Текст книги "Необычный любовный роман (ЛП)"

Автор книги: Эшли Постон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Все дороги

Джуни и Уилл поженились на следующий вечер, идеальным летним вечером. Мы потратили весь день, украшая «Даффодил» насыщенно-пурпурными, солнечно-жёлтыми, аквамариновыми и шалфейно-зелёными цветами. Время от времени мы с Андерсом обменивались взглядами через всю комнату, или соприкасались плечами в коридоре, касались рук друг друга, и от каждой малейшей частички его по моей спине пробегали мурашки. Каждый раз, когда я думала о том, чтобы поцеловать его, прикоснуться к нему, быть с ним, у меня так сжимало грудь, что я едва могла дышать.

Я не хотела снова влюбляться, потому что что, если всё пойдёт прахом? Что, если Андерс увидит во мне какой-то недостаток, которого я не замечала, и, как Лиам, поймёт, что может найти кого-то получше? А что, если он уедет со мной? Что, если всё сложится хорошо? Я не была уверена, что смогу справиться и с этим. Я знала, что во мне говорит тревога, но в моей голове больше никого не было, кто мог бы сказать мне обратное.

Мне было страшно. Любовь мне была не нужна.

Но о, как же сильно я её хотела.

Я одолжила у Джеммы платье с цветочным принтом и пару туфель на каблуке у Руби, которые были мне немного великоваты, и подумала о свадебном платье, всё ещё висящем в моём шкафу, и о туфлях, всё ещё лежащих в коробке, и о том, что та жизнь была бы совсем не похожа на ту, которую я живу сейчас. Я бы не была прежней. Я даже не была уверена, что узнала бы себя. Но в глубине души я знала, что сейчас я – это я. Эта версия меня, искалеченная разбитым сердцем и надеждой, переплетёнными вместе, и эта версия меня мне нравилась.

Она мне очень нравилась.

Церемония была шумной и радостной, и я никогда не забуду выражение лица Уилла, когда он впервые увидел Джуни, грациозно спускающуюся по лестнице на первый этаж, так идеально обрамлённую своими лучшими подругами по обеим сторонам. Кружевное платье до колен, длинные кружевные рукава, венок из ярко-жёлтых нарциссов и те самые потёртые розовые «конверсы».

Они со слезами на глазах произнесли свои клятвы и поцеловались, а потом, пока мы хлопали и радостно кричали, они на какое-то время прижались лбами друг к другу, и он прошептал что-то нежное, что-то, от чего она улыбнулась, и моё сердце сжалось от боли, потому что мне так хотелось знать, что он сказал. Мне так хотелось знать, что она ответила. Мне так хотелось, чтобы эта сцена была написана словами Рэйчел Флауэрс, и мне так хотелось, чтобы я могла прочесть их, устроившись на своём диване с цветочным узором, а Пру сидела бы на другом конце.

Мне хотелось услышать её комментарии, и мне хотелось бы в последний раз протянуть ей бумажные платочки, и мне хотелось бы, чтобы мы могли всю ночь напролёт обсуждать их знакомство, изящные обороты речи, счастливый финал.

Пру вздохнула бы, довольная и мечтательная. Она бы сказала: «О, как банально», но полюбила бы каждое слово.

Позади себя я услышала, как Джейк что-то шепчет Руби, и оглянулась через плечо: они скрылись через чёрный ход и вышли в сад. Я не слышала, о чём они говорили, но видела, что Руби улыбается, пока он нежно целует кончики её пальцев. Я не очень хорошо читала по губам, но смогла прочесть его слова —

– Это ты, – сказал он ей. – Где угодно, что угодно, лишь бы с тобой.

Она взяла его лицо в свои ладони.

– Тогда давай убираться отсюда к чертям, детка, – ответила она и впилась в его губы.

Я взяла бокал шампанского с банкетного стола, и повсюду вокруг меня истории близились к своему завершению, круги замыкались, ставились точки, переворачивались последние страницы, и раздавался тихий стук горячо любимой и с обожанием закрытой книги.

