Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

5

Монсеньор Хавьер Идальго и его секретарь финала этого празднества избежали – Господь Бог свое стадо хранит: клирики покинули сцену ровно за минуту до прибытия грузовика смерти; они так и прыгнули в поджидавший их черный лимузин, опасаясь, что тронувшаяся умом Альма Сантакрус кинется за ними по пятам, паля из пистолета во все стороны. Кроме них спаслись также экспортер бананов Кристо Мария Веласко с дочерью Марианитой – эти двое вышли из дома вместе со священниками. Не успели они повернуть за угол, каждая пара в своем авто, как в облаке дыма, под аккомпанемент скрежета подвесок и визга тормозов, на улице появился длинный черный грузовик.

Люди в шляпах стали спрыгивать из кузова на землю, а Ирис Сармьенто подумала, что это прибыл ансамбль марьячи[31]31
  Марьячи – жанр мексиканской народной музыки и музыкальные группы с таким репертуаром. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Этой мыслью она поделилось с Марино:

– А я и не знала, что на праздник позвали марьячи.

– Их всегда под самый конец оставляют.

Оба по-прежнему сидели в углу палисадника на низенькой каменной ограде в зарослях папоротника, которые скрывали их с головой, рядом с надувным бассейном – пухлым, подсвеченным луной дельфином. В этом уголке, в этом гнездышке любви было так тепло, что они даже не вышли провожать монсеньора. Большую часть вечера и ночи они обнимались, а к тому времени, когда зажглись звезды, уже успели пообещать друг другу небо и землю и принялись строить планы на будущее. «Первый раз в жизни хочу сына, – признался Марино Охеда, – то есть не когда-нибудь потом, а сейчас. – Он произнес это совершенно уверенно, не узнавая самого себя: – Хочу сына от женщины, которую люблю». Ирис тут же откликнулась: «Сына? Я готова. Когда угодно». Она тоже не узнавала себя, когда говорила эти слова.

Музыканты марьячи собирались перед дверью в дом. «Как странно, – подумал Марино, – ни одной гитары». Молодой человек насторожился и встал. Ведь он был постовым на этой улице.

– Хорошо бы тебе к ним выйти, Ирис, спросить, кто они и что им нужно, к кому они приехали. Наверняка они ошиблись домом. Я пойду с тобой.

Он явно был сильно обеспокоен – голос выдавал волнение. В глубине души Марино страшно ругал себя за то, что он безоружный, что то самое «жалкое ружьишко», над которым потешался дядюшка Хесус, не при нем. Запоздало раскаиваясь в своей непредусмотрительности, всю вину он возлагал на свой «безумный член»; так он, чертыхаясь, про себя и подумал: «Во всем виноват мой безумный член». Потому что несколько часов назад, увидев, как Ирис одна-одинешенька идет по вечерней улице в магазин, он решил, что совершенно некстати сейчас вешать на плечо ружье, которое всяко будет мешать ему сполна предаваться любви, и он припрятал свое оружие в сторожевой будке; будка стояла на углу, а Марино не хотел оставлять Ирис одну на то время, пока он будет бегать за стволом. «Во всем виноват мой безумный член», – повторил он про себя, заметив, как дрожат руки. Шестым чувством ощущал он опасность: эти нахмуренные, словно оплавившиеся свечи, лбы, эти перекошенные рты и рваные шляпы предполагаемых марьячи наводили его на мысль об уголовниках.

А вот Ирис, наоборот, чрезвычайно обрадовалась, увидев столько марьячи на улице, прямо перед их домом. И она пошла к ним, а Марино двинулся за ней – безоружный, беззащитный, не имея другого выхода.

– Мы по поручению Начо Кайседо, – заявил тот, кто был, по всей видимости, руководителем ансамбля. – Привезли весточку для его супруги. Можете открыть дверь или нам стучать?

– Ключ у меня, – простодушно призналась Ирис. – Сейчас сбегаю к сеньоре и сообщу ей о вашем приезде. Я ее позову. Подождите здесь, я мигом.

