Текст книги "Символические образы. Очерки по искусству Возрождения"

Автор книги: Эрнст Гомбрих

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Джулио Романо и Себастьяно дель Пьомбо

Под конец «Гипнеротомахии» влюбленные оказываются в священной роще Венеры. В ее центре стоит саркофаг, или купель, с мраморным рельефом, запечатлевшим событие, которые случилось на этом самом месте: Венера купалась в беседке из роз и босиком побежала на помощь Адонису, которого преследовал ревнивый Марс. Она наколола ногу на розовый шип, и кровь ее, собранная Купидоном в раковину, превратила розу в тот красный цветок, каким мы знаем ее теперь. Колонна мог взять эту историю из греческого учебника риторики, «Прогимнасты» Афтония, где она приведена как пример краткого и выразительного рассказа.^[342] Ксилография с изображением саркофага в издании Альдуса знакома исследователям ренессансной иконографии как вероятный источник одного из рельефов на мраморном бассейне так называемой «Любви Земной и Небесной» Тициана.^[343] Однако Тициан не единственный из художников своего времени, кто постарался превратить наивную ксилографию в подлинную классическую идиому: та же сцена украшает одну из стен Салы ди Псиче Джулио Романо в Палаццо дель Тэ. В левой части Венера купается, надо полагать, с Адонисом, хотя его обычно считают Марсом. В правой части Марс преследует Адониса, Венера пытается его удержать. Зная текст, легко догадаться, что Купидон указывается на розу, о которую ей предстоит уколоться. Любопытно, что бы сказал Колонна о таком огрубленном пересказе, сделанном всего через поколение после публикации книги. И все же сама мысль о святилище Венеры, почерпнутая из его аллегорического сочинения, была явно близка тем, кто заказывал роспись Салы ди Псиче.^[344]

Знаменитеая картина Себастьяно Пьомбо в Уффици соединяет смерть Адониса с эпизодом из Афтония: на переднем плане мы видим, как текущая из венериной ступни кровь окрашивает розы красным.^[345]

Сала деи Венти в Палаццо дель Тэ^[346]

Когда Джулио Романо возводил и украшал Палаццо дель Тэ в Мантуе, ему явно поручили выбирать темы, связанные с династической символикой Гонзага. Среди этих модных импрес, призванных выразить величие правящего дома, особое место принадлежит изображению Олимпа. Оно занимает центр потолка в маленькой, но богато расписанной Сале деи Венти.^[347]

Надпись над дверью комнаты: DISTAT ENIM QUAE SYDERA TE EXCIPIAT,^[348] указывает, что олимпийской теме придан астрологический поворот. Исследование наиболее авторитетных в эпоху Возрождения астрологических текстов позволяет найти источник шестнадцати медальонов, расположенных под двенадцатью знаками зодиака. Они основаны на учении, развиваемом в пятой книге знаменитой «Астрономии» Манилия, которое приписывает влияние не только самим зодиакальным знакам, но и различным созвездиям, встающим вместе с этими знаками, или, точнее, созвездиями, которые астрологи выбирали (часто произвольно) к северу и к югу от тридцати градусов эклиптики, в которых находится сам знак.^[349] Эпоха Возрождения знала это учение не только по поэме Манилия, но и по большому прозаическому справочнику судебной астрологии, составленному позднеантичным автором Фирмиком Матерном и озаглавленному Matheseos Libri VIII,^[350] последняя книга которого содержит удобный каталог созвездий и влияния их на человеческую судьбу.

В большинстве отрывков, о которых пойдет речь, тексты Манилия и Фирмика настолько близки, что и не решить, какой из них избран для иллюстрации, но в двух или трех случаях Фирмик добавил собственное толкование, которое мы находим на стенах Салы деи Венти. Из этого ясно, что надо руководствоваться Фирмиком; впрочем, похоже, что временами автор программы обращался к более подробному описанию, оставленному поэтом эпохи Августа.^[351]

В отличие от Манилия, Фирмик всегда обсуждает положение созвездия внутри отведенных знаку тридцати градусов и влияние планетных «лучей» на гороскопы тех, кто родился, когда над горизонтом появилась эта часть неба.