Как оказалось, истории я была совершенно не нужна. Ей просто нужен был кто-то – кто угодно, – кто перевернёт страницу.

В углу гостиной Фрэнк с румянцем на щеках болтал с Гейл и смеялся, а Джемма танцевала, посадив Лили себе на ноги; атмосфера была светлой, и все были любимы.

Я не виню Андерса за то, что он так долго хотел остаться.

В другой жизни, я уверена, я могла бы вписать себя в Элоратон и стать тем самым странноватым профессором английского языка, который живёт в лофте независимого книжного магазина в поисках своего великого американского романа. Мне не нужно было бы быть кем-то другим. Определяемой лишь парочкой прилагательных и именем, заполняющей чужие истории, чтобы они не казались такими пустыми. Это была бы хорошая жизнь. Но мне хотелось немного большего.

Андерс подошёл ко мне и протянул руку.

– Не хотите ли потанцевать, мисс Мерриуэзер?

У меня перехватило дыхание, и я сказала себе просто наслаждаться моментом.

– Что ж, мистер Синклер, – ответила я, вкладывая свою руку в его, – я думала, вы никогда не спросите.

Он повёл меня в гостиную, и мы стали медленно танцевать, щека к щеке. Я закрыла глаза и решила запечатлеть это в памяти. То, как его чисто выбритое лицо прикасалось к моему, запах его лосьона после бритья, мягкие кудри его светлых волос. В конце концов мы, танцуя, вышли на веранду. Он начал напевать в такт музыке, звучавшей внутри, – и наконец-то я её узнала.

Это была мелодия скворцов.

– Давай, Эйлин.

Я прижалась к нему крепче.

– Кажется, – прошептала я, – я влюбляюсь в тебя.

На что он ответил, не сбившись ни на такт, словно уже всё знал:

– Знаешь, я не парень из книги. Я настоящий.

– Я знаю, – согласилась я, прижимаясь щекой к его щеке, наслаждаясь запахом его лосьона после бритья, теплом его кожи и тем, как во время танца мы, казалось, дышали в унисон, – и я думаю, что ты стоишь того, чтобы ради тебя разбили сердце.

Каким бы тяжёлым ни было это разбитое сердце.

Когда танец закончился, мы отстранились друг от друга.

– Давай, Эйлин, – сказал он, вторя песне скворца, – они нас не хватятся. Я хочу тебе кое-что показать.

Затем он взял меня за руку и потянул в сад. Ночь была прохладной и тёмной, светлячки порхали от кустов роз к гортензиям и дубам, выстроившимся в ряд в глубине сада. Мы проскользнули сквозь заросшую арку в сумрачный внутренний дворик.

Я знала, где мы оказались. Забытое место, обрамлённое потерянными статуями и наполовину стёртыми мыслями. Теперь, когда я могла сравнить Андерса со статуями с его лицом, я увидела, чего всем им не хватало. Тех частей, которые уже были в Элоратоне – тех частей, которые она отдала другим персонажам. Надгробия были черновиками, которые она спрятала в папки на рабочем столе, или удалила, или потеряла, хотя «ЭТОТЧЕРНОВИК_ОТСТОЙ_В4_ФИНАЛ. docx» должно было во что-то превратиться.

– Что ж, это не большой сюрприз, – произнёс он, поворачиваясь ко мне спиной и шагая задом наперёд. Он изогнул бровь. – Полагаю, ты уже знаешь это место.

– Ты не очень-то умеешь красться, – заметила я.

– Ты тоже.

Я улыбнулась.

– Мы два сапога пара, значит. И что же, что же ты будешь делать, когда я уеду? – я сказала это в шутку, но его лицо помрачнело.

– Я думаю… – начал он, присаживаясь у фонтана. Вдалеке, сквозь аллею, окна гостиницы ярко светились жизнью и смехом. – Я думаю, что тоже уеду. У тебя найдётся место в машине, раз уж я пожертвовал своей ради твоей?

