Текст книги "Дом ярости"

Автор книги: Эвелио Росеро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– На помощь, Уриэла!

Когда Уриэла открыла дверь, к ней обратилось напряженное, багрового цвета, лицо Рикардо Кастаньеды и, брызгая слюной, прокричало:

– А ты, шлюха, жди, вставай в очередь.

Тут где-то под их ногами произошел второй толчок, предупреждение из глубин земли, кузена Рикардо отбросило голым задом на стену, и тяжеленная картина Гойи – тот самый «Поединок на дубинах», который Уриэла повесила сюда, чтобы заставить гостей подумать, пока они опустошают мочевой пузырь, – упала, гулко, словно дубиной, треснув ему по затылку.

Теперь Марианита смогла наконец завизжать: она выпрыгнула из раковины и побежала, за ней выпрыгнула Уриэла, и вместе с ними запрыгало все вокруг – стены, сам воздух, – и только кузен Рикардо пребывал в неподвижности, с широко открытыми, словно он чему-то очень сильно удивился, глазами.

6

Огниво и Тыква, двое любимых кузенов Альмы, даже и представить себе не могли, что их ждет. После подшучиваний над телохранителями, после урока с пропеванием гласных, они как ни в чем не бывало принялись целомудренно пить в своем углу столовой, в некотором отдалении от толпы, посвятив себя воспоминаниям о золотых денечках своего детства, когда оба тырили чужих куриц. И вот так они мило проводили время, по-ангельски смеясь, однако в самый разгар праздника воспоминаний были неожиданно прерваны Батато Армадо и Лисерио Кахой, выросшими перед ними с весьма угрюмым выражением на лицах, словно оба заранее раскаивались в том, что им предстояло сделать. Батато, предварительно убедившись в том, что никто не обращает на них внимания, первым нарушил молчание. Слова его были обращены к Огниву, любимому племяннику Альмы:

– Мы не хотим, чтобы вы снова вытащили свой инструмент, сеньор.

– Мой что?

– Инструмент убийства, сеньор. Не размахивайте им в доме магистрата, досточтимого человека, если вы вдруг успели об этом позабыть.

– А я-то думал, что инструмент – это нечто совсем другое, – усмехнулся Огниво, подмигнув Тыкве, – то, из чего писают.

– Скажите спасибо доброму сердцу магистрата, – сказал Батато, – он не распорядился выгнать вас из столовой, как ту летучую мышь, что явилась сюда, не спросив на то разрешения.

– Да что ты о себе воображаешь? Ты хоть знаешь, с кем говоришь, дубина стоеросовая? Ты что, решил, если ты слон, так можешь раздавить своей ножищей первого попавшегося тебе приличного человека? Заруби себе на носу, что мы – двоюродные братья твоей госпожи, Альмы Сантакрус, супруги твоего патрона, дегенерат.

Батато разинул рот.

– Ты, головорез, – продолжил Огниво, – пристрелить нас, что ли, собрался?

– Да я бы не отказался.

– А мы тоже слонов заваливаем, – не полез за словом в карман Огниво. – Пулей, ножом или пинками, с учетом пожелания слонов.

Телохранители обменялись понимающими взглядами: придется сделать то, что должно, иного выхода нет – их вынудили. Они не хотели, но их заставили.

Телохранители были намного моложе и массивнее, чем любимые кузены, однако кузены, мужчины в возрасте сильно за сорок, ростом хоть и пониже, зато могли похвастаться широкими спинами, жилистыми руками, мощными шеями и пятернями поденщиков. Они не спасовали и решительно встали со стульев.

– На выход идем медленно, не торопясь, – прошептал им Батато, словно любезно адресуя рекомендацию, – а там уж найдем подходящее местечко, чтобы во всем разобраться. Мы же не хотим устроить скандал на празднике магистрата, верно? Так что можно выйти во двор или пройти в гараж: что вам предпочтительнее?

– Идемте уже, – сказал Тыква, бывший медбрат, ветеран Корейской войны. И прибавил, словно скучая: – Мужчины попусту языком не треплют.

И гуськом они двинулись к выходу из столовой.

Всякий, кто их видел, сказал бы, что люди отправились танцевать.