В четвертом градусе Овна… (с правой стороны) встает Корабль (Navis). Всякий, рожденный, когда восходит эта часть неба… будет кормчим, лоцманом или хозяином корабля, то есть будет стремиться провести свою жизнь в плаваниях по морю. (VIII, 6, I)

Если обратиться от этого описания к медальону под Овном, то можно испытать разочарование. Да, на заднем плане видны три корабля, но главной темы тест объяснить не может. По какой-то причине медальон иллюстрирует действие двух созвездий, не только Корабля, но и Дельфина.^[352] К счастью, из всех шестнадцати медальонов только этот содержит такой «посторонний» элемент. Я вернусь к нему позже.

Описав судьбу родившихся под Орионом в десятом градусе и под Возничим в пятнадцатом градусе Овна, Фирмик продолжает:

В двенадцатом градусе Овна, с северной стороны, встает Козленок (Haedus) в Возничем. Родившиеся при восхождении этой звезды будут иметь внешность обманчивую, скрывающую истинный их характер. Вид у них будет суровый, струящиеся бороды и упрямые лбы, как у Катона. Но все это обман и притворство. По природе они моты и развратники, вечно обуреваемые низкими и чувственными страстями и снедаемые любовной жаждой. Они также начисто лишены добродетельных устремлений, трусливы, глупы, смертельно боятся военных опасностей. Часто они становятся жертвой своей порочной похоти и вынуждены бывают убить себя, погрязши в глупых любовных делах. Под этой же звездой рождаются пастухи, чьи дудочки производят нежный лад сельских напевов. (VIII, 6, 4)

Это отрывок проиллюстрирован в наклонном медальоне под Овном с его тремя играющими на дудочках пастухами – Джулио облагородил «развратность» влюбленных пар, изящно совместив элементы all’antica с современною пасторалью.^[353]

Под Тельцом Фирмик упоминает только одно созвездие, Плеяды, которое встает в шестом его градусе. Однако, словно желая восполнить этот недостаток, он перечисляет, что будет с рожденными под отдельными звездами самого Тельца. Это один из тех отрывков, которым нет параллели у Манилия.

Если гороскоп был в промежутке между копытами Тельца (in fissione ungulae Tauri) и равное количество дурных и благоприятных лучей попало на этом место, то они произведут художника, но такого, которого это поприще облагородит славой и почестью. Если, впрочем, одни дурные лучи будут зловредно направлены на это место без присутствия благоприятных звезд, родятся знаменитые гладиаторы, которые, однако, после многих наград и бесчисленных побед, падут от супротивного меча в бою под громкие рукоплескания и возгласы зрителей. (VIII, 7, 5)

Схема Салы деи Венти в Палаццо дель Тэ, Мантуя, по С. Редфилду.

1 – Вулкан, 2 – Церера, 3– Юпитер, 4– Марс, 5 – Юнона, 6 – Олимп, 7 – Меркурий, 8 – Диана, 9 – Нептун, 10 – Веста, 11 – Аполлон, 12 – Венера, 13 – Минерва, 14 – Январь, 15 – Февраль, 16 – Март, 17 – Апрель, 18 – Май, 19 – Июнь, 20 – Июль, 21 – Август, 22 – Сентябрь, 23– Октябрь, 24 – Ноябрь, 25 – Декабрь, 26 – Козерог, 27 – Водолей, 28 – Рыбы, 29 – Овен, 30 – Телец, 31 – Близнецы, 32 – Рак, 33 – Лев, 34 – Дева, 35 – Весы, 36 – Скорпион, 37 – Стрелец, 38 – заход Арктура, 39 – восход Арктура, 40 – Змееносец, 41 – Орел, 42 – Кит, 43 – Корабль, Дельфин, 44 – Козленок, 45 – промежуток между копытами Тельца, 46 – Заяц, 47 – Ослы под Марсом, 48 – Ослы под Нептуном, 49 – Сириус, 50 – Корона, 51 – Стрела, 52 – Жертвенник, 53 – Кентавр.

