Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Лежа неподвижно, сложив руки на животе, – «что ты мне дала, проклятая Хуана, что ты мне подсыпала? на чем сделала соус, на своей крови, что ли? вот увидишь, я оправлюсь», – дядюшка Хесус растекался, он чувствовал, как что-то или кто-то топчется у него во внутренностях, он плакал, – «невозможно будет отомстить за себя, наверняка так и есть, меня отравили», – и вдруг во тьме в ужасающем молчании он услышал голос, молящий о помощи; «помогите мне, – взывал голос, реальный, физический голос, который пробивался из сундука в углу гостиной, – помогите же мне, бога ради», и дядюшка Хесус широко открыл огромный рот, чтобы глотнуть воздуха, но перед ним, над ним, трепеща, как будто бы на ветру, плавал один только пламенный глаз. Ему казалось, что крик – это голос глаза и что тот его душит.

8

Как раз в тот момент, когда сеньора Альма вышла в сад, «Угрюм-бэнд» позволил себе небольшой перерыв на выпивку. Музыку сменил нескончаемый гул голосов. Крики и взрывы хохота следовали за сеньорой по пятам, будто ей в наказание. Придя в крайнее изумление, она остановилась и, моргая, стала оглядываться по сторонам: ее оскорбляли сменяющие цвет фонарики – ее же собственный выбор. Она поймала проходившего мимо официанта:

– Ты кто?

– Мануэль.

– А я – хозяйка этого дома, Мануэль. Слушай меня внимательно: разыщи Сесилито, знаешь, кто такой Сесилито? – это главный музыкант, он в черной шляпе, с острой черной бородкой, да и одет во все черное. Ну так вот, пойди к нему и передай, чтоб больше не играли. Скажи, что праздник закончился. Скажи, что это распоряжение Альмы Сантакрус, его крестной матери. А если он тебе не поверит, скажи, пускай сам меня найдет, и я ему сама повторю – собственной рукой влеплю ему подзатыльник. Точно этими словами и скажи, тогда он поверит.

Официант, в руках которого был поднос с до краев налитыми водкой рюмками, уставился на нее в полном недоумении: это что, шутка? – сегодня ему уже пришлось натерпеться от бесчисленного количества напившихся в стельку сеньор.

Альма Сантакрус пошла своей дорогой и через пару шагов нос к носу столкнулась со своей младшей дочерью на пару с этой поспешившей вырасти девочкой, у которой от выпитого глаза разбегались по сторонам. У каждой в руке было по огромному бокалу с вином.

– Уриэла, ты останешься здесь, – велела ей мать. – Точнее говоря, пойдешь со мной. А ты ведь дочка Кристо Марии Веласко? – обратилась она к Марианите, окинув ее взглядом с головы до ног. – А с виду как будто и не скажешь. Да у тебя, дорогуша, в каждом глазу винище плещется и из носу брызжет – что, интересно, сказал бы твой отец? Или что сказал бы Христос, а впрочем, это одно и то же. Дай-ка мне этот бокал. Что, не дашь? Давай сюда. Вот так, умничка; послушная девочка. Я вроде как слышала, что твой отец по всему дому тебя кличет. Домой собрался. И правильно делает, потому как праздник уже кончился, и не только для вас – для всех. Всего хорошего.

Альма Сантакрус отобрала бокал и у Уриэлы, после чего зашвырнула оба бокала в кадку с розами. Послышался звон разбитого стекла.

– Переживу, если бедные розы погибнут, лишь бы вы больше не пили, – объяснила сеньора. – Совсем разум потеряли, что ли? Да вами ж теперь первый встречный проходимец может попользоваться.

Раненой ланью Марианита понеслась в столовую, не решившись даже на самое сухое прощание с Уриэлой.

– Иди сюда, У, – нетерпеливо произнесла Альма. Нужно найти Сесилито и сказать ему, что все, конец. Я уже послала к нему одного парня передать распоряжение, но я ему не доверяю: судя по физиономии, он дурак дураком, так что вряд ли справится. Поэтому ты сама скажешь Сесилито, чтобы он срочно завязывал со своими кумбиями, которые ставят весь мир вверх тормашками. Но нет, погоди, не сейчас. Пока ступай ка со мной. Сходим в кухню. А потом ты снимешь трубку и вызовешь полицию.