7

Второму подземному толчку удалось заставить «Тропический оркестр „Угрюм-бэнд“» на минуту умолкнуть. Над толпой пронесся вопль ужаса, однако уже в следующий миг многие смеялись. Были и те, кто вообще ничего не заметил, не прекращая танцевать даже без музыки. То тут, то там слышалось: «Земля дрожит», между телами волной пробежал сквознячок страха, но длилось это всего несколько секунд, потом подземный рокот затих и гуляки продолжили выписывать ногами оркестровый дансон.

А вот в столовой вечеринка действительно приутихла; никто уже не отплясывал на подмостках, а сотрапезники вполголоса беседовали о подземных толчках и землетрясениях, вечном страхе Боготы. Центром обстоятельного обсуждения служили дядюшка Лусиано, брат магистрата, и Баррунто Сантакрус, брат Альмы. Оба свято верили в то, что имеют право заместить собой отсутствующую мудрость магистра, и только Господу Богу было известно, соответствовало это действительности или же нет.

– Эти приплясывания земли под ногами – дело вовсе не новое, – вещал дядюшка Лусиано. – В шесть тридцать шесть утра тридцать первого августа тысяча девятьсот семнадцатого года случилось землетрясение в городе Санта-Фе-де-Богота[26]26
  Полное название Боготы.


[Закрыть]. Казалось, что сбылось знаменитое пророчество падре Франсиско Маргальо, сформулированное им за девяносто лет до этого события в прекрасном стихе:

 
В августа день последний
года, который не назову,
подземных толчков череда
в пыль превратит Санта-Фе.
 

– Никакое это не пророчество, – поспешил возразить Баррунто, – а случайное совпадение. В движениях земной коры, таких, как сегодня, нет ничего необычного. Другое дело, что мы их не замечаем, потому ли, что не хотим замечать, или потому, что слишком заняты своими заботами.

Дядюшка Лусиано не обратил на его слова никакого внимания:

– Спустя два дня после тех толчков подобные движения имели место в десять часов двадцать пять минут вечера, вызвав некоторые разрушения. Горожане бросились на улицу, взывая в молитвах к святому Эмигдию, патрону землетрясений.

– Это случилось не в десять двадцать пять, а без шести минут одиннадцать, – вставил свое слово Баррунто Сантакрус.

Лусиано Кайседо только плечами пожал.

– В любом случае это были жуткие толчки, – изрек наконец дядюшка Хесус. – Женщины выпрыгивали из постели, порхали в неглиже… но ведь куда лучше сохранить шкуру, чем соблюсти приличия; и кричали тогда не только дети, но и собаки. Говорят, безумцы решили, что это вечеринка.

– Об этом ничего неизвестно, никто ни о чем таком не рассказывал, – вновь заговорил дядюшка Баррунто. – Зато известно, что пострадало несколько церквей. Рассыпалась часовня Девы Гвадалупской, сложенная из кирпича-сырца, а еще Капитолий и больницы Сан-Хуан-де-Диос и Ла-Мисерикордия.

– Насколько я знаю, часовня обрушилась на головы монашкам, которые там молились; спаслась только одна, – встрял Хесус. – Больницы не пострадали, но только представьте себе, как бы выглядели пациенты, разбегающиеся во все стороны вместе со своими кроватями? А за ними, пустившись в погоню, еще и медсестры?

– Да с какой стати пациенты стали бы разбегаться вместе с кроватями? – преувеличенно удивился дядюшка Лусиано. – Не слушайте вы Хесуса: совсем недавно он нас уверял, что сегодняшний первый толчок вызван неполадками в боготанском водопроводе, который мало того, что отравлен, так еще и того гляди лопнет. Здесь вообще никто не говорит правды: о несчастье тысяча девятьсот семнадцатого года досконально известно только то, что пострадали железнодорожные вокзалы и несколько вилл в Чапинеро, но ничего не ведомо ни о Капитолии, ни больницах.

Дядюшка Хесус был стоек. И брякнул ни с того ни с сего:

– Холм Монсеррат вообще-то вулкан. Уснувший, но действующий. Вулкан-предатель. Извергается без предупреждения. Не сегодня, так завтра он нас достанет. Сметет с лица земли Боготу, этот город грешников, что хуже Содома, этот Вавилон. Здесь и камня на камне не останется.