Джулио Романо: Потолок и медальоны Салы деи Венти, Мантуя, Палаццо дель Тэ

Джулио Романо: Корабль и Дельфин. Сала деи Венти

Джулио Романо: Козленок. Сала деи Венти

Эту судьбу иллюстрирует медальон под Тельцом с грандиозно задуманной (хотя и плохо исполненной) фигурой умирающего гладиатора на переднем плане.

Вместе с Близнецами (в их седьмом градусе) встает только одно созвездие – Заяц (Lepus).

Те, кто родится при восходе этой звезды будут так легко сложены, что, ежели побегут, будет казаться, будто они опережают птиц. Если Марс окажется в аспекте, родятся бегуны… если Меркурий, жонглеры. (VIII, I).

В медальоне под Близнецами на фреске Джулио две бегущие фигуры отождествляются с Гиппоменом и Аталантой.

В первом градусе Рака встают Ослы (Jugulae):

Всякий, кто родится при их восходе будет безбожным и дерзким, но проявит великую склонность ко всякого рода охоте. Он будет ловить зверей в сети, в ямы, в разного рода силки и капканы, либо, преследуя дичь, с собаками обыскивать тайные области леса. Даже женщина, рожденная под этой звездой, с мужской отвагой последует этому либо сходному призванию, но только если Марс с благоприятными звездами бросят на это место хоть какой-нибудь луч. Если, впрочем, это будет Сатурн, то они обнаружат склонность ко всякого рода рыбной ловле и будут также ловить морских зверей в тщательно задуманных походах за рыбой. (VIII, 9, 1–2)

Таким образом, медальон с охотничьей сценой прямо под Раком, на котором мужчина и женщина преследуют различную дичь относится к рожденным под Ослами. Джулио приспособил эту сцену к классическому изображению охоты Мелеагра и Аталанты на калидонского вепря. Может быть, так было и в наставлении – если мы обратимся от Фирмика к его источнику, Манилию (V, 174 ff), то найдем упоминание о мифологических охотниках.

Джулио Романо: Телец. Сала деи Венти

Джулио Романо: Заяц; Ослы 1. Сала деи Венти.

Джулио Романо: Заяц; Ослы 2. Сала деи Венти

Джулио Романо: Сириус; Корона. Сала деи Венти

Джулио Романо: Стрела; Жертвенник. Сала деи Венти

Джулио Романо: Кентавр; Арктур 1. Сала деи Венти

Джулио Романо: Орел; Кит. Сала деи Венти

Такое же обращение к исходной поэме возможно и в случае соседнего медальона – за углом, но тоже под Раком – на котором изображена рыбная ловля. Здесь, как обычно, Манилий (V, 193) приводит больше подробностей и описывает, как рыбаки «сети забросивши, цедят бегущие реки», что вполне соответствует иллюстрации.

Сириус (Canicula) встающий в пятом градусе Льва, описывается как еще одна очень дурная звезда – рожденные под ней вызывают у всех только страх и ненависть.

Впрочем, если Марс глянет на это место… они никогда не будут бояться лесных тайн, с совершенной отвагой презирать укусы любых зверей и часто подвергаться опасности от диких зверей и пожаров. (VIII, 10, 3)

Характерно, что в медальоне под Львом проиллюстрированы только эти положительные качества «детей» Сириуса.

