорошо, что Тина на меня не смотрела, да и мне лучше не выглядывать с балкона, потому что, не ровен час, кто-нибудь возьмет да и узнает меня. Каким же я оказался скотом», – выдохнул он наконец и, как маленький мальчик, повесил голову, ощутив подступившие слезы. Но в этот момент он услышал некое подобие стона: это была Тина Тобон, она его целовала, сев на него верхом, тиская и сжимая – и откуда только силы брались? – и вот она уже расстегивает ему ширинку.

– Слушай, – говорит ей Цезарь, – а ты разве ей не сестра?

– Я – больше, чем сестра, – выдыхает она, – я – твоя, – и находит то, что искала, и уговаривает, а ее клетчатая юбочка задрана уже чуть не до пояса, расстегнутые пуговки на блузке открывают доступ к обезумевшим грудям, ее шелковый галстук болтается на спине поводком диковинного животного, и оба они яростно совокупляются, еще и еще раз, до крика, их пот перемешивается, оба не сводят друг с друга глаз, словно из них вот-вот вырвется одинаково безумный хохот.

Закончив, Цезарь освободился от тела Тины, одним прыжком поднялся на ноги и объявил ей с высоты своего роста:

– Уходим. Нужно быть там, где нас смогут увидеть.

8

– Что делать, Самбранито, сходите, посмотрите, так ли это, возьмите хлопоты на себя. Если во дворе и в самом деле сдохла собака, сделайте то, что велит сеньора; у меня нет времени на похороны, дай бог всех этих танцоров накормить. Заройте этого пса и идите спать.

Хуана Колима, обтерев о фартук руки, повернулась к Самбранито, продолжавшему сверлить ее раздраженным взглядом. Он как раз говорил Хуане, что идет спать, когда с известием о дохлой собаке примчались мальчишки. Повезло еще, что пока не стемнело, подумал Самбранито, если вдруг и вправду придется хоронить пса.

Мальчишки облепили его со всех сторон, с нетерпением ожидая его решения.

– Сходите во двор с ребятами, – повторила Хуана, – сеньора шутить не любит. Если уж она велела зарыть собаку, то это – чистая правда, не выдумки. А потом пойдете спать.

– Никакие это не выдумки, – загудел рой мальчишек. – А еще она велела нам помочь выкопать яму.

И Самбранито двинулся из кухни в сопровождении громких криков, не сводимых с него взглядов и множества рук, непременно желавших к нему прикоснуться. Самбранито снова подумал о том, что, хвала Господу, еще не стемнело.

– Вам понадобится лопата, – заявил ему старший из Цезарей. – Тетя Альма сказала закопать пса на шесть метров под землей.

Ну да, разумеется, подумал Самбранито, лучше б сказала – на шесть метров под цементом.

А мальчишкам ответил:

– Сперва поглядим.

Самбранито был уже далеко не таким, как прежде, что сам он хорошо понимал: знал о своей все нараставшей лени, о том, что у него болят коленные суставы, болят пальцы на ногах, болит и здесь и там, что любое поручение он теперь выполнял неохотно, что давно утратил и сосредоточенность, и точность, а на днях магистрат заявил ему: «Если у вас, Самбранито, есть желание выйти на пенсию, так вы только скажите: я буду платить вам, как и раньше, каждый месяц, а вы сможете уехать к себе в деревню, купите там домик с палисадником и гамаком, будете спать, когда захочется, и уже не нужно будет на нас работать». И речь об этом зашла исключительно потому, что в тот день он уснул за обедом, уронив голову на стол рядышком с тарелкой. Самбранито тогда перепугался и попросил прощения, объяснил, что прошлой ночью плохо спал. Возраст свой он тщательно скрывал: ему было уже под восемьдесят, но все думали, что пошел седьмой десяток; он и сам провозглашал это каждый год: мне пошел седьмой десяток, на пенсию пока не собираюсь. На самом же деле он с трудом просыпался. Для него счастье заключалось в том, чтобы засыпать, едва проснувшись, а верхом блаженства – чтобы дали ему спать все время, до самой смерти.