– Было и другое землетрясение, намного раньше, чем упомянутое вами, – сообщил дядюшка Баррунто дядюшке Лусиано, как будто это должно было положить конец дискуссии, и на одном дыхании, подняв палец вверх, продекламировал: – Имело место в тысяча семьсот восемьдесят пятом году в Санта-Фе-де-Богота в семь сорок пять утра двенадцатого дня июля месяца продолжительностью от трех до четырех минут.

– Благодарю покорно, – произнес Лусиано, разводя руками, – но самое раннее относится к тысяча семьсот сорок третьему году, и не спорьте.

– Пусть мне принесут энциклопедию, я сам проверю. В тысяча семьсот сорок третьем землетрясений не было.

– Вы хотите сказать, что я лгу? – вопросил дядюшка Лусиано; каждое его слово было надежно упаковано в холодную угрозу.

– А где Уриэла? – сказал в ответ Баррунто Сантакрус. – Позовите Уриэлу, пусть она разрешит наши сомнения.

Уриэла пережила минуту молчания в саду, с Марианитой, куда они прибежали из туалетной комнаты. Ни одной из них не закралась в голову мысль проверить, что сталось с кузеном Рикардо; он вполне мог броситься их искать, погнаться за ними, вцепиться в волосы и потащить, как воздушные шарики за ниточку, к очередной раковине. Девушки спасались бегством, взявшись за руки, бежали все дальше и дальше. Как же это, однако, странно – спасаться бегством, взявшись за руки, подумала Уриэла. Руки они расцепили только в тот момент, когда вокруг них возобновились танцы. Уриэле показалось, что второй толчок во чреве земли явился вторым предупреждением, вторым звонком перед началом театрального представления, трагедии; «с третьим толчком мы, наверное, низвергнемся вниз головой прямо в тартарары», – сказала она себе и только в этот миг перевела взгляд на Женщину, Умеющую Молиться: все еще плачет? Нет. Так что с ней? Лицо красное. Вдруг Марианита одним быстрым движением приблизила к Уриэле свое лицо и запечатлела на ее губах отчаянно обжигающий поцелуй. Уриэла была поражена и парализована, а Марианита бросилась бежать, лавируя между танцующими парами, как будто, сама того не ведая, она подчинялась правилам какой-то диковинной игры или же чего-то безумно испугалась. «Теперь не хватает нам только пойти танцевать», – подумала Уриэла и вдруг вспомнила о своем кузене, который недавно вырос перед ней из ночной тьмы, взял ее за руку и пригласил на танец; однако Риго она нигде не видела, цветные приплясывающие фонарики все путали, все смещали, так что Уриэла просто вытянула вперед руку; кузен ее не взял, он не настаивал, он не существовал, и тогда она вспомнила поцелуй и больше уже не думала о своем кузене, она помнила тот поцелуй так явственно, словно все еще целовалась с Марианитой, еще и еще раз, украдкой, погрузившись в великое море тел, сотрясаемых крупной дрожью. И она не придумала ничего лучшего, как отправиться в столовую искать Марианиту. Там она ее и нашла, на стуле и выбрала место рядом с ней, чтобы присутствовать при великой драме, разыгрываемой взрослыми. Девушки не сказали друг другу ни слова, но обеих объединяло некое тайное счастье: казалось, что они втайне смеются.