В пятом градусе Девы встает Корона (Corona). Всякий, рожденный под этим созвездием, погрязнет в разных чувственных удовольствиях, будет настойчив в изучении женских искусств, будет изобретать венки и букеты, любовно возделывать сады, его будут страстно влечь благовония, ароматы и притирания… (VIII, 11, 1)

Идиллическая сцена в медальоне под Девой вновь подчеркивает более приятную сторону созвездия, плетение венков и садоводство, хотя присутствие Купидона намекает на «чувственные» наклонности, а полулежащая девушка на первом плане, похоже, настойчиво вдыхает ароматы цветов.^[354]

В восьмом градусе Весов встает Стрела (Sagitat). Всякий, рожденный при восхождении этого созвездия будет метателем стрел, пронзающим птиц на лету из хитро придуманного устройства, или бесстрашно бьющим рыбу в глубинах трезубцем или острогой. (VIII, 12, 1)

В медальоне под Весами хитро придуманное устройство (speciali artifici moderatione) истолковано как современный художнику арбалет, в то время как в руке у рыбака – классической формы трезубец.

В четвертом градусе Скорпиона встает Жертвенник (Ara). Рожденные под этим созвездием в присутствии благоприятных звезд становятся жрецами, пророками, смотрителями храмов либо старейшинами любой из самых святых религий, умело растолковывающими всякого рода божественные обычаи. (VIII, 13, 1)

В двенадцатом градусе Скорпиона встает Кентавр (Centaurus). Всякий, рожденный под этим созвездием будет колесничим, либо тем, кто кормит и разводит лошадей… (VIII, 13, 3).

Здесь, как и в случае Рака, зодиакальному знаку в углу соответствуют два расположенных ниже круглых медальона – в одном жертвоприношение all’ antica со жрецами и алтарем, в другом – колесничий.

Правильный порядок слегка нарушен в следующих двух медальонах, расположенных под Стрельцом и иллюстрирующих влияние Арктура.

В пятом градусе Стрельца встает Арктур. Всякий, рожденный при восхождении этого созвездия сумеет хранить тайны своих друзей. Им поручают царские сокровища, казну государства либо общественные здания.

Однако, если дурные звезды бросят на это место лучи, на этих людей либо возложат тяжкие общественные обязанности, либо они станут стражами царских домов, либо теми, кому поручено встречать прибывающих гостей.

Если, впрочем, этот знак (Арктур) будет садиться, и если Сатурн с Меркурием бросят хоть какой луч, то произведут людей, которых зависть легко толкает на тяжкие преступления, и кого, закованных в цепи, бросают в общественные тюрьмы, где они умирают в страшных мучениях. (VIII, 14, 1–2)

Порядок иллюстраций изменен. Тюремная сцена в центре, под Стрельцом изображает несчастных, в чьем гороскопе Арктур садился. Соседний медальон – стражей царских домов. Одна из радостей успешной интерпретации в том, что можно увидеть подробности, которых иначе, скорее всего, не разглядишь. «Царский дом» на медальоне обычно считали видом на исчезнувший сад перед Палаццо дель Тэ.^[355] Теперь оснований для этого меньше. Это может быть любой, придуманный Джулио дворец, главное же здесь – фигуры стражей по обе стороны входа.

Следующий медальон вновь идет по порядку:

В первом градусе Козерога встает Змееносец (Ophiuchus). Рожденные под этим знаком будут Marsians, которые заклинают ядовитых змей сонными чарами или колдовскими травами. (VIII, 15, 1)

В медальоне под Козерогом, как показал Варбург,^[356] изображен «торговец противоядиями», взявший на себя роль древних марсийцев, заклинателей змей, продававших противоядия от змеиных укусов.

В двенадцатом градусе Водолея встает Орел (Aquila). Рожденные при восходе этого созвездия будут добывать себе пропитание убийствами и грабежами. Они будут также ловить и приручать животных. Более того, они станут отважными воинами, чье благородство и умение вести за собой победят страх войны… если благоприятные звезды будут в аспекте и бросят умиротворяющий луч, они принесут освобождение своей стране, заложат новые города и восторжествуют, покорив народы. (VIII, 16, 1–2)

Медальон под Водолеем опять-таки представляет наиболее благоприятное толкование текста – здесь изображен победоносный военачальник в окружении трофеев и пленников.