Вынимая по дороге из кармана ключ, она с готовностью пошла по вымощенной, обсаженной с обеих сторон цветами дорожке, однако внезапно некая тень, мелькнув в желтоватом свете лампочек, бросилась на нее и повалила на землю: одна рука зажала ей рот, другая, выдернув ключ, передала его еще одной красноватой руке, высунувшейся из темноты. У Марино Охеды времени не хватило ни на что: ему показалось, что кто-то несколько раз ударил его в грудь, но это были удары не кулаком, а ножом; смерть настигла его так внезапно, что он и удивиться не успел. Тени поволокли Ирис с собой. Одна из них приглушенно рассмеялась, наткнувшись на надувной бассейн – огромного дельфина, – куда другие уже опрокинули Ирис и принялись ее тискать, и срывать с нее одежду, и кусать, сдавливая ей горло.

С четкостью, отточенной веками тренировок, убийцы затащили труп Марино под «шевроле» Перлы Тобон, а тело Ирис под надувной бассейн, и все это за считаные секунды. На сумрачной улице не было ни души, ни один свидетель не высунул носа, луна тоже скрылась: подобно заговорщикам, туман и черные тучи вновь овладели кварталом. К тому времени Красотка уже успела открыть дверь, и люди в плащах один за другим стали входить внутрь – как раз в тот момент, когда оркестр грянул с новой силой, словно говоря «добро пожаловать»: праздник, судя по всему, затягивался, как это частенько случалось, более чем на сутки, и в дом прибывали последние гости.

6

Ни души не было в коридоре, широченном от самого порога, откуда можно было пройти в гостиную, гараж и во внутренние покои. Не повышая голоса до обычного своего козлиного блеяния, очень спокойным и даже ласковым тоном Нимио Кадена, оглядывая своих людей в последний раз, попросил всех снять плащи.

– Ведь мы же гости, – напомнил он, – а на что это будет похоже, если морду прятать?

Он был адвокатом, то есть той же породы, что и Начо Кайседа, – согласно его собственным уверениям, – он знал Цицерона, разбирался в искусстве, ценил Вивальди и Боттичелли, а еще владел языком этих четвероногих, чьим предводителем он являлся; он уверял: «Мне известны их инстинкты, их извращенные вкусы, их исковерканные жизни». Но под конец он все же вышел из берегов, и над их головами щелкнул хлыст его блеяния:

– Дом, видать, большой и полон народу, так что спросите аккуратненько так, с подходцем, о Цезаре Сантакрусе, никого не пугая, чтобы они тут у нас не переполошились, как отара овец, и не забегали в панике, отдавливая нам яйца. – Говоря это, он постепенно удалялся по коридору в глубину дома. Осмотревшись там, увидел приоткрытую дверь в гостевую туалетную комнату. – Вы, – приказал он половине теней, – осмотрите гостиную. – После чего с воинственным видом обернулся к другой половине: – А вы – в гараж, посмотрим, что там найдется. Ну а я – в этот чистенький туалетик, посрать что-то охота. Приспичило вот в доме моего брата по цеху Кайседо. Даже и не мечтал о таком удовольствии.

Мужчины радостно загоготали. И сразу стали выглядеть гостями, самыми настоящими гостями, приглашенными на праздник к магистрату, просто сильно припозднившимися.

Клещ взял несколько людей и двинулся в гараж.

Красотка направилась в гостиную с теми, кто остался. Вместе с ней пошли Мордоручка и Сансвин, косившие уже под главарей по случаю своей близости к Нимио Кадене, а также по той причине, что Доктор М. уселся возле столика с телефоном в конце коридора, у винтовой лестницы, и там вольготно развалился в непосредственной близости от пустых бокалов, пепельниц и бутылки рома. Мужчины глянули на него с завистью. Доктор М. наливал себе рюмку рома и прикуривал сигарету, когда Нимио Кадена закрыл за собой дверь туалета. Головорезы один за другим потекли в гостиную и в гараж, словно раздвоившаяся змея.

В гараже один из тех, кто был в шляпе, опустился на колени и стал внимательно изучать распростертые тела. Несмотря на давнюю привычку к крови, челюсть у него отвисла от изумления, будто он собирался заплакать.

– Боже правый, – сказал он, – да эти ребята прекрасно провели время и отлично завершили вечеринку!