8

Звучали споры, соглашения, излагались разведданные, Адельфа и Эмператрис пытались отвлечь и развлечь растревоженную Альму, хозяйку этого дома, покинутую его хозяином: та никого не слушала, а второй подземный толчок восприняла как худший из всех возможных предзнаменований. Эта женщина находилась в окружении множества женщин, но была одна. Вдруг оказалось, что никто не обращает на нее ни малейшего внимания, что все до единого вовлечены в водоворот празднества; а сколько прошло времени? В эту секунду Альма вспомнила указание мужа: мандариновый сок вместо алкогольных напитков, – но она же видит, что официанты продолжают разносить ром, предлагая его всем и каждому, налево и направо; они ее не послушались, не исполнили приказание, потому что приняли ее слова за шутку, и теперь пьяные кишмя кишат, и нет уже никакого резона пытаться самоутверждаться, ее даже и не заметят – шутки, танцы, подколы и провокации обступали ее и накатывались со всех сторон. Все могло быть иначе, будь на вечеринке в данный момент магистрат, но он все не возвращался, и она вынуждена была страдать в полном одиночестве. Она уже не поглядывала на дверь в надежде увидеть падающую звезду, взгляд ее блуждал безжизненно и бесцельно; на мгновение глаза остановились на чем-то лежащем под столом – кто это там спит? Нет, не может быть, это же судья Архимед Лама, подумать только, судья – и под столом, свернулся калачиком и уснул, дрыхнет без задних ног, и ведь не кто кто-нибудь, а старый друг Начо, его брат по всяческим попойкам, мужчина уже за семьдесят, всеми уважаемый старик, какой же дурной пример он подает; а сколько прошло времени? она что, тоже уснула? что же теперь делать? приказать разбудить судью? для чего, спрашивается? лучше бы ему вообще никогда не просыпаться, – вот какие мысли бродили в голове Альмы Сантакрус, словно раздавленной плитой страха за судьбу мужа, охваченной горечью его отсутствия, как будто он дал ей обещание, но слова своего не сдержал.

В углу столовой она увидела Жал: дедушка и прадедушка сидели рядышком и о чем-то разговаривали, поставив локти на стол, сдвинув головы и тыча указательными перстами в небо: они спали, но этого никто не замечал. За ними Юпанки Ортега, визажист трупов, беседовал о политике с дамами-судьями. Они вроде как были согласны друг с другом.

– Вот бы вам стать президенткой республики, – говорил Юпанки самой молодой из дам-судей. – Только женщина спасет эту нацию исторических придурков. – И они тут же чокались.

Скоро и эти пойдут танцевать, подумала Альма. Двое юнцов играли партию в шахматы, другие юнцы их окружали, и все они были для сеньоры Альмы незнакомцами, только бы ворами не оказались, бывает же так, что воры прикидываются твоими гостями; но что там делает Уриэла? с чего это она прыгает с одних подмостков на другие, да еще об руку с этой девочкой? а не дочка ли это Кристо Марии Веласко? девочка как будто на дрожжах выросла; а почему это у них в руках бокалы? как такое возможно, что они чокаются и выпивают? Тут ей захотелось призвать Уриэлу к порядку, но она не могла: у Альмы Сантакрус не осталось сил. «На что, – подумала она, – ну на что нам сдался этот праздник?»

Уриэла и Марианита прогуливались по столовой, от подмостков к подмосткам. Они слушали учителей Роке Сан Луиса и Родриго Мойа, смело и раскованно рассуждавших о предыстории:

– В те далекие времена, когда ни мужчина, ни женщина не подтирали себе задницу…

– Наверняка чертовски воняло.

Чуть дальше говорили вот что:

– По-моему, он пьян.

– Пьянее мухи, утопшей в вине.

– Потому-то он это и ляпнул.

– На трезвую голову такого не завернешь.

Другие фразы доносились обрывочно. Пробивались то тут, то там.

– Это было приглашение в цирк. Скоро же я об этом пожалел.

– Ну и вот, каноэ пошло, значит, ко дну прямо посреди озера, а плавать-то он не умеет.

– Вот мой призыв к этому миру.

– Хорошее было мясо, сочное.

– Тогда я был молодой, но бедный, купить кусок мяса мне было не на что. А сегодня я старый и богатый, но теперь у меня нет зубов, нечем жевать.

– А я чем дальше, тем больше чувствую себя марсианином. Не могу найти взаимопонимания с землянами. Они испытывают ко мне отвращение – я отвечаю им тем же.

– А я стал бояться. И моя собственная жена утверждает, что я сошел с ума.

– Хорошо, что будет дождь после всего этого.

– А ты что делаешь на этой вечеринке, ты ж танцы не любишь?

– Бог мой, не отдать бы сегодня концы.