– Полицию?

– А кого еще? Отец твой все не возвращается – неужели никто еще не дотумкал? Черт подери, с ним что-то случилось, точно тебе говорю.

– Тогда я побегу звонить, – загорелась Уриэла; на самом деле ей хотелось попрощаться с Марианитой.

– Нет. Сперва пойдешь со мной в кухню, вдруг ты мне понадобишься.

Только в этот момент Уриэла уловила признаки чрезвычайного волнения, охватившего мать. Ей бесчисленное количество раз приходилось видеть мать не в себе, но в таком состоянии – еще никогда.

– Полиция, – бормотала себе под нос мать, пылая праведным гневом. – Полиция. Эти сукины дети разве когда-нибудь явятся вовремя, когда у тебя в них нужда? А дело-то к рассвету идет. Полицейские наверняка дрыхнут, наклюкавшись. Но звонить им все-таки надо, иначе к кому ж нам вообще обращаться? Боже ты мой. С Начо что-то случилось, кто-то хочет его убить; Непорочная Дева, вечная заступница, спаси его и сохрани!

Последние слова она прокричала.

– Мама, – запротестовала Уриэла.

– А ты помолчи, – одернула ее мать, – с чего это тебе вздумалось напиться, как извозчику, на пару с этой засранкой? Да что это с тобой творится, Уриэла? Раньше времени с катушек слетела? Что касается того, как из ума выжить, – оставь это старикам, ты-то совсем еще девочка, я ж вчера еще тебе сисю давала, а теперь ты хочешь винище хлестать, как не в себя? Господи, какая же тоска; а где другие дочки, Богом посланные? Может, валяются сейчас под каким-нибудь столом, ноги расставив, – о, нет, даже думать об этом не хочу, нет, не сейчас.

И, как сомнамбула, упорно пошла вперед, продираясь сквозь толпу.

Так добрались они до кухни. Там была только Хуана – сидела за одним из столов, опустив голову на руки, и крепко спала. Сеньора Альма взяла со стола тарелку и с размаху грохнула ее об пол. Донья Хуана подпрыгнула, вскинув руки. Уриэла укоризненно покачала головой.

– Что это ты здесь дрыхнешь, когда должна быть как огурчик? – вопрошала сеньора Альма. – Праздник окончен, теперь можешь идти спать, старая ты перечница, я только пришла задать тебе один вопрос – но вот какой? Боже ты мой, из головы вылетело.

Тут она без сил упала на стул, тот самый, на котором чуть раньше сидела и плакала ее дочка Армения, и тоже расплакалась.

Хуана и Уриэла обступили ее с двух сторон.

– Накапаю-ка я вам валерьянки, чтоб вам спокойно спалось, – сказала Хуана.

– Никакой валерьянки, – сквозь рыдания ответила сеньора Альма, уронив голову на руки. – Подожди, пока я вспомню вопрос. Господи, о чем же я хотела тебя спросить? Всю ночь, словно горячий уголь в груди, жег меня этот вопрос, а теперь вот забыла и вспомнить никак не могу.

Хуана и Уриэла хранили молчание в гигантской кухне.

И тут «Угрюм-бэнд» вновь заиграл.

9

– Где сейчас монсеньор?

Хуана от удивления разинула рот.

– Где эти гребаные монахи? – возопила Альма.

– Сеньора, когда нас во второй раз тряхнуло, они пошли туда, где дети, молиться.

– А куда, говна-пирога, ты детей засунула?

– Они спят на втором этаже, в гостиной.

– Пойдем со мной, Уриэла, поможешь, если кричать придется.

Вот когда Уриэла поняла, что мать прекрасно знает секрет монсеньора и страдает от этого знания. И, следуя за ней сквозь сонмище теней, ужаснулась, потому что в данный момент мать ее воплощала собой чистое безумие.

– Так, где дети? – спросила она. – Что-то я так перенервничала, что успела позабыть.

– Наверху, в гостиной.

Мать решительным шагом пересекла сад, вошла в дом и побежала к винтовой лестнице.

– Идем, Уриэла, поможешь, если кричать придется.