Лица начавших уже пованивать Огнива и Тыквы, а также телохранителей Батато и Лисерио как будто радостно закивали.

И тут послышалось нечто, весьма похожее на воркование. Это Амалия Пиньерос пробуждалась от первого опыта сладкой и бешеной любви. Позади нее замаячило лицо в ореоле идиотизма – это был Риго, сын Баррунто Сантакруса.

Теперь тень в шляпе, впав в ступор, созерцала полудетское лицо Амалии Пиньерос, словно облизывая девушку взглядом.

– Ну и красотка мне досталась. Экая жалость.

Юные любовники не успели ни о чем спросить. Не успели закричать. Последней этот мир покинула Амалия Пиньерос.

7

Одного зрелища физиономии Хесуса в гостиной хватило, чтобы палачи пришли в восторг: что это за ушастик? кто это, черт возьми? что за морда, как у летучей мыши? что за пердеж? а как насчет хобота с севера на юг и вони от ботинок? Дьявольский смрад. Спал ли дядюшка Хесус на этом диване, или же он только притворялся, в глаза бросалось одно: его лицо было белее беленых стен. Одна из появившихся в гостиной теней пощупала ему пульс: чувак помер сам, пули в нем нет, однако он уже принадлежит прошлому.

– Как и все в этом доме, – обронил Клещ и поднес к носу свою ладонь: это он прикончил живых в гараже, это для него Амалия Пиньерос стала трофеем.

Все журнальные столики в гостиной были уставлены бутылками, так что мужчины в шляпах не заставили себя упрашивать. Друг на друга они не смотрели, в развешанные по стенам зеркала не заглядывали – изумленными королями рассаживались они по мягким креслам, бросая безжалостные взгляды поверх носков своих грязных, марающих ковры сапог. И взялись за выпивку, прищелкивая языками; а кто-то бился об заклад, из золота ли то распятие, что висит в углу, кто-то мочился в большую кадку с лилиями, что у входа в гостиную; другие глазели по сторонам и скучали – им хотелось покончить уже с этим делом раз и навсегда и убраться отсюда восвояси; те же, кто пялился на Христа, тянули к нему шеи и жадные лица, и никто не решался тронуть распятие хотя бы пальцем; да это ж самая натуральная жестянка, только крашеная, сказал кто-то и пошел пить со всеми остальными, а последний снял распятие со стены и повесил его себе на пояс на манер меча. В ожидании команданте бокалы поднимались снова и снова, и вот тут-то из сундука послышались мольбы о помощи, зазвучали мягкие удары и царапанье скребущих по дереву ногтей, а также далекий, навсегда угасший голос: «Выпустите меня отсюда!»

– Слух меня никогда еще не подводил, – заявил Мордоручка, будто ему вдруг пришла охота похвастаться. И он пошел по следу, будто ловя его в воздухе, ходил кругами то в одну сторону, то в другую, пока наконец не добрался до сундука в самом дальнем углу; он приложил к его крышке ухо деревенского музыканта и, замерев на пару секунд, стал прислушиваться к тому, чего никто не слышал. С первого же взгляда он догадался, где расположен замок, вынул свой револьвер и стал стрелять, выпустив несколько пуль сверху вниз и таким образом взломав замок. Выстрелы совпали с отдаленным взрывом куруллао[32]32
  Куруллао – ритм колумбийской фольклорной музыки, характерный для выходцев из Африки.


[Закрыть]: единодушный крик гуляк в саду оказался такой силы, что заглушил пальбу. Мордоручка откинул крышку сундука, оттуда послышалось, как кто-то жадно хватает ртом воздух. Несколько секунд царило молчание. Онемев от удивления, Мордоручка отступил на пару шагов, чтобы все смогли разделить с ним это поразительное зрелище: Родольфо Кортес с неимоверным усилием вытягивал затекшие руки, пробовал пошевелить ногами и, сантиметр за сантиметром, вырастал из сундука, глядя до смерти перепуганными глазами. Его появление было встречено дружным взрывом хохота. Присутствующие осушили свои бокалы, словно им только что показали удачный цирковой номер, достойный того, чтобы за него выпить. К этому времени узник сундука смог распрямиться, однако вылезти наружу ему пока не удалось: нога, которую он пытался поднять, его еще не слушалась, но судорожное глотание воздуха привело его в чувство, он обрел самого себя и обо всем вспомнил, однако представшие его взгляду лица заставили его заколебаться: очнулся ли он на этом свете или на том, на матери-земле или же в преисподней, кто вызволил его из заточения – существа из плоти и крови или же страждущие души – и вообще жив он или мертв? По крайней мере, он не увидел Ике Сантакруса, своего палача. Собрав оставшиеся силы, он, как хорошо воспитанный мальчик, спросил:

– Вы – гости?