– Бог не только толстяк с большими ушами, так он еще и глух и смотрит вечно в другую сторону, дурачком прикидывается. На самом-то деле он есть, но его как бы и нет. Говорят, что он величайший одиночка во всей вселенной.

– Это пьяница – величайший одиночка.

– В таком случае Бог – мой сосед.

– А я на том пароходе ехал зайцем. Уж не знаю, куда доплыл, но так никогда и не вернулся.

– Магистрат нам предрек, что все пчелы погибнут. Причем в стихах: «Стрекочущие крылышки / однажды смолкнут: / Нектар ядовитый / весь рой погубит».

– За телевидением будущее, парень. Телевидение – превыше всего.

– Богота – единственный мегаполис в стране, все остальное – большие и малые городки; Богота включает в себя все населенные пункты; в Боготе никто не боготинец, каждый – уроженец других мест; Богота – целая страна.

– А я всегда думал, что старики, они счастливые.

– Ему поставили диагноз: обострившаяся макроцефалия и раздражение коры головного мозга.

– В этой стране не способны разрабатывать серьезные проекты. Любого, кто задумает серьезный проект, со свету сживают.

– По ночам, когда я чувствую себя свободным, я сплю.

– Если пожелаете, дорогая, я дам вам рецепт апельсинового пирога. Если пожелаете, дорогая, приду к вам домой, и мы с вами вместе его испечем. Когда прийти, моя дорогая?

– Демоны могут принимать любое обличье, в том числе ангельское.

– Глаз да глаз нужен. Осторожненько с этим. Не обращайте внимания. Не верьте.

– Он нам рассказывал о своих экспериментах на кроликах: вскрывал им череп и подвергал открытый мозг воздействию электрического разряда, втыкал прямо в мозги стеклянные палочки, прерывал ток крови в артериях; настоящий микробиолог, черт его подери.

– Сознание сохраняется несколько минут после того, как тело перестает подавать последние признаки жизни, – это доказанный факт.

– А я не боюсь умирать. Наоборот, это очень любопытно.

– Динозавры пели, как птицы.

– Тысячу песо тому, кто найдет мой выпавший зуб. Он из чистого золота.

– Мы в Рио как-то отплясывали на карнавале, а тут свет возьми да и погасни. Ни одного лица не разглядишь. Народ стал кричать. А я в тот день была в мини-юбочке, и кто-то стал меня за задницу трогать, да так хорошо, как будто на аккордеоне сыграл. Я совершенно уверена, что это был не мой муж.

– Я перестала его хотеть, когда он в первый раз ни с того ни с сего вдруг как пернет.

– Это то, что зовется языком тела; вы только на него поглядите: на стуле развалился, сгорбился, ноги расставил, рука на ширинке.

– В самый неожиданный момент он просто сошел с ума.

– И вот меня потянуло блевать прямо посреди воскресной мессы.

– Мне это только что птичка на ушко пропела.

– Без зазрения совести. Даже не верится: неужто политики самим себе не противны?

– Спрашиваешь, чем она пахла? Пробкой из винной бутылки.

– Вас что-то во мне не устраивает, сеньор? Хотите, я вам врача позову? Или могильщиком обойдемся?

– Kedi – слово турецкое: не помню только, что оно значит.

– Это было во времена Педро Зверя.

– Он корову в лотерею выиграл.

– Знавал я одного мальчика, которого родители из дома выгнали, потому что было установлено, будто он – ведьмак.

– Сказал он нам в точности вот что: «Если покойник может передать свой видимый или осязаемый образ на другой конец света или перемещаться во времени на несколько веков, то почему считается абсурдным предполагать, что наши дома наполнены странными существами, обладающими чувствами, или что старые кладбища битком набиты целыми поколениями жутких бестелесных сознаний?»

– Так у вас зуба нет, говорите? Сейчас вставим.

– Так и запишу в своем дневнике: «Дорогой дневник, сегодня я познакомилась с идиотом».

– Говорят, что эта женщина сама ускорила свою смерть.

– Да что это за женщина? У нее лицо дохлой мухи.

– Петухи голосили во все горло.

– На похороны Аманды Пино не явился ни один из ее детей.

– В черном платье она казалась совсем белой.