В этом большом доме у него имелась своя комната с окном, выходившим в задний дворик, за кухней, по соседству с той, где спали Ирис и Хуана, и оба эти помещения были довольно большими, с отдельными входами, своего рода квартирки, каждая с туалетом и телевизором. Магистрат взял его на службу много-много лет назад; когда-то Самбранито служил обычным курьером в министерстве юстиции, но его вынудили уволиться, обвинив в краже кольца с изумрудом, оставленным секретаршей министра на рабочем столе. У него не было жены. Не было детей. Не было друзей. И он состарился.

Когда-то он блистал своей эффективностью. Магистрату такой работник пришелся как нельзя кстати: Самбранито знал толк в электричестве, разбирался в сантехнике, служил автомехаником и плотником, был мастером на все руки, самоделкиным-универсалом, он мог отремонтировать все, что бы ни сломалось: движок автомобиля, соковыжималку, стиральную машину, сушилку, радиоприемник; он чинил протекавшую крышу, красил стены и до зеркального блеска надраивал обувь для всей семьи; самой большой недавней его утратой стало то, что он с прежней ловкостью уже не мог водить «мерседес»: то и дело крутил руль не туда, куда нужно, путал передачи и давил на тормоза по малейшему поводу. По этой причине его освободили от вождения в темное время суток; в роли водителя его заменили старшие дочери магистрата, а Самбранито получил разрешение спать.

Детей он не любил.

В окружении детей он бороздил океан тел; музыка «Угрюм-бэнда» поражала безумным натиском. Самбранито шел заткнув пальцами уши. Только когда он добрался до высоких кованых ворот, отделявших сад от двора, ему пришла в голову мысль о возможности войти туда одному; однако тяжелую калитку он уже толкнул, не сумев воспрепятствовать мальчишкам, забежавшим во двор впереди него; он последовал за ними, захлопнув за собой калитку с такой силой, что звякнули все цепи и замки; эти ворота призваны были защитить дом от грабителей, ведь двор практически не охранялся; ну хорошо, там собаки, и что с того? Ограда по периметру двора, отделявшая его от улицы, особой высотой не отличалась; высокой была как раз та стена, что отделяла двор от сада: кованые ворота в этой стене хорошо бы смотрелись и в церковной ограде, и каждый вечер Хуана, в чьем полном распоряжении находились все ключи, замыкала ворота на два висячих замка. В связи с этим Самбранито чувствовал себя глубоко оскорбленным: не он владел ключами, к тому же ему не позволили отделаться от мальчишек и выполнить поручение одному.

В спускающихся сумерках просторный двор показался ему настоящим оазисом. Самбранито страшно захотелось остаться одному: вот бы прилечь под магнолией на травку и уснуть. Но именно там, у магнолии, в каменной неподвижности, понурив голову, застыла белая мулица Цезаря.

Самбранито прошелся по двору. Заметил разломанные собачьи будки и раздавленную птичью клетку, где комочком перьев валялся один из двух попугаев. Свернувшись в клубок, лежал на земле огромный сенбернар – сдох? или без сознания? Его окружили мальчишки; Самбранито двинулся к ним, только когда увидел, что алтарь Непорочной Девы де ла Плайя разбит вдребезги, сама Дева раскололась на несколько кусков, а ее святая голова раздавлена. Разинув рот, он перекрестился; Самбранито все больше изумлялся: его взгляд остановился на перевернутых кошачьих лотках с рассыпанным мокрым песком и пометом, на дальнем плане он заметил сломанный теннисный стол, да и вообще все обширное пространство двора выглядело так, как будто по нему прошелся смертоносный смерч, однако что именно здесь случилось, он все еще не понимал. Над трупом собаки он стоял один – дети побежали к стене, отделявшей двор от сада: над ней, вдалеке, порхал говорящий попугай Роберто, внимательно наблюдая за людьми. «Страна, страна, страна», – кричали ему мальчики: они хорошо знали о чудесных способностях этой птицы и старались ее разговорить, но попугай твердо решил хранить молчание. Самбранито опустился на колени, чтобы осмотреть тело собаки. Кстати, а где остальные? Еще две собаки обнаружились в дальнем углу: они лежали, но не спали и оттуда, не шевелясь и даже не маша хвостами в знак приветствия, следили за Самбранито.

– Эй, что это с вами такое, пупсики? – крикнул им Самбранито, не сходя с места, будто ожидал, что собаки отзовутся и поведают ему о том, что же с ними приключилось.

И тут он заметил огромное пятно подсохшей крови на бетонной дорожке.