Ответом ему послужил очередной взрыв хохота.

Родольфито приободрился:

– Вы же гости магистрата? А я – будущий супруг Франции Сантакрус, меня зовут Родольфо Кортес Мейя, и я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы открыли этот сундук. Видите ли, это была такая игра, я продул, и мне пришлось забраться в сундук – в виде штрафа.

– Вылезай, в конце-то концов.

Это прозвучал голос Красотки – резкий, колючий, ни на что не похожий и насмешливый, голос единственной живой женщины. И этот голос пленил мужчин в нахлобученных на лоб шляпах, впервые встретивших ее этой ночью, что, в свою очередь, пленило Красотку, нимало не поколебленную произведенной ею всеобщей экзальтацией.

– Вылезай оттуда, придурок.

И тут Родольфито и вправду смог выбраться, будто приподнятый силой этого голоса.

Но он остался там же, присев на краешек сундука лицом к Красотке, и раскинул руки, вцепившись пальцами в его переднюю стенку. Колени его дрожали. Красотка сделала шаг вперед и вплотную приблизилась к нему, детским своим личиком почти прижалась к лицу Родольфито – она вроде не старше Уриэлы, подумал тогда магистрат, – девочка, приходящая в ступор от самой себя и поэтому готовая на все.

– Давай, вылезай, скотина.

Мужчины вернулись к выпивке. Они выслушали ее слова с энтузиазмом.

– Лучше б ты остался сидеть, где сидел, под замком.

8

Красотка погладила его холодной рукой по щеке, как будто желая подбодрить. У Родольфито отвисла челюсть. В подрагивающей тишине раздался женский голос:

– Я и есть твой штраф, твое наказание, любовь моя. Без тени сомнения.

Слова ее вызвали столь неимоверный раскат хохота, каким не мог бы похвастаться и сам команданте с его казарменными шутками. Стены гостиной сотрясались от этого грохота, смех был не радостным, а траурным, но все же он прекрасно сочетался с доносившимся из сада праздничным гулом.

Красотка блистала. Секунду назад она еще не знала, кто этот человек, но в следующую секунду уже не помнила, кто она сама. Это послужило ей самооправданием.

Она обхватила его за шею, почти прижавшись, и потянула вверх; ей показалось совершенно невероятным, что мужчина весит так мало, но еще более невероятным в ее глазах было то, что он насмерть перепугался и даже волоса ее не тронул. Затем она позволила ему соскользнуть, почти упав в ее объятия, и лизнула его в нос – прямо в ноздри, словно вознамерившись попробовать на вкус его сопли, – и снова оглянулась на публику: взгляд дерзкий, с вызовом – ну кто из вас сравнится со мной? Потом Красотка достала из лифчика что-то вроде медной проволоки сантиметров пятнадцать длиной с крючком на конце, острым таким крючочком, блеснувшим в свете огромных пальмоподобных люстр с россыпью лампочек. Родольфито, почти начисто лишившись чувств, обмяк в ее руках: его легендарная трусость отсекала для него всякую попытку спасения, с порога парализовав его силы. Он безвольно положил руки Красотке на предплечья, словно хотел ее приласкать или же побудить скорее приступить к жертвоприношению; «вот еще – жертвоприношение», – фыркнула Красотка, опустила тело обмякшего Родольфито на свое колено, нагнулась над ним и быстро ввела крючок ему в ноздрю – Родольфито тем временем был вне себя от паники, – затем стала крючок поворачивать; манипуляция длилась примерно минуту, и ни один из присутствующих не осмелился в это время выпить или пошутить, а она все крутила и крутила, с силой проворачивала свой инструмент, ковер вокруг нее напитывался кровью, а она объясняла, подняв сияющий взгляд на свидетелей:

– Так делали египтяне, я этому научилась в сельской школе доньи Риты – таким манером я разрушаю его мозг и превращаю в липкую субстанцию, выходящую через нос. Да? Ну конечно да.