Моё сердце ёкнуло и подскочило к горлу.

– Ты серьёзно?

– Да, – ответил он. – Думаю, я провёл достаточно времени, затерявшись в книге.

– Но… если ты уедешь, что, если ты не сможешь вернуться?

– Я знаю. И когда я только приехал сюда, я бы очень этого боялся. Но всё движется дальше. И я тоже хочу двигаться дальше. Я устал каждый день проживать одну и ту же страницу. Я хочу чего-то нового. Думаю, Рэйчел тоже хотела бы этого для меня. Я оставался здесь так долго только потому, что… – он замялся, тщательно подбирая слова. – Я думал, что если останусь здесь достаточно долго, то найду место, куда она вписала меня в свои книги. Я найду персонажа, похожего на меня, и в последний раз почувствую, как сильно она меня любила. Здесь так много наших друзей, или, по крайней мере, большая их часть. Но… – он нахмурился, словно пытался сдержать сильную эмоцию, и не был до конца уверен, какую именно. – Но я есть только на этом кладбище идей – меня даже нет в городе. Она вложила в эти книги всё, что когда-либо любила, вплоть до французских тостов и скворцов, а меня здесь нет.

Это сбило меня с толку. Не то, что она не поселила его в городе, а то, что он этого не видел.

Я протянула руку и взяла его за руку.

– Но ты здесь.

Его брови сошлись на переносице в замешательстве.

Я обхватила его щёку ладонью.

– Ты повсюду в этом городе, – сказала я. – Ты в упрямстве Джейка, в его улыбке, и ты в гениальности Томаса и его походке, длинной и гибкой, словно он всегда куда-то опаздывает. Ты в преданности Уилла, и в любви в его глазах, и в шраме на его губе, – сказала я и обвела пальцем этот тонкий, как нить, шрам, – и я уверена, что ты смотрел на Рэйчел так же, как он смотрит на Джуни, и, Андерс – Андерс, – это такой взгляд, который сворачивает горы. Это взгляд того, кто отдал всю свою жизнь, чтобы жить в незаконченной истории. Она написала тебя во всём этом. Ты не можешь этого увидеть, потому что ты слишком близко, но поверь мне, она любила тебя. Она так сильно тебя любила.

Его зелёные-зелёные глаза наполнились слезами.

– Я никогда не осознавал… – он накрыл мою ладонь своей и крепко прижал к своей щеке, а затем поцеловал ладонь. – Спасибо тебе.

– Не за что, – прошептала я.

И я знала, что Рэйчел тоже здесь. Когда она только умерла, я задавалась вопросом, что случилось с историей, которую она оставила после себя. Исчезнет ли она просто так вместе с ней? Будет ли забыта? Но я пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять, что, когда я наконец проеду по единственной дороге в Элоратон и выеду из него, пересеку мост Чарм, я больше никогда не вернусь. Я была уверена – но это не означало, что история закончилась. Она не закончится, потому что мы поддерживаем в ней жизнь – читая её романы, представляя, что было дальше, – и поэтому, раз живут её работы, живёт и она сама. В мелочах.

В мелочах, но она осталась.

Даже несмотря на то, что история продолжалась.

Андерс наклонился и поцеловал меня. Его губы были немного солёными от слёз, смешанных с пузырьками шампанского со свадьбы. Это было горько-сладкое сочетание. На вкус оно было как надежда. Я отстранилась. Он тоже это почувствовал. Начало чего-то нового, какой-то истории, если мы позволим этому случиться.

– Как думаешь, они уже хватятся нас? – спросила я.

– Возможно. Хотя у меня безупречный музыкальный вку… Слышишь это? – он наклонил голову.

– Слышу чт…

– Тсс, – пробормотал он, прижав палец к моим губам. – Кто-то идёт.

– Майя?