Спотыкаясь, обе поднялись на второй этаж. Уриэла удивилась тому, что мать не открыла дверь гостиной, где спали дети, а очень осторожно прижалась ухом к щелке и, послушав, саркастически прошептала:

– Молятся, – и рукой поманила ее за собой, к своей комнате.

В эту комнату мать ворвалась вихрем, а Уриэла стояла и смотрела через открытую дверь, как она достает из прикроватной тумбочки револьвер, тот самый, которым отец ни разу в жизни не воспользовался – ни чтобы пугать воров, ни чтобы палить из него в рождественскую ночь, как делали другие отцы семейства.

– Ой, мама, – сказала Уриэла, – ты чего? Это лишнее.

Мать ничего не ответила. Она проверяла, заряжен ли револьвер. Это был «смит-вессон» тридцать второго калибра, настоящая реликвия с перламутровой рукояткой и выгравированным на дуле цветочным узором. Патронов в нем не было. Сеньора Альма вынула патроны из маленького тканевого мешочка и недрогнувшей рукой принялась заряжать револьвер, сунув мешочек с оставшимися патронами в ложбинку между грудей; не на шутку испугавшаяся Уриэла внимательно следила за каждым движением матери. Ее мучил вопрос: не лучше ли немедленно броситься на поиски Франции или всех сестер разом, чтобы общими усилиями остановить мать. Но вот хватит ли ей времени собрать их раньше, чем случится трагедия?

В отличие от своего мужа, сеньора Альма в оружии кое-что смыслила. Она почти с пеленок скакала по горам и лесам Сан-Лоренсо вместе с братьями, когда те отправлялись на охоту. В один прекрасный день, когда Альма была уже девицей на выданье, Баррунто не захотел брать ее с собой и стал подкалывать, даже издеваться: его злило, что Альма умеет стрелять и носит брюки. «Не похожа ты на женщину», – заявил он.

«Но я – женщина», – ответила ему Альма и в ту же секунду доказала это, заехав Баррунто кулаком в нос. С того дня братьям никогда не приходило в голову над ней смеяться. В день достопамятного удара кулаком в нос Альма подстрелила ягуара, который несколько месяцев разбойничал в загонах Сан-Лоренсо. Залепила хищнику пулю в лоб. Это был незабываемый для нее день.

И как раз потому, что мать знала толк в оружии, Уриэле ужасно захотелось просить о помощи. Но было поздно: Альма уже мчалась в гостиную, где спят дети. Уриэла со всех ног бросилась за ней; она задумала заключить мать в объятия и удержать ее, но, судя по всему, мать бегала гораздо быстрее ее самой: как выпущенная из лука стрела, она пролетела темный коридор в направлении гостиной, держа перед собой блистающий револьвер. Мать одним махом распахнула дверь, зажгла свет. Посреди множества спящих детей стояли коленопреклоненные монсеньор Идальго и его молодой секретарь, будто молились: ладони сложены вместе, глаза возведены к небесам.

– Альма! – удивленно воскликнул монсеньор жалобным голосом. – Мы всего лишь молимся.

– Ага, – сказала она. – Молитесь в потемках.

И принялась стрелять.

Она палила направо и налево, но Уриэла с облегчением отметила про себя, что только в потолок и по стенам, все-таки мать не сошла с ума. И так она палила и палила, не обращая внимания на крики детей; «или дети вовсе и не кричат? – спросила себя Уриэла, – все это похоже на сон; может, это я сама кричу – во сне?» На самом деле кричали исключительно монсеньор и секретарь: они подскочили, как на пружинах, и, накрыв головы руками, взывали к Господу Богу. Из детей же никто не проснулся – таким крепким и глубоким был их сон.

– Мама, – умоляла Уриэла, – что ты творишь?

Мимо нее двумя стрелами пронеслись черные силуэты священников. Пристыженные, они спасались бегством.

Конец вечеринке, подумала Уриэла. Как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с ней оказалась Марианита, – она была готова хоть плакать, хоть смеяться, но только вместе с ней.

Часть девятая

1

Как только Начо Кайседо оказался прижат к двери часовни, послышался голос Четверонога, в котором вроде как слышались даже нотки сочувствия:

– Спекся, сеньор. Вот не позволили вы нам сбить с себя спесь по-хорошему. Придется сбивать ее по-плохому. – И, почесывая в затылке, стал изучать дверь часовни, будто серьезную проблему решал.