Рыб, как и Овна, сопровождают много созвездий, из них для иллюстрации выбрано последнее:

В последнем градусе Рыб, с левой их стороны, встает Кит (Belua)… Рожденные при восходе этого созвездия будут рыбаками, но будут ловить крупную рыбу… (VIII, 17, 5).

Медальон, изображающий ловцов крупной рыбы, которые Гете счел иллюстрацией к Филострату^[357], возможно, воспроизводит часть подробностей из Манилия, который живописно рисует охоту на кита.^[358]

Влияние Манилия становится очевидным в медальоне под Овном. Корабли на заднем плане могут иметь отношение к Кораблю, который, как мы видели, первым встает под Овном. Сцена же на переднем плане явно взята из другого зодиакального знака. Она изображает качества рожденных под Дельфином (Delfnius), который встает с Козерогом – ему, как расположенному в углу, собственно, было положено два медальона.

Здесь Фирмик кратко сообщает:

В восьмом градус Козерога встает Дельфин (Delfinus). Всякий, рожденный при восходе этого знака будет рьяным пловцом, но, если присутствует Сатурн, он станет ныряльщиком… (VIII, 15, 2).

У Манилия тот, кто советовал Джулио, мог найти описание, словно напрашивающееся на иллюстрацию:^[359]

Когда же Дельфина огни начинают вставать

В созвездье Весов, и по жидким плывут небесам,

Неведомо, к суше иль к морю рожденных способность направят:

Въедино собравшись, то в сторону ту, то в другую

Совместным усилием будут они увлекать.

Подобно тому, как Дельфин то нырнет, то всплывает со дна,

То прыгнет, а то повернет и причудливо чертит фигуры,

Рожденный под этим созвездием мощной рукою

Прибой рассечет и к чужим берегам устремится,

Иль будет ногами брести по дну глубочайшего моря,

Как будто по мелям, как будто по твердому полю.

И воды его понесут на себе и удержат,

Когда на боку, на спине ль отдохнуть он захочет,

Забудут текучесть свою и под ним не расступятся ввек.

Иль будет нырять в безграничной пучине подводной,

Нерея-царя навещать и дщерей его нереид,

С разбитых сбирать кораблей под водою товары,

Купцам уменьшая ущерб, океану же алчному – прибыль.

А с ними и те, кто посредством машины взлетают на воздух

И облаков выше проносятся, словно кометы,

Иль, севши на доску, в черед свой друг друга толкая,

Взмывают и падают, в небо и снова на землю.

Иль те, что огонь перепрыгнуть умеют, на жесткую землю,

Как будто на воду умеют упасть невредимо;

Лишенные крыл, их тела тем не мене Дельфину

В воздушной стихии, созвездию их, подражают…

Сам ли Джулио захотел поместить эту сцену, столь привлекательную для ренессансного художника, на переднем плане медальона, под Овном, посвященного Кораблю, или для этого имелись более глубокие основания?

Даже есть оставить в стороне «детей Дельфина», трудно понять принцип, по которому выбраны эти медальоны. Все, кроме одного, изображают судьбу родившихся при восхождении того или иного созвездия. Исключение – мрачная темница, предназначенная тем, кто родился при заходе Арктура.