Вместо ответа он взял меня за руку и потянул за разросшуюся живую изгородь. Внутри неё пряталась пара, обнявшись, их лица были скрыты виноградными лозами. Мы тихонько раздвинули листья, когда Майя и Лисса прошли через арку во внутренний дворик. Они шептались и хихикали, и в Лиссе появилась какая-то новая открытость, которой я раньше не видела.

– Прости, что заставила тебя так долго ждать, – сказала Лисса, беря Майю за руки и переплетая их пальцы.

– Что изменилось? – спросила Майя.

– Кое-кто сказал мне, что ради любви стоит рискнуть, даже если этот риск окажется ошибкой.

Боль мелькнула на залитом лунным светом лице Майи.

– Думаешь, ты пожалеешь обо мне?

– Нет, – ответила садовница и подошла ближе к девушке, которую любила уже много лет, хотя никогда не давала своему сердцу шанса признаться в этом. – Я думаю, что пожалела бы, если бы никогда этого не сделала.

Затем она поцеловала Майю Шах в забытом внутреннем дворике. А лето всё продолжало гудеть, влажное и ясное, без единого облачка на небе, и светлячки зажигались на кончиках слишком высоких травинок, и так, так тихо ветер, вздыхающий в кронах деревьев, звучал как шелест переворачиваемой страницы.

Это была нить, которую Рэйчел начала плести ещё в первой книге, нить, которая сплелась воедино даже без моей помощи.

Потому что иногда всё просто складывается само собой. Иногда вещам просто суждено случиться.

Андерс улыбнулся мне, и я улыбнулась в ответ, и мы стукнулись кулачками.

Поистине счастливый конец.

– Улизнём? – одними губами спросил он.

Я кивнула.

Нас чуть не поймали, когда Андерс споткнулся о бюст собственной головы, но Лисса сказала, что это, наверное, опоссум, и снова поцеловала свою девушку. Мы поспешно вышли из сада и вернулись на веранду гостиницы, крыльцо которой освещалось мягким золотистым светом. Пальцы Андерса переплелись с моими, и это казалось таким естественным.

Казалось, так предначертано судьбой.

– Кто-нибудь уже забил место на переднем сиденье? – в шутку спросил он.

Я задумалась на мгновение.

– Тебе, возможно, придётся побороться с коробкой вина… – я замолчала, заметив фигуру у парадных ворот гостиницы. Высокая, стройная, с тёмными кудрявыми волосами. Я увидела её за секунду до Андерса, а когда он её увидел, то выглядел так, словно увидел призрака.

Потому что у садовых ворот стояла Беатрис Эверли, вернувшаяся домой.

Рэйчел Флауэрс

Я никогда не приходила вовремя.

В школу? Регулярно опаздывала. На студенческие кружки? Тебе приходилось говорить мне, чтобы я приходила как минимум на полчаса раньше. Канун Рождества? Новый год? Визиты к врачу? Я смеялась в лицо расписанию в календаре, прямо как моя мама до меня. Я либо приходила слишком рано, либо слишком поздно. Золотой середины не было никогда.

Единственный раз, когда я пришла вовремя, был вечер, когда мы с Пру познакомились с Рэйчел Флауэрс. Это было мероприятие в маленьком, неприметном книжном магазине в Декейтере, где было столько же комнатных растений, сколько и книг, и достаточно стульев, расставленных для небольшой орды фанатов.

Но никто из них так и не пришёл – за исключением нас с Пру.

Мы начали подозревать, что мероприятие катится в тартарары, когда заняли свои места в первом ряду (Пру всегда настаивала на том, чтобы занять лучшие места, что бы ни случилось, поэтому блаженное удобство на задних рядах никогда не светило мне в этой жизни), и чем ближе мы приближались к времени начала, тем более очевидными становились пустые стулья вокруг нас. Некоторые покупатели заходили за книгами, а парочка спрашивала, что это за мероприятие, но услышав, что это встреча с «автором любовных романов», большинство из них выглядели забавленными этой идеей, но не задерживались.