– Позовите команданте, – выдавил из себя мольбу магистрат. – Нет у меня никакой спеси. – Подняв руку к окровавленному рту, кончиком языка он щупал шатающийся зуб.

Клещ и Красотка тоже как будто растрогались. Глядели жалостливо, словно хотели спросить: «Больно?» Наконец магистрат почувствовал, что зуб выпал. Он-то думал, что выплевывание зубов – киношная выдумка. Но, отвлекшись на это, он не заметил, что Четвероног снял с двери засов, длинную и тяжелую железяку, поднял ее над головой, размахнулся и вдарил ему по затылку. Магистрат рухнул на пол.

– Полегче, козел, – заорал Клещ. – Нам велено сбить с него спесь, а не голову.

Несмотря на сделанное предостережение, Четвероног принялся пинать магистрата ногами. Пинал сильно и методично: по ребрам, в пах, по лодыжкам. Магистрат давно лишился чувств.

Красотка и Клещ глядели с восторгом.

– Погоди, пока он очнется, – посоветовал Клещ. – Зуб даю, так ты с него не спесь собьешь. Так ты его прикончишь.

Теперь удары ногой приходились по лицу. Кровь текла из ушей магистрата. Скулы его посинели, в тишине часовни удары звучали приглушенно и странно, напоминая стоны.

Вмешалась Красотка. Она пихнула Четверонога:

– Пойду за команданте. Ты арестанта того и гляди прикончишь.

В руках Четверонога все еще был засов, и он метнул его, словно копье, в груду падших святых. Попал Пресвятой Деве в щеку, но статуя и ухом не повела. Тяжелый засов загрохотал, прокатилось гулкое эхо. Четвероног приблизил нос вплотную к лицу Красотки.

– Больше не вздумай меня пихать. Здесь командую я.

Глаза его покраснели, изо рта несло сырым мясом. Красотка отшатнулась. Четвероног распахнул двери. Он собрался выходить, но сперва бросил взгляд на неподвижное, свернувшееся клубком тело магистрата.

– Этот еще наплачется, когда проснется, – буркнул он. – У него даже яйца ныть будут. Спесь я с него точно сбил, поглядим теперь, что решит команданте.

И вышел, насвистывая веселую песенку.

Клещ опустился на одно колено и заглянул магистрату в лицо.

– Похоже, он уже не очнется, – сказал он.

– Правда? – удивилась Красотка и тоже опустилась на колени возле окровавленного лица магистрата. – Нет, – уверенно проговорила она. – Он жив. Видно, что дышит, давай положим его на скамью, или, может, воды принести?

– Не вздумай. Это ответственность Четверонога. Как по мне, так этот докторишка уже кусок мяса. Если и жив еще, то помирает. Недолго осталось.

Красотка углядела на кирпичном полу зуб магистрата. Аккуратно взяла его кончиками пальцев и принялась рассматривать в свете электрической лампочки.

– Глянь, тут что-то вроде корешков. Хороший был зуб, белый и твердый, словно жемчужина.

– Ты хорошо сделала, защитив его от этого жеребца, – отозвался Клещ. – А то потом команданте с нас за него спросит. – Он провел по волосам пятерней на манер гребенки и задумался. – А знаешь, ведь этот старик спас тебя, Красотка, на руках из горящей машины вытащил. А вот Портянка, Ворвор и Перепихон остались внутри, потому что отключились. И никому из нас и в голову не пришло их вытаскивать. Времени не было. Да и те не поторопились прийти в себя, сами себе помочь не сумели. И с тобой могло быть то же самое, но тебя спас магистрат, Красотка. Тебя ж так тряхануло, что ты вырубилась.

Говоря это, он опустился на одну из скамей часовни. Вытащил пачку сигарет.

– Хочешь, Красотка?

Та его не слышала. Она глядела на тело магистрата широко открытыми глазами, разинув в жуткой гримасе рот. Из уголков потекли слюни.

Но вдруг она пнула тело магистрата, раз, другой. Потом еще раз. Взглянула с торжеством на Клеща и взвизгнула:

– А мне плевать. – И продолжила наносить удары ногой в лицо магистрата. – Плевать мне на то, что этот сукин сын меня спас.