И вот поверх крови показалось и потекло что-то вроде эмульсии, некая густая, маслянистая, отливающая разными цветами субстанция.

– Черт возьми! – то ли восторженно воскликнул, то ли с ужасом вскрикнул кто-то из мужчин.

Красотка выпустила из рук тело Родольфито: – Готово, можно приступать к мумификации.

Тело шлепнулось на пол, вслед за чем по гостиной прошелестел вздох восхищения, радостный и горячий. Мужчины подняли бокалы – ну и чувиха! – никто уже не глядел на останки Родольфито Кортеса. Восхищенные взоры были обращены на единственную в комнате женщину, задыхавшуюся от удовольствия; спустя годы она потеряет руку в горах Колумбии и станет легендой, обладательницей семи кошачьих жизней, славной тем, что ее же командиры, несколько озадаченные главари, назвали бы изощренной жестокостью. Ей дадут разные прозвища: Стратег Свободы, Зеркало Женщин, Бунтовщица, Крестная Фея, Работница Войны, – но прежде всего она будет неутомимым реализатором массовой резни, вымогательств и похищений, а также наиболее изощренных убийств. Ее собственные соратники по борьбе, прибегнув к безудержной фантазии, будут клясться, что она еще не раз использовала египетский крючок, что она сырыми глотала яйца поверженных своих врагов, а сексом занималась вовсе не с мужчинами, а с ослами. Ее заботами будут возделываться обширные плантации коки, гнусность за гнусностью и бесчестие за бесчестием будут добавлять ей веса и славы среди сподвижников, боссы ее сами вознесут ее на пьедестал, осыпав звонкими титулами, приличествующими разве что Боливару: Освободительница Освободителей, Праведная Соколица, Воительница Инков, Воительница Ацтеков, Воительница Муисков, Славная Борчиха, Слава Долины, Андская Орлица, Царица Восставших, Мятежная Грудь, Пляшущий Динамит, Дьявольский Переполох. Она будет позировать для памятных фотокарточек, на одной с Черным Пантохой, на другой с двумя Мартинами: Мартином Маленьким и Мартином Большим, во множестве – с Петухом Гусманом и с Карликом Королем, а еще на одной карточке, романтической можно сказать, она танцует со студентом Магальянесом, оба в камуфляже, обвешанные оружием до зубов. Она в одиночку будет командовать фронтом, станет первой женщиной-командиром, хозяйкой сельвы, но ее обвинят в гибели одного из вышестоящих, и ей не останется ничего другого, как сдаться властям, чтобы разделить со страной обычные будни, и она придет к религии, будет давать интервью и обедать с епископами и королевами красоты, но те же люди, что некогда сражались с ней плечо к плечу, станут рыскать по ее следам день и ночь, желая свести счеты, и ей придется бегать от них и прятаться до гробовой доски.

9

– Там в туалете дрыхнет пьяный под картиной, а на картине два парня дубасят друг друга так, что любо-дорого посмотреть, а пьяный все дрыхнет и дрыхнет или помер, ну и пусть себе дальше лежит мертвый или пусть спит, мы ведь здесь только этого борова ищем, ради него пришли.

Это на пороге гостиной появился Нимио Кадена; со смаком рассказывая байку о туалете, он подтягивал брюки, застегивал ремень и ширинку.

Сзади появился и Доктор М. – за плечом Кадены показался его бледный загнутый, как у попугая, нос.

– А вы, – продолжил команданте, – чем тут занимаетесь? – Он заметил в дальнем углу труп Родольфо Кортеса в пузырящейся луже. – Я вовсе не для этого сюда вас привез, идиоты. Сначала – первоочередное, а там видно будет, я что, по-марсиански с вами разговариваю? Задача – раздербанить Цезаря Сантакруса, и пока вы его не раздербаните, никаких развлечений, вы меня поняли? – И он снова бросил взгляд на перекошенное лицо мертвеца, на котором и носа как будто не было. – Сейчас не буду спрашивать, кто это так уделал того чувака, который мог бы кое-что нам рассказать – это вам в голову не приходило? Давайте займемся тем, за чем пришли, – согласны или как? Марш на вечеринку, блаженные, найдите мне Цезаря, и – кончен бал, уходим.