– Хорошо, тогда я вам расскажу самое главное. Послушайте! Вы меня слышите? Слушайте, бога ради!

– В прошлое воскресенье мы были в его доме-музее; там под стеклянным колпаком выставлены брюки и пиджак, в которых его расстреливали: на спине – пулевые отверстия, ткань вокруг них опалена, а еще видны кровавые пятна от ран.

– Что вы, сеньор, острый нож не предназначен для намазывания сливочного масла.

– Серое – это серое. А черное всегда одиноко.

– Прекрасный денек, чтобы помереть.

– Не знаю даже, почему меня так беспокоят японцы, пока что не понимаю.

– Если в тебе Бога нет – твое дело. Но только не лезь к чужому Богу.

– Если тебя нигде нет, то тебе и не исчезнуть.

– Я предпочитаю собак, они в тысячу раз лучше.

– А мне кошки больше нравятся. Они меня завораживают.

– Ну так у тебя скоро кошачий хвост вырастет.

– Ага, и мяукать начну.

– Кошек следовало бы называть словом «сони», потому что они все время спят. Неправда, что кошки не видят снов, – сны они, конечно же, видят, и наверняка очень красивые, потому что, проснувшись, предпочитают снова засыпать.

– А я за ними наблюдаю и вижу, как они шевелят ушами, вроде как слушают: кто знает, каких они там птичек слышат, пока спят?

– Да они даже с открытыми глазами спят, и именно поэтому их нужно называть сонями, так что людям следовало бы говорить: у меня есть соня по кличке Луна, а у меня – сонь, его зовут Пако.

– Но собаки все равно умнее. Ведь по какой-то причине их считают самым большим другом человека.

– Ну конечно. По сравнению с кошками собаки – глупцы, холуи, солдафоны, льстецы.

Уриэла засмеялась:

– Кто это сказал?

– Я, – отозвался незнакомец.

Уриэла страшно испугалась.

Ей показалось, что ответил ей человек с кошачьей головой, восседавший за огромным столом в столовой.

9

Нимио Кадена. То еще имечко для команданте[27]27
  Nimio (исп.) – крохобор, cadena (исп.) – цепь.


[Закрыть]. Жизнь столкнула с ним Начо Кайседо лет тридцать назад. Нимио тогда был чиновником, обвиняемым в преступлении, а Начо – прокурором, представлявшим Народ. Нимио Кадена воспользовался в своих интересах фондами, предназначенными для поддержки самых обездоленных детишек страны, коими являлись практически все дети Колумбии. Деньги, а по сути всего лишь милостыня от европейских правительств, выплачивались незначительными суммами исключительно для того, чтобы поставить галочку, символически возместить грабеж, которому подвергались страны Южной Америки, их природная кладовая. Кадена перевел эти деньги на свой персональный счет, деньги детишек Колумбии, предназначенные благотворительным приютам: для оплаты детских обедов, одежды и лекарств.

В ночь накануне суда в дом магистрата заявился незнакомец с чемоданом в руках. Он продемонстрировал чемодан, после чего открыл его: тот был набит пачками банкнот, причем не обесцененных песо, а вечно зеленеющих американских долларов.

– Этого на три жизни хватит, – сказал он. – Вам больше не придется работать.

Но поскольку магистрат по-прежнему молчал, незнакомец перешел к самой сути; и сделал это, по мнению магистрата, самым абсурдным образом:

– Вам всего лишь нужно позаботиться о судьбе Нимио Кадены, очередного политика, которого преследуют, очередного вождя, которого смешивают с грязью, очередного поруганного героя в истории Колумбии.

– Вон из моего дома, – велел магистрат.

– Воля ваша, – отозвался незнакомец. А уходя, уже повернувшись к нему спиной, произнес так, словно из пушки бабахнул: – В ваших руках был рай. А теперь получите ад.

Нимио Кадена сел в тюрьму.