Клещ, покачивая головой, курил.

2

До появления в часовне Нимио Кадены в нее один за другим вошли мужчины в плащах и шляпах, словно только что явились откуда-то из жарких стран, причем все они были незнакомцами для Красотки и Клеща, которые к тому времени ретировались в угол часовни покурить. Двенадцать или даже пятнадцать мужчин переступали через поверженное тело Начо Кайседо, не обращая на него ни малейшего внимания, и занимали места на скамьях, будто помолиться пришли. Голубоватым холодом веяло от их лбов, холод струился из колючих глаз, слетал с плотно сжатых губ. Их сплачивало общее нетерпение. Неподвижные, ни слова ни говоря, не выкурив сигаретки и даже не меняя положение ног, они ждали. Признаки жизни проявились в них только в тот момент, когда порог часовни переступил Нимио Кадена в сопровождении человека, которого все называли Доктор М., и Четверонога. Тогда все зашевелились и стали потягиваться.

– А с этим что? Спесь с него сбили? – произнес Нимио Кадена в пустоту, не обращаясь ни к кому в особенности: руки в боки, носок туфли наступил на окровавленный галстук магистрата.

Никто не проронил ни слова.

– Чего он здесь валяется? – Теперь Нимио обращался к Четвероногу. – Надеюсь, вы не обдернулись.

Ни один из тех, кто занимался магистратом, на вопрос не ответил: Красотка кусала губы, Клещ давил ногой на полу окурок, а Четвероног чесал в затылке. Команданте не остановился, когда Доктор М. склонился над магистратом и молча улыбнулся, подтвердив, что тот кончился.

– Но я умею бить ногами и знаю меру, – заявил Четвероног. – Я точно оставил его живым. Зуб ему повредил, это да, но и только. Не с чего ему было помирать. Делов-то.

– Зуб здесь, вот он, – сказала Красотка, подходя ближе с протянутой рукой.

Нимио Кадена не отрывал взгляда от Четверонога.

– Так ты зуб ему повредил или вырвал? – саркастически поинтересовался он. После чего повернулся к Красотке, не обращая внимания на протянутую ему ладонь. – Выкладывай, что сказал Начо Кайседо.

– Он сказал, что никакой спеси у него нет.

– Так и сказал? – Нимио Кадена сощурился. – Вот свинья.

– Просил вас позвать, команданте.

– Разумеется. Решил, что ему лучше сотрудничать. И тут налетаешь ты, Четвероног, и в два счета забиваешь его до смерти. Вот ведь ублюдок: новопреставленный был нам нужен живым – так какого хрена ты его ухайдакал? С чего тебе приспичило мои планы похерить? – И он склонился над магистратом, опустился на колени и стал трясти за плечо. – Эй, Начо Кайседо, очнись, – потребовал он. – Или, по крайней мере, выслушай меня перед смертью. Или слушай меня мертвым. Ты слышишь?

Мужчины в шляпах переглянулись. Такого безумия они не ожидали.

– Слушаешь ты меня?

В ответ – гробовое молчание.

– Буду в ухо тебе кричать, если хочешь. Придется тебе меня услышать. – И закричал, прижавшись к уху магистрата губами, закричал громко, тоном столь же издевательским, сколь и отчаянным: – Слушай меня, свинья, где бы ты ни был!

Мужчины покачали головой.

– Сейчас мы поедем к тебе домой, – заблеял команданте. – Обещания нужно выполнять. Раскатаем твою семейку в пыль. А твоего племянничка, этого подсвинка-предателя, этого жирного обманщика, подвесим за яйца – в наказание за воровство. Страдай, Начо Кайседо, страдай, даже если ты уже умер: я всех твоих кастрирую и снова убью тебя, тыщу раз тебя убью, козел ты вонючий, и поглядишь еще, что я сделаю с твоими женщинами, тебе придется это увидеть, даже если ты сдох; слышишь ты меня, Начо Кайседо? Я-то знаю, что ты меня слышишь, – ведь слышишь? Будь ты проклят, бесстыжая рожа, ведь это ж ты убил мою мамочку.

Голос его надломился, перешел в стон.