Отказался ли он от своих планов? Нужен ли был ему стимул – одна, две или даже три бутылки? Люди над этой загадкой ломали голову. Раньше он обещал им развлечения, а теперь вроде как на попятный идет, обижает. Хорошо еще, не стал спрашивать, что они нашли в гараже. Ни Клещ, ни кто другой не лезли на рожон, не стремились сообщать подробности. Команданте наконец вошел в гостиную и теперь внимательно разглядывал дядюшку Хесуса, вытянувшегося на диване носом вверх, сложив на груди ручки, как солидный покойник, лицо каменное, синюшное.

– А этот тут в какие игры играет?

Доктор М. заметил:

– Страшенный тип, хуже некуда.

Доктор М. носил черное, так что и выглядел соответственно: то ли доктором, то ли священником, то ли могильщиком. На руках у него сидела одна из кошек Уриэлы, котенок, которого громилы только что обнаружили; их удивляло, что животное позволило себя поймать не кому-нибудь, а Доктору М., но еще большее изумление вызывало то, что Доктор М. очень осторожно его гладит, почесывая и под мордочкой, и за ушками, а тот ничуть не сопротивляется.

– Глянь-ка на меня, котик, – сказал Доктор М. – Голос его, в отличие от голоса команданте, был басовитым, как длинная, расходящаяся эхом отрыжка. – А знаешь ли, отчего меня зовут Доктором М., котик? Теперь-то точно узнаешь, – с этими словами он схватил котенка за шею и на глазах у публики повернул ее тем жестом, которым сворачивают шею индюшке, а потом с силой запустил бездыханным животным в бледное лицо Хесуса.

Горячий удар прямо по физиономии пробудил Хесуса – он захлопал глазами, глубоко вдохнул, словно только что вынырнул из глубин Ахерона, живехонький. Что ж, даже призраку Лусио Росаса оказалось не под силу уничтожить дядюшку Хесуса.

– А ушастый-то жив, – усмехнулся тот человек в шляпе, который раньше посчитал его мертвым. – Стало быть, я ошибся. Не зря говорят, что такие страхолюдины, как вот этот, не помирают.

– А вы кто такие? – пробулькал Хесус. – Тоже юристы?

Оторопев от изумления, собравшиеся ничего не ответили.

– А где магистрат?

Хотя кишки у него так и крутило, а язык терзало послевкусие яда, дядюшке Хесусу удалось-таки из положения лежа перейти в положение сидя: он прикинулся хозяином дома и обвел присутствующих взглядом, словно требуя себе бокал с напитком. За тело Родольфито, скрючившееся на полу в дальнем углу, глаз его не зацепился: слишком много разных лиц его окружало, и ему, откровенно говоря, было плевать, как именно его разбудили, да и на тельце котенка, словно уснувшего у него под боком, внимания он не обратил.

– Что, никто ничего мне не поднесет? – поинтересовался он.

Один из тех, кто в шляпе, направился было в его сторону, чтобы поставить наглеца на место, однако Нимио Кадена жестом остановил его.

– Вы кто?

– Я – Хесус Долорес Сантакрус, брат Альмы Росы де лос Анхелес, супруги магистрата Начо Кайседо. Младший из ее братьев; а глоточек мне предложат? А то у меня сейчас сил ни капли нет, с места не смогу сдвинуться. А когда я смогу, мы вместе пойдем танцевать; а вы, собственно, кто? Я-то с вами не знаком, но погодите чуток, не успеем мы все и оглянуться, как тут же и перезнакомимся как положено.

К вящему изумлению всех присутствующих, команданте Нимио Кадена лично протянул ему полную рюмку.

– Мы – друзья, не извольте беспокоиться, – сказал он. И привычно проблеял: – Мы всего лишь ищем Цезаря Сантакруса. Вы с ним знакомы?