Из назначенного ему срока в двадцать семь лет он отбыл шестнадцать дней. От него не потребовали возместить государству миллионы: чтобы получить свободу, он поделился миллионами с очень важными шишками, имевшими отношение к Правосудию; бесполезно описывать те фокусы, к которым прибегли коррупционеры, чтобы добиться его оправдания; магистрату они показались цирковыми номерами. Что же до ограбленных детей, то им не досталось ни единого песо, да и прощения у них никто не попросил: их как будто вовсе не существовало. Нимио Кадена вольной пташкой улетел наслаждаться жизнью – он исчез; вроде как жил на широкую ногу в Париже и Риме, но спустя несколько лет вернулся в Боготу: по воскресеньям его в окружении поклонников видели на рынке в Помоне – почтеннейший гражданин, отлично ведущий дела. Это было последнее, что узнал о нем Начо Кайседо, после чего, с горьким послевкусием от заранее объявленного поражения, просто выкинул эту историю из головы. Он утешал себя тем, что выполнил свой долг – заявил о виновности Нимио на всю страну. «Хищения из казны и коррупция – каждодневная реальность, – сказал он присяжным, – но грабеж беззащитных детей – самое предосудительное воровство; это просто бесчеловечно. На такое способен только… только…» Он не договорил, однако молчавшая публика мысленно закончила фразу: сукин сын.

Вот какими кульминациями завершал свои речи магистрат Начо Кайседо, когда намеревался быть пламенным трибуном или полагал себя таковым, в особенности в тех случаях, когда в зале судебного заседания присутствовала его жена, свидетель и конфидент его триумфов и поражений. Альма Сантакрус сопровождала мужа и в той битве, и ее неприятно, как дурное предзнаменование, поразило высокомерное выражение на лице обвиняемого, покрасневшие глаза Нимио Кадены, чей взгляд на миг встретился с ее взглядом, заставив ее содрогнуться. Отныне ни один из них не забудет другого – никогда.

И вот он снова видит Нимио Кадену, ставшего командующим и похитителем, но командующим чем? командующим кем? В любом случае он вновь его видит: похититель развернулся к нему, его поросшее волосами козлиное лицо расплывается в ледяной улыбке, подрагивающей, как еле слышное блеяние; из-за этой-то козлиной бородки он того не сразу узнал. Они находились в каком-то строении вроде заброшенной фабрики на южной окраине Боготы. Нимио Кадена обратился к нему с вопросом, помнит ли он его.

– Не забыли меня, магистрат? Вы разбили мне жизнь. Или же нет? О да, магистрат. Но видите, какая штука: мир тесен, и теперь я разобью вашу.

«Что ж, сделай это», – подумал магистрат, но не смог сказать это вслух. Он знал, что Нимио тут же его бы прикончил, не в силах вынести такой удар по гордости. Нимио приказал своим людям отойти, чтобы иметь возможность поговорить с магистратом один на один. И только тогда осознал магистрат, с местью какого масштаба он столкнулся. Потому что, начав говорить, Нимио Кадена заплакал. Да, он плакал. Магистрату пришло в голову, что он столкнулся не столько с местью, сколько с болезнью. Он понял это, услышав сказанные сквозь слезы слова Нимио Кадены, совершенно уверенного в том, что он претерпел издевательство над собой, стал жертвой несправедливости. То, как он излагал обстоятельства, как их интерпретировал, без зазрения совести, без капли стыда, привело магистрата в ужас. Другие преступники признавали вину. А этот, по всей видимости, считал себя невинно осужденным.

– По вашей милости моя мать умерла от горя, – услышал магистрат. – Умерла, узнав, что вы, презренный палач, отправили меня гнить в тюрьме. Мамочка не смогла вынести недели бесчестия, павшего на семью, на меня, ее всеми уважаемого сына. Умерла от тоски. Вид сына у позорного столба ее убил, и этого я вам никогда не прощу, это просто невозможно. Поэтому я так и сказал вам, магистрат: вы разбили мне жизнь. С тем, чтобы вы в полной мере осознали, что вам уготовано. Вы уели меня с самой уязвимой стороны – добравшись до матери, то есть затронули самый костяк жизни, и вы знаете, что нет для мужчины худшей обиды. Что скажете? Что вы можете мне на это ответить?

Магистрат ничего не смог ответить.

– Помимо этого греха, сеньор доктор дон Игнасио Кайседо, помимо этого величайшего греха, вы и дальше грешили. Целенаправленно портили жизнь рабочему люду. И не вздумайте этого отрицать, или я прикончу вас сию же секунду.