Вдруг одним прыжком он вскочил, выдернул из-за пояса пистолет и, прицелившись в голову Четвероногу, нажал на курок. Выстрела не случилось: пуля застряла в стволе, послышался скрежет заклинившего механизма. Четвероног, не веря в происходящее, едва не заплакал, но тут же робко улыбнулся, подумав, что пуля застряла неспроста, это был блеф, его собирались просто попугать. Но уже в следующую секунду команданте отшвырнул пистолет и, вынув из кармана нож, по самую рукоять вонзил Четвероногу в живот пониже пупка и повел его вверх, до самой груди; лезвие и рукоять повернулись, исчезнув в плоти Четверонога. Внутренности стали вываливаться на пол. Падая, Четвероног не отрывал глаз от своих кишок, которые, как диковинные пальцы, тянули его книзу под звуки, похожие на чавкающий плеск воды.

– Марш в грузовик! – проорал команданте.

Никто не шевельнулся.

То ли никто его не услышал, то ли никто команде не подчинился.

Доктор М. вернул ему отброшенный пистолет:

– Зарядное устройство я починил. Больше не переклинит.

– Это наводит на мысль, – отозвался Кадена, – что для вечеринки больше подходят ножи. От них шума нет.

Под сухие смешки мужчин Четвероног, свой, один из них, испустил дух.

– Марш в грузовик! – во второй раз завопил Нимио Кадена.

Из часовни выходили по очереди, один за другим, выплывали беззвучно, как бестелесные тени.

– В грузовик! – кричал Кадена.

Он вышел последним. Последним бросил взгляд на Начо Кайседо. И простился с ним смачным плевком.

3

В какой-то момент боль сделалась невыносимой. В этом подобии насильственного транса магистрат пережил состояние, не имевшее уже ничего общего с обычным представлением о боли. Он думал о том, что если бы мог, то посмеялся бы и над собой, и над тем, кто ему эту боль причиняет. В тот момент, когда Четвероног нанес ему удар дверным засовом и он лишился чувств, магистрат осознал, что некие другие чувства все еще его не покинули. «Только Нимио Кадена может спасти меня от смерти, – пронеслось у него в голове, – тот самый Нимио, который хочет увидеть меня мертвым».

И в памяти его с необычайной четкостью всплыло лицо Нимио: точь-в-точь козлиная морда, будто он натянул на себя карнавальную маску, только никакая это была не маска, а натуральная голова взрослого козла, и как раз это и повергло его в ужас: в глазах не было ничего человеческого, да и голос звучал по-козлиному; услышав этот голос впервые, он был потрясен: казалось, что Нимио нарочно, для острастки, усиливал эти подвывающие нотки, и, возможно, именно это блеяние спасло бы магистрата от смерти. Нет сомнений, что из-за этих чудовищ и извергов ему суждено испытать крах и трагедию своей семьи, но все же как хотелось жить, как хотелось оставаться со своими родными до самого конца.

Вот бы крикнуть: приведите Нимио Кадену, я снимаю с него все обвинения, Нимио – это олицетворение страны, а страну нельзя отдать под суд, Нимио невиновен, я потребую от властей извиниться перед ним и назначить ему пожизненную пенсию, – только кричать он уже не мог, да и боли уже не чувствовал, он плыл в отдалении от боли, сознание его летело отдельно, теперь его окружали голоса и книги, и видения, похожие на воспоминания о себе самом, и козлиная физиономия Нимио Кадены, и кто же это написал, что нет никого печальнее чудовища, вот и солнце чернеет, и луна окрасилась кровью, и падают звезды, и небо отступает, словно сворачивается в рулон, и существа эти не говорят как люди, а лают, как собаки; Августин говорил, что чудовища прекрасны, поскольку они тоже суть творения Божьи, чудовища тоже суть дети Господа, недаром те, кто знает толк в Божественных неудачах, говорят, что Бог придал себе облик червя, что Бог есть судьба.

Начо Кайседо все больше удалялся от этого света, он не успел перевести дух после первого избиения, как в мозгу вновь ярким салютом отозвались очередные пинки в голову, и это были уже узкие туфли с острыми носами, и магистрат не увидел, а почуял близость Красотки или же смерти, кто же это писал, что вонь чрева его нестерпима? В сознании у него замелькали всякие разные глупости, веселившие его видения – он умирал.