Он внимательнее присмотрелся к мертвой рыжей собаке, узнал родинку на нижней губе. «Фемио», – сказал он себе и принялся с горя чесать в затылке. Этого пса Самбранито любил, он любил всех этих псов, ведь он лично занимался ими с тех самых пор, когда те были еще щенками: каждое утро выводил их на прогулку, гордился ими, ведь не так-то просто гулять с тремя сенбернарами сразу да еще добиться, чтобы они тебя слушались. Так что же здесь случилось? «Его укокошила та чертова мулица», – простонал он, обо всем наконец догадавшись, с ужасом и восхищением поглядывая на стоявшую в отдалении скотину – голова опущена, застыла возле магнолии, словно каменная, вроде как пристыженная; уши касаются ствола дерева, а на длинной шее ни намека на упряжь. «Она не на привязи, – огорчился Самбранито, – эта голубушка гуляет себе на свободе. Но с чего это ей взбрело лягать Фемио?»

Между тем дети уже обнаружили склад садовых инструментов, откуда повытаскивали кирки и лопаты и теперь ожидали дальнейших распоряжений; другие, кого не так интересовали похороны собаки, выстроились в очередь к скрипучим качелям или собирали камни, чтобы кидаться ими в Роберто, который упорно отказывался говорить, зато летал туда и сюда над стеной; нашлись и такие, кто стал бегать кругами вокруг растревоженной мулицы, а та топталась, поворачивалась вокруг себя и, выпучив глаза, ревела; колокольчики звенели, подковы отчаянно звякали.

– Оставьте в покое мула! – крикнул детям Самбранито, и ребятишки сразу отошли от животного подальше, испугавшись старика, запустившего пятерню в затылок: в его голосе сквозило предупреждение и слышались нотки ужаса. Дело в том, что Самбранито также кое-что понимал в мулах и лошадях: когда-то он целый год проработал в конюшнях «Ипподрома Течо».

– Мулицу нужно привязать, и чем раньше, тем лучше, – подумал он вслух. – Почему ее не привязали?

Он подошел к мулице и принялся осматривать упряжь; под седлом нашлась веревка, и когда он уже завязывал на ней скользящий узел, вдруг раздался истошный крик попугая – это кто-то из мальчишек попал-таки в него камнем; попугай залетал кругами, а мулица подняла голову с налитыми кровью глазами.

– Что это вы сделали с попугаем, проклятые? – завопил Самбранито, запутавшись с узлом. – Зачем в него камнями швыряетесь?

Дети молча сбились в кучку, не сводя глаз с ругавшего их старика: он сказал «проклятые», он произнес дурное слово. Это были мальчики и девочки самых разных возрастов, разодетые по-праздничному, все такие из себя херувимчики; десятилетний Цезитар был самым старшим и казался самым разумным.

– Уведи своих приятелей в сад, – обратился к нему старик с отчаянной просьбой, – там скоро будут клоуны, потом куклы.

Однако мальчик не сдвинулся с места. У него в руках была лопата, выше его ростом.

– А что, пса хоронить не будем? – спросил он.

– Сначала привяжу мула, – сказал старик.

«Все равно, все равно», – в первый раз прокричал Роберто с верхушки магнолии; дети разом расхохотались, а мулица то ли фыркнула, то ли ржанула и в страхе снова принялась топтаться на месте, кружась вокруг своей оси.

– Да оставьте ж вы этого мула в покое! – крикнул Самбранито.

Дети удивились этому распоряжению: ни один из них к мулице не приставал. Покончив со скользящим узлом, Самбранито с осторожностью знатока приблизился к мулице. Дети, которым наскучило слушать, что им делать и чего не делать, побежали к ограде, отделявшей двор от улицы, с намерением залезть на нее, выстроив лестницу из собственных рук и спин.

– Коль скоро вам приспичило на улицу, так идите через калитку! – прокричал им вслед Самбранито, подумав про себя: вот ведь маленькие сукины дети.

Пара мальчишек на ограду уже залезли и праздновали это достижение, балансируя наверху. Ограда была невысокой, меньше двух метров, и выходила на улицу. Самбранито чесал в затылке.

– Слезайте оттуда, – закричал он, – или я сейчас приведу ваших родителей, пусть задницы вам ремнем надерут.