Одного визгливого возгласа хватило, чтобы наэлектризовать Хесуса, и его понесло:

– С Цезарем-то? Так он же, можно сказать, прям-таки на моих глазах и на свет появился. Я же его и принимал, вот этими самыми руками. И не так давно перекинулся с ним парочкой слов. Я ж ему дядя. Он сын моего брата Рито, земля ему пухом.

Одним махом дядюшка Хесус опрокинул рюмку и не отказался бы еще от одной, но сдержался. Он уже просыпался. Окружающие лица теперь его шокировали. Эти люди никак не обычные гости, но кто? – один бог знает. Ему вдруг сделалось неуютно. Все обстояло совсем не так, как он предполагал. Они явно не служащие магистрата и не садовники – так где же, черт подери, он проснулся? «Я в гостиной, за окнами шумит вечеринка, я не сплю, но от одного взгляда на этих типов мороз по коже: они же на кусочки готовы меня покрошить!»

Холод побежал по его позвоночнику и поднялся до затылка. Голова закружилась в предчувствии смерти. К его удивлению, Нимио Кадена вновь поднес ему налитую до краев рюмку.

– Нам нужен только Цезарь Сантакрус, только он, и мы уйдем. Помогите найти его.

– Я его вам найду. Я-то знаю его с пеленок, с самого рождения; а вы что, хотите его поприветствовать?

– Как следует поприветствовать, – вмешался в разговор Доктор М.

– Ты, ты и ты – пойдете с ним, – отдал приказ команданте, тыча указательным пальцем в Красотку, Клеща и Шкварку.

Доктор М. им подмигнул:

– А мы пойдем за вами на расстоянии, паровозиком, чтобы не напугать танцующих, ясно?

И чокнулся с команданте, пока вконец перепуганный дядюшка Хесус выходил из гостиной бок о бок с Красоткой следом за Клещом и Шкваркой.

10

Рекламщик Роберто Смит предпочел ни с кем не прощаться. Он покинул столовую, вышел в сад и теперь стоял и смотрел на танцующих женщин. Допив бокал, он направился по главной аллее к дому. Навстречу ему шаркал один из братьев Альмы, самый ужасный из них, в компании вроде как музыкантов: девицы с бритой головой и еще двоих типов, с виду – усталых полуночников. Его несколько удивило, что Хесус с ним не поздоровался: тот был каким-то надутым и крутил головой то вправо, то влево – шествует принцем или до смерти чего-то боится? Похоже, боится: перед ним будто процессия призраков движется. Потом он заметил, что девушка идет с Хесусом под руку; он не мог отвести взгляда от этой девицы со сверкающими глазами то ли клинической идиотки, то ли ангела, и вот тогда, во исполнение его судьбы, рекламщик Роберто Смит, известный своим дурным характером, столкнулся с одним из тех, кого посчитал музыкантами. Виноваты были оба.

– Поосторожнее, кретин, – бросил ему Роберто Смит.

Тот остановился как вкопанный.

– Скоро догоню, я мигом, – сказал он своим спутникам.

Этого человека прозвали Шкваркой, и прозвищу он вполне соответствовал: жирный и кряжистый, очень уж он напоминал жареный кусочек сала. Шкварка преградил дорогу рекламщику:

– Что вы сказали? Я не расслышал.

Свой вопрос ему пришлось адресовать в небеса, поскольку рекламщик был самым высоким и самым пузатым на этой вечеринке, к тому же единственным, кто пришел в дом магистрата с целью насладиться творениями изысканной кухни Альмы Сантакрус. Другими словами, Роберто Смит явился на праздник исключительно для того, чтобы вкусно и обильно поесть и встретить свою судьбу.