У магистрата были галлюцинации, как в тот раз, когда он пил шаманское зелье яге в Путумайо или когда его первые ученики незаметно скормили ему ЛСД: он пришел домой с головой, битком набитой видениями из загробного мира, так и начались его заигрывания с будущим, его прозрения, которые посещали его на протяжении всей жизни, представлялись с леденящей кровь точностью, теперь же это было пророчество о страданиях целой страны, которому суждено воплотиться сначала на примере его собственной семьи, худшее из самых ужасных его пророчеств; он стал бредить: единорог и дьявол заглядывают ему в лицо, любое диковинное животное обогащает хозяина, миллионы языков вылизывают отбросы, горе всем, и будут извлечены из земли кости первого человека-бандита, и начнется всеобщая резня, и детей соберут, чтобы пожрать их, и осел будет цениться больше ребенка, дети – пушечное мясо, убийцам курят фимиам, герои объявлены преступниками, темной язвой гноится безнаказанность, кто-то лежит, убиваю я, убиваешь ты, уничтожают того, кто возвысит голос, одного достойного среди миллионов недостойных, менее чем за месяц убито трое просветленных, молодые и старые собираются во тьме, плохие приметы, гниение, землетрясение, вспомните о земле, – взывает земля, – страна без души, только секс и желудок, приверженцы войны разжигают все больше и больше войн, идиотизм ужасает, коррупционеры процветают и блудят прямо на празднике Пресвятого Сердца, вся страна – кладбище, никто не умирает от старости, пытки, замученные, призраки жертв клубятся в воздухе, трое завладевают землей трех тысяч, черный зверь наложил свою лапу, похищают и живых, и мертвых, режут головы, вселенная – жертва, без страха не ступишь на землю ногой, страх на лицах, реки-могилы, никто не виноват, убийца – хозяин жизни, ни один президент не избегнет роли преступника, выбери он действие или бездействие, процветающая страна больна, коррумпированный генерал назначен послом, законы перерождаются в смрадный идиотизм, адские послания, школа варварства, внушающие отвращение политики взойдут на борт своих самолетов и полетят отмечать победу в Катманду, они станут рядиться в одежды священнослужителей, в антибиотиках зародятся тлетворные грибы, смерть будет витать в воздухе, никто уже не будет ни с кем разговаривать, воцарится черная ночь, плавучие города не спасут, когда планета начнет агонизировать, бесчисленные космические корабли отправятся заселять другие планеты, эта страна – вне закона, гнилая Земля останется на милость гнилой страны, прогнившая страна канет вместе с прогнившей Землей в наполненных гнилью пропастях вселенной; уже светает? Его потянуло слиться с кровавой линией горизонта, и до него донесся голос Нимио Кадены, когда тот закричал: «Ты слышишь меня?» – но он не пожелал ему ответить или не смог, ему это было неважно, он чувствовал, что должен уйти, и он хотел уйти, хотел распасться, но почему-то не уходил, почему-то продолжал оставаться среди людей.

4

В длинный черный грузовик поднимались люди Нимио Кадены, лезли с шутками и вскриками, будто вздохами нетерпения, и искали себе место под драным полотняным тентом в кузове: жидкие водянистые глаза, красные зрачки, облизывавшие губы языки, почерневшие зубы. Кто-то устраивался на деревянном полу, кто-то предпочел остаться на ногах, при этом все, как и их главарь, вооружены револьверами и пистолетами, ножами и мачете – орудиями убийства, спрятанными под мышкой, ближе к горячему сердцу. Такое снаряжение стало следствием уверенности команданте в том, что Цезарь Сантакрус непременно будет на вечеринке со своими лучшими людьми, да и у магистрата телохранители имеются. Это был тактический прием, но вместе с тем – безумие.