У девяти знаков из двенадцати просто взяты первые или первые два созвездия из перечисленных у Фирмика: Заяц в Близнецах, два Осла в Раке, Сириус в Льве, Корона в Деве, Стрела в Весах, Жертвенник и Кентавр в Скорпионе, Арктур в Стрельце, Змееносец и Дельфин в Козероге, Орел в Водолее. По большей части использованы первые фразы каждого отрывка, но в двух из тринадцати названных медальонов явно выбрано более благоприятное толкование – победитель зверей, а не преступник под Сириусом, военачальник, а не грабитель под Орлом. В случае Тельца (Fissio ungulae) и Рыб (Belua) взяты последние из упомянутых созвездий, в случае Овна – первое (Корабль) и четвертое (Козленок) в наиболее благоприятном своем виде. В Стрельце (восход и заход Арктура) первым положительным вариантом пренебрегли, вероятно, потому что верного друга изобразить труднее, чем стража, а может, по другой, неведомой нам причине.

Из всего этого следует, что главной идеей цикла никак не мог быть конкретный гороскоп, скажем, Федериго Гонзага или Палаццо дель Тэ. – ясно, что в конкретном гороскопе лишь одно созвездие встает и одно садится. Значит, цикл, скорее всего, носит общий дидактический характер, и цель его – напомнить, скольким влияниям подвержен человек, сколько звезд, согласно надписи, могут «его пленить», направить ум к размышлениям о космическом порядке в духе введения к восьмой книги Фирмика, из которой выбраны темы для медальонов:

Воззри на небеса, мой славный Маворс, отверстыми очами, и пусть твой дух всегда созерцает прекрасное устройство божественного творения. Ибо тогда наша душа, проникшись собственным величием, освободится от низких пороков тела, сбросит помехи бренности и устремится к своему создателю… ибо это знание позволяет нам хоть на миг заглянуть в то, как творит божественная мудрость, и ведет нас к тайне нашего собственного происхождения. Ибо, если мы будем всечасно заняты размышлениями о божественном и устремим наш дух к небесным силам, пробуждая их в божественных обрядах, мы избавимся от низких желаний. И все это приведет нас к большим достижениям, так что мы будем презирать все, что почитается дурным или удачным в человеческой доле. (VIII, 33, 2–3)

При таком толковании нет ничего языческого в размышлении о небесах и небесных законах. Как и более популярные серии, на которых изображались «дети планет», эти фрески иллюстрируют научное учение, которое вовсе не обязательно противоречит вере, поскольку затрагивает вполне земные вопросы, здешнюю судьбу рожденный под тем или иным созвездием. В медальонах Салы деи Венти это псевдонаучное учение представлено в живописной форме, которая, похоже, сознательно избегает избитого и очевидного, опять-таки в духе Фирмика Матерна, подчеркивающего эзотерический характер своих откровений:

… природа Божества скрывается за многими завесами, чтобы нелегко было к ней приблизиться и открыть на всеобщее обозрение величие ее происхождения. Мы в своей книге тоже пытались сделать ее чтение ясным для верных, но недоступным для невежд и безбожников, чтобы достославные слова древних не замарались святотатственным обнародованием. (VIII, 33, 2–3)

Кто бы ни сочинял программу для этой комнаты, ему вполне удалось создать атмосферу мистической таинственности^[360] – хотя использованный метод не вполне нов. Во всяком случает, поворот от «вульгарной» планетарной астрономии к более «эзотерической» мудрости Манилия предвосхищен в знаменитом астрологическом цикле Феррары, города, из которого ведет род сиятельнейшая матушка Федериго.^[361] В обоих циклах планеты, обычно изображаемые совместно с зодиакальными знаками, заменены двенадцатью олимпийцами, каждому из которых, по Манилию, поставлен в соответствие знак.^[362] При взгляде на потолок Салы деи Венти видно, что и здесь, как в Ферраре, сохранена приведенная у Манилия последовательность, хотя сопоставление с зодиаком и нарушено из-за необходимости вместить изображения в имеющееся пространство.^[363]

Если начать с начала календарно года, то есть с Водолея в юго-восточном углу комнаты и двинуться по зодиакальному кругу, Юнона, как ей и положено, окажется за Водолеем, Нептун – за Рыбами, Минерва – за Овном. Продвигаясь параллельно стенам, мы увидим идущих