Но пока я всё больше беспокоилась о явке, Пру была просто в блаженном восторге. Ей было всё равно, придёт один человек или десять. Она прижимала к груди новую книгу – «Возврату не подлежит» – и ждала в нервном предвкушении. Мы никогда раньше не встречались с автором, по крайней мере, с тем, кого мы любили. (К сожалению, я встречала довольно много тех, кто мне совсем не нравился, и это было довольно досадно, учитывая мою профессию.)

– У меня к ней так много вопросов, – сказала мне Пру, ёрзая на стуле, как ребёнок. – Сотня вопросов! Как думаешь, мне стоит составить топ-10?

Я окинула взглядом пустые места.

– Думаю, у неё будет время на один или два.

Пру рассмеялась.

– Мне её жаль, – сказала я. – Здесь никого нет.

– Да, но мы здесь.

– Мы всего лишь два человека.

– Два человека – это больше, чем ноль, – просто ответила она, а затем ахнула. – О, вот и она! Как выглядят мои волосы? – добавила она, поворачиваясь ко мне, и когда я сказала ей, что она выглядит отлично, она снова повернулась к сцене и с волнением стала ждать, пока высокая, худая молодая женщина с тёмными волосами и в очках подошла и села в мягкое кресло, поставленное перед нами. Она немного нервно переступала с ноги на ногу, глядя только на нас двоих. Мы все были одного возраста. Мы могли бы ходить в одну школу, учиться на одних курсах в колледже. Мы могли бы вместе устраивать ночёвки и красить друг другу ногти, если бы жили в одном городе.

Это было немного поразительно – видеть её вживую, потому что она выглядела такой… обычной. Как все мы. Я знала, что это звучит глупо, потому что авторы, художники и кинозвезды были такими же, как и все остальные, но тем не менее, это было откровением. И вот мы сидели друг напротив друга, все мы были людьми, со своими недостатками и настоящими.

Что также было очень даже настоящим, так это то, что здесь больше никого не было – и я имею в виду абсолютно никого. Это было похоже на то, что в ту секунду, когда часы пробили семь, все покинули заведение, чтобы было как можно меньше свидетелей.

Ищущий взгляд Рэйчел Флауэрс остановился на ком-то в самом конце зала, и кто бы это ни был, кажется, это придало ей мужества, потому что она улыбнулась, а затем поздоровалась с нами.

– Что ж, думаю, сегодня вечером будем только мы. Могу я… – и она подошла к буфетному столу, где одинокий, печальный продавец книг открыл бутылку шардоне, ожидая гораздо больше людей. Рэйчел взяла стаканчик, сунула бутылку под мышку и подошла, чтобы сесть рядом с нами на жёсткие металлические стулья.

– Так-то лучше, – сказала она и протянула свободную руку. – Я Рэйчел. Вы пьёте? – и она снова наполнила наши с Пру стаканчики, и следующие полтора часа мы болтали о книгах, историях и любимых авторах. Пру забыла до единого все свои вопросы, и вспомнила о них только на следующее утро, когда пожаловалась, что от дешёвого шардоне у неё разболелась голова.

Оглядываясь назад на то мероприятие, я вспомнила, что время пролетело так быстро, что я удивилась, когда сзади к Рэйчел подошёл мужчина и нежно положил руку ей на плечо.

– Книжный магазин скоро закрывается, Чел.

Этим мужчиной, вероятно, был Андерс, но мои воспоминания о нём были в лучшем случае размытыми. Единственное, что я могла вспомнить наверняка, так это восторг Пру, даже после того, как нам указали на дверь, и мы шли к нашей парковке в соседнем гараже. Она переполнялась радостью – она буквально вибрировала от неё, и это было заразительно. Я не знаю, было ли это из-за трёх бокалов шардоне или из-за того, что вечер в итоге оказался прохладным, свежим и, в общем-то, идеальным, но это была одна из лучших ночей в моей жизни.

И не потому, что мы встретились и поболтали один на один с нашей любимой писательницей (ладно, может быть, отчасти и поэтому), а потому, что вечер был просто… приятным. По-настоящему, искренне приятным.