Еще не рассвело; заря еще только собиралась проклюнуться, и ночь была чернильно-черна. Ледяной ветер раскачивал брезент тента, вздувал его, трепал по ветру, словно флаг. Вокруг Нимио Кадены сгрудились Доктор М., Клещ и Мордоручка. Красотка, Сансвин и Шкварка сели в кабину вместе с тем же водителем, что крутил баранку попавшего в аварию фургона, – именно он хорошо знал, в какой района города и к какому дому они направлялись. Вновь прибывшие, те, что были в плащах и шляпах, знали только Нимио Кадену и только его признавали. Их было человек двенадцать – пятнадцать; одни в пути курили, сидя на корточках, другие растянулись на полу, подложив под голову руки и надеясь компенсировать недосып. Кто-то, сев рядом друг с другом, переговаривался, но в конце концов в кузове воцарился козлиный голос Нимио Кадены; его блеяние пробивалось сквозь грохот грузовика, ковылявшего по грунтовой дороге к шоссе.

– Это напоминает мне тот раз в Сан-Мартине, – многозначительно начал Нимио. – Там нас ждало семь кроваток и семь женщин на них – на спинке, без одеяла. – Слушатели начали скалиться. – Перепугались, бедняжки, и не зря; две были дочками алькальда, три – проститутками, одна – школьной училкой, а еще одна монашкой. – Теперь грохнул уже общий хохот, ржали все, словно хлынул поток кипящей воды. – Единственная съедобная монашка, которую мы нашли в этом монастыре среди столетних невест Христовых. Семь перед семью рядами воинов, готовых их оприходовать, сеньоры. – Еще один взрыв хохота. – А нас было человек девяносто. – Удвоенный взрыв хохота. – А мы парни страстные, томимся в очереди. И между делом помогаем себе ручками. – Команданте медленно сжимал и разжимал кулак, рот раскрылся, язык болтается. – Из семи удостоенных этой чести шесть сломались, я хотел сказать, лишились чувств, причем задолго до того, как иссякли бесконечные очереди. И только монашка выдержала всю эту свистопляску. Вся потом изошла. С белого ее одеяния капало, глаза – в потолок: можно было подумать, что она Господу молится, но нет, у нее просто крыша съехала. – В очередной раз из множества глоток вырвался хохот, будто прорвалась плотина. Сам Нимио загоготал так, что челюсть у него заходила ходуном. – А еще было дело в одном поместье, – задумчиво проговорил он. – Хозяин там оказался вроде как совсем дурачок: поставил перед входом в дом две колонны розового мрамора – римлянином хотел прикинуться. На одной колонне стоял испанский доспех, из этих, которые рыцарские, с каской, или шлемом, или полушлемом, с кольчугой и наплечниками, с нагрудником, перчатками и наколенниками, и все проржавело, а на второй колонне – высохший труп, мумия, облаченная в сутану архиепископа со всем, что положено: митрой, мантией и наперсным крестом, перстнем из чистого золота и посохом, в общем, чудесный перуанский архиепископ, святой, как было написано на табличке в пальцах скелета. Ну так вот, мы этого архиепископа с рыцарем заставили на пару отплясывать мапале[30]30
  Мапале – афро-колумбийский танец, привезенный рабами.


[Закрыть], пока они на мелкие кусочки не разлетелись: мишени из них устроили, как в тире.

– А монашка-то? – выкрикнул Мордоручка, перекрыв волны хохота. – Что с монашкой-то сталось?

– Из той прострации никому ее вывести не удалось. Тело без души.

Многие присвистнули, другие зашикали. Команданте потребовал тишины, прибавив громкости блеющему голосу, упер руки в боки.

– Вы же знаете Цезаря Сантакруса, – завопил он. – Этот боров – наша цель. Все остальное – гарниром. Как только его прирежем – все, можно пойти спать, задержки мне не нужны: ищете его, находите и – к делу. Если в процессе представится случай поразвлечься, то развлекайтесь, получайте удовольствие, но только в темпе, не дольше, чем петух кроет курочку. Но Цезарь – главная цель, не забывайте; и разделаться с ним нужно как можно быстрее. Он уже похерил наш бизнес, успел украсть у нас миллионы, удрал от нас. Держите ухо востро. Он не один. Толстяк, но скачет шустрее зайца. Теперь-то он заплатит нам по всем счетам, в том числе семьей расплатится. А ведь мы с ним партнерами были – такая вот селяви. Об одном жалею: что магистрат со мной на этом балу не побывает – ему бы понравилось: ай, Начито Кайседо, и зачем только встал ты мне поперек дороги?