– Назовите какой-нибудь конкретный случай, – произнес наконец магистрат. – Говорить о вашем деле смысла нет.

– А что скажете о своих сговорах с Цезарем Сантакрусом, вашим племянником?

Магистрат сглотнул: воистину страна неожиданностей.

– У меня нет с ним никаких сговоров. К тому же он племянник не мой, а моей жены.

– Мы знаем, что он сейчас в вашем доме, жрет и пляшет на вашем юбилее, этот боров Цезарь, этот предатель. Но – какой сюрприз! – мы уже вышли по его душу, мы заставим его плясать под нашу дудку, его и всех остальных, понимаете? Праведники заплатят за грешников.

Услышав об этом плане, магистрат ударился в панику – кажется, его сейчас вырвет; говорить он не мог, а Нимио не спускал с него глаз, разглядывал, упивался причиненным страданием.

– Мы и так направлялись на ваш праздник, когда вы оказали нам честь и выехали навстречу, – продолжил он. – Но мы, сеньор, в любом случае прибудем на ваш юбилей, разумеется. Станем последними гостями, последними, кто пришел, и первыми, кто уйдет, если не сказать – единственными.

– Но мои друзья и близкие не имеют к этому никакого отношения, – возмутился магистрат. – Вы с ума сошли, Нимио. И мало того, вы еще и ошибаетесь. У вас нет оснований мстить моей семье. Если вам есть что обсудить с Цезарем Сантакрусом, так найдите его и возьмите. Если у вас есть вопросы ко мне, я в ваших руках. Но семью мою оставьте в покое.

– А что вы сделали с моей мамочкой, козлина? – вопросил Кадена, и из глаз его снова посыпались искры. – Вы оставили ее в покое, не так ли?

В вечном покое Господа нашего.

«Да он и вправду плачет!» – воскликнул про себя магистрат. Никогда еще мужские слезы не вызывали в нем такого ужаса.

– Весьма сожалею о смерти вашей матери, Нимио. Если она умерла, видимо, пришло ее время. Ни вы, ни я тут ни при чем. Мы оба знаем, что я не имею к этому никакого отношения. Давайте поговорим. Мы должны друг друга понять.

– Наконец-то вы говорите как магистрат, – сказал Кадена. – Как председатель Верховного суда.

– Я уже не занимаю эту должность, – с безумной надеждой уточнил магистрат. Может, его именно поэтому и похитили? – Оставил службу несколько лет назад. Теперь я на пенсии. Вы хотели меня о чем-то просить? О содействии? Если в моих силах что-то для вас сделать, я помогу, клянусь. Но семью мою оставьте в покое.

– Разумеется. В чудном покое Господа.

– Я больше не председатель Верховного суда.

Это не имеет никакого значения, – ответил Нимио Кадена. – Месть неотвратима.

Глаза его горели безумием.

– Но кто вы, Нимио? – спросил магистрат. – С кем вы работаете? С кем боретесь? Вы и в самом деле полагаете, что я заслужил смерть? Ведь я вижу что это единственное, чего вы хотите. Положите руку на сердце. Если бы я тогда был на вашем месте, а вам бы пришлось меня судить, разве вы бы меня не приговорили?

Они как будто бы только сейчас перешли к серьезной беседе.

– Я бы взял тогда тот чемодан с деньгами, придурок, – рявкнул ему в ответ Нимио Огниво. – И не испортил бы жизнь ни себе, ни своей семье, неужели не ясно? Мы ведь правоведы, а ворон ворону глаз не выклюет, и порой нам, великим людям, следует жертвовать малым, чтобы творить великие дела, – так гласит человеческий закон естественного отбора: слабых приносят в жертву ради цивилизации.

– О чем вы мне толкуете? Какой еще закон естественного отбора?

– Выживание сильнейшего, мудила.

– Вы совершили кражу. Присвоили себе деньги, которые вам не принадлежали. Это никакое не великое дело и не имеет ничего общего с каким бы то ни было законом какого бы то ни было отбора.

Нимио Кадена, казалось, подбирал слова; лицо его исказилось, и он судорожно хватал ртом воздух.