Двое первопроходцев тут же спрыгнули вниз. Самбранито подошел к мулице, осторожно накрыл ей ноздри тыльной стороной руки, чтобы познакомить животное со своим запахом, и стал гладить ее по шее, усмирять.

– Тише, тише, красавица, – заговорил он нараспев, – успокойся, моя хорошая, успокойся, девочка, тише, тише.

Самбранито отлично понимал, что мулица уже на грани. Он увидел это в ее красных, залитых слезами глазах; отчаяние ее было столь велико, что ему казалось, он слышит, как она просит его взглядом: «Вытащи меня отсюда». Она умоляла о помощи.

Водя своей многоопытной рукой по ее потной шее, он раздумывал о том, что же теперь делать с дохлой собакой.

– Похоронить пса на месте я не могу, – заговорил он вслух, словно беседуя с мулицей, – здесь все залито цементом; мне и в шесть лет не выкопать яму глубиной в шесть метров, это скорее работа для Лусио. А где сейчас Лусио? Что с ним сталось? Хорошо бы положить пса в мешок и зашвырнуть этот мешок в речку Богота, куда все нормальные люди и выбрасывают своих собак; а я – нет, собак я хоронить не возьмусь, в том числе и добряка Фемио; бедняга Фемио, – кто ж его просил облаивать эту мулицу, эту красавицу? Так что же это с тобой приключилося, моя хорошая? Тебя раздразнили, да? Что, не скажешь?

Дети зачарованно его слушали.

Попытки догадаться, что же здесь все-таки произошло, ни к чему Самбранито не привели, и он собирался накинуть заготовленное лассо на шею мулицы, когда Роберто, к безмерной радости ребятишек, вновь продемонстрировал свои фокусы. «Ай, страна, страна, страна!» – прокричал он, и мулица дернулась, так и подскочила, в еще большем раздражении, чем прежде, и потрусила к детям, громко хлопавшим в ладоши.

– Вон оттуда к чертовой матери! – взревел Самбранито, тоже пустившись вскачь бок о бок с мулицей.

Оставшиеся в живых сенбернары в дальнем углу двора заскулили, сжавшись от ужаса; они даже уже не лаяли, а подвывали дурными голосами, не предвещавшими ничего хорошего, подпевая Самбранито, трусившему рядом с мулицей по всему двору: «Тише, тише, моя красавица». Оба остановились в самом центре двора, возле обломков алтаря; там старику вроде бы удалось еще раз успокоить мулицу: он положил руку ей на спину, прижался головой к ее шее, чтобы утихомирить, и ему удалось наконец набросить ей на шею лассо. Однако как рок, вынесший приговор, над ними, задев уши мулицы, пролетел Роберто с криком «Страна, страна!».

– Ах ты сукин сын! – воскликнул Самбранито. Теперь-то он догадался, кто именно вывел из себя Роситу, но было уже слишком поздно: торопясь успокоить мулицу, его рука, которая поглаживала животное по спине, случайно легла на рану, на то самое место на теле Роситы, куда вцепились зубы Фемио, – вот туда-то он и хлопнул, причем как раз в тот момент, когда попугай снова пошел на них в пике, горланя: «Все равно, все равно!» Мулица инстинктивно крутанулась, подняла задние ноги и лягнула Самбранито в грудь; старик осел на руины алтаря, привалившись к пьедесталу.

Для ребятни это событие обернулось началом смертельно опасной игры, которая всем страшно понравилась: они принялись бегать вокруг мулицы, крича и хохоча, причем некоторые удары копытом едва не задевали мальчишечьи головы; но дети спаслись, потому что были детьми. Попугай в этом действе уже не участвовал: в небе границ нет, и он перелетел в сад. Теперь Росита стояла в центре двора, колотя передними копытами в цементный пол, а ребята водили вокруг нее хоровод. Вдруг Росита сорвалась с места и, к невероятному изумлению малышни, вскачь пустилась к ограде, отделявшей двор от улицы. Мальчишки проследили взглядом за тем, как она прыгнула и перелетела над оградой, а потом уже только слушали, как цокают по асфальту ее копыта, как убегает она со всех ног по улице, как удирает она из этого дома, как будто из дома удирали они. От радостного вопля взыграла кровь: видали, как она прыгнула? Ну да, выше попугая взлетела! И только потом догадались они взглянуть на старика, который сидел на руинах спиной к пьедесталу. Всем показалось, что он спит.