В конце концов я извинилась перед Рэйчел Флауэрс за ужасную явку, но Рэйчел лишь улыбнулась и покачала головой.

– Всё было идеально. Я не пишу для того, чтобы стать всеобщей любимой романисткой. Я пишу, потому что люблю это, – и она указала на нас с моей лучшей подругой. – Я понимаю, это звучит как дурацкая открытка от «Холлмарк», но это значит, что я познакомилась с вами двумя, – и добавила чуть тише: – На самом деле я предпочитаю небольшие мероприятия. Так меньше шансов выставить себя дурочкой.

– Ты такая крутая, – восхищённо произнесла Пру. – Как ты вообще могла бы? Ты идеальна.

– Мой жених сказал бы обратное. Оказывается, я храплю.

Я сказала:

– Где он? Как только увижу его, тут же вмажу.

Она рассмеялась.

– Я его предупрежу.

Потом она поблагодарила нас и сказала, что надеется увидеть нас на другом мероприятии.

То, что мы провели с автором пару часов, очевидно, не означало, что мы её знали. Уверена, Рэйчел Флауэрс разделяла себя-писательницу и себя в личной жизни – как и все мы. Я редко раскрывала все карты тем, кто не был моим лучшим другом; я редко обнажала свои комплексы. Каждому приходилось надевать маску, чтобы жить в этом мире и защищать своё сердце; единственная разница заключалась в том, что некоторые люди были просто более публичными, чем другие. Нам с Пру повезло: когда мы были вместе, мы всегда выставляли свои чувства напоказ. Остальной мир мог нас не понять, но это предназначалось не для него.

– Я не спрашивала ничего глупого? Я не раздражала? – спросила меня Пру, и ответ был нет. Конечно, нет. – Надеюсь, остальная часть её тура пройдёт отлично, – продолжила она, а затем выругалась.

Я спросила:

– Что такое?

– Я забыла спросить её о своих теориях насчёт финала серии! Мне нужно знать, найдут ли они когда-нибудь этого чёртова опоссума.

– Думаю, тебе придётся подождать и самой всё узнать, – язвительно ответила я. – Не волнуйся, я сначала прочитаю последнюю страницу и расскажу тебе.

Она ахнула.

– Ты не посмеешь, Эйлин Мари Мерриуэзер!

– О, я совершенно точно посмею.

Потому что мы с Пру были противоположностями, и мы были лучшими подругами, а иногда в жизни это всё, что нужно, чтобы пережить действительно трудные времена.

Через несколько месяцев после того мероприятия Рэйчел Флауэрс погибла в автокатастрофе. Пьяный водитель врезался в бок её машины, когда они с женихом возвращались домой после ужина. Фандом скорбел. Они посылали цветы издателю. Они проводили встречи памяти в своих любимых книжных магазинах.

И на волне этой грусти серия стала вирусной. Все хотели прочесть серию, способную вызвать такую преданность. Моя лучшая подруга предполагала, что это было наполовину из-за синдрома упущенной выгоды – люди, не знавшие, о чём скорбеть, хотели присоединиться к скорбящим, – а наполовину из-за совпадения.

Первая книга попала в список бестселлеров Нью-Йорк Таймс. Затем вторая. Третья. А затем и вся серия целиком. Книги, как и сама автор, никогда не пользовались успехом при её жизни, но после смерти?

Её помнили.

И в этой сладости было что-то поразительно горькое. Мы больше никогда не получим новых книг от Рэйчел Флауэрс, нам достанутся лишь их отголоски.

Потому что даже когда люди уходили, истории оставались. Истории оставались всегда. Другие люди брали в сердце её книги, хранили их, лелеяли и превращали во что-то новое, потому что ничто не могло оставаться в застое. Ничто никогда не останавливалось. Ничто не было вечным. Искусство жило и дышало, как любовь, как дружба.

Жизнь – как и произведения искусства – была изменчива.

Она продолжалась.

И благодаря ей продолжались и мы.