Склочный характер этого человека давно стал легендой. Жена его пострадала от норова мужа уже во время свадебного путешествия – поездки по суше из Боготы в Картахену. Они мчались со скоростью девяносто километров в час, когда новобрачная сказала, что хочет писать, и повторяла ему это много раз, но машину он не останавливал; наконец, не в силах больше терпеть, она вынуждена была справить нужду под себя. Рекламщику никогда не забыть лицо жены, которая, обливаясь слезами, писала, сидя в машине. В рекламном агентстве коллегам случалось видеть, как Смит топчет ногами телефон и грызет кабель по той веской причине, что ему не отвечают; он прикусывал себе язык, когда разговаривал, он прикусывал его и когда не разговаривал, собственные дети боялись его до паники, а один раз он выплеснул в потолок содержимое кастрюли с только что сваренной фасолью и побежал во двор искать заливавшуюся лаем собаку, причем его же собаку, которую он и забил кастрюлей. Вот какие закидоны и бзики отличали рекламщика Роберто Смита, так заслуживал ли он умереть с языком, засунутым в карман своих брюк?

Проходившие мимо гости заметили рекламщика Роберто Смита, явно перебравшего с выпивкой, которому помогал некий музыкант, добрый самаритянин: тот очень аккуратно подвел его к мягкому креслу в коридоре возле гостевой туалетной комнаты, усадил там и оставил, как еще одного вусмерть упившегося человека.

11

Вскоре Шкварка догнал своих собратьев на краю сада: те стояли с рюмками рома в руках по бокам от Хесуса и глазели на танцующих.

– Вряд ли Цезарь увлекается танцами, – говорила Красотка. – Разве эдакая рухлядь на такое способна?

– Вообще-то он отличный танцор, – возразил ей Хесус. – Но здесь я его не вижу. Просто так, с кондачка, нам его не найти.

– В ваших интересах его разыскать. Сначала поищем по всем углам, по периметру, в разных укромных местечках, потом закроем котел. Вперед. Кто ищет, тот всегда найдет. В том числе драку.

Все вернули свои рюмки на поднос официанта – рюмка Красотки осталась нетронутой – и ринулись в праздничную толпу, словно в джунгли, но двигались по краям, всматриваясь во всех и каждого, не пропуская ни одного мужского лица. Направлялись они в самый дальний и самый темный конец сада, в тот самый, где находилась оранжерея.

Незадолго до этого в самой гуще танцующих Тина Тобон потребовала, чтобы ей показали точное место, где осталась ее сестра. Она донимала этой просьбой Цезаря снова и снова, она его умоляла, обещая взглянуть всего лишь одним глазком, а потом пойти с ним хоть на край света.

Оба знали, что это неправда.

По той причине, что стоило Цезарю объявить о судьбе Перлы Тобон, как Тина моментально сломалась. К изумлению Цезаря, известие о смерти сестры навсегда ее от него отделило. Хотя ведь могло быть и так, хотелось думать Цезарю, что Тине всего лишь приспичило самой убедиться в смерти сестры – увидеть ее неопровержимо мертвой. Могло же такое быть, что для нее это чрезвычайно важно: сестры с детства друг друга ненавидели.

Цезарь, не говоря ни слова, повел Тину в самый темный угол сада, за оранжерею.

И указал ей на то самое место. Она раздвинула кусты, чтобы взглянуть на тело, сразу же отвела глаза и заплакала. Цезарь не стал ее утешать – у него все равно бы ничего не получилось: он тоже был охвачен раскаянием. Обливаясь слезами, Тина сказала, что сходит в туалет и вернется. Он знал, что Тина не вернется уже никогда.

И все же он стоял там и ждал, когда из темноты неожиданно вынырнул дядюшка Хесус. «Кого я вижу, мой дядя Хесус, только его и не хватало!» – подумал он. Дядиных спутников Цезарь не заметил, Хесус явился к нему будто с того света и к тому же странно смотрел на него, словно желая что-то сказать, ни слова при этом не говоря.

– Что новенького, дядя?

– Да ничего, – ответил ему Хесус, но таким тоном, как будто ему хотелось кричать. – Только то, что тут твои друзья и они хотят с тобой поздороваться. – И широким жестом показал назад, словно сметая что-то рукой.

Цезарю Сантакрусу хватило одного взгляда, чтобы понять, кто эти люди. Он ни на шаг не отступил назад. Он улыбнулся. Пожалел, что безоружен, – вот насколько доверял он своей тетушке, отправляясь к ней на юбилей. Хесус предпочел при разговоре не присутствовать. Серенькой мышкой ускользнул он обратно, к мерцающим огням праздника. Шкварка хотел было отправиться за ним, но Красотка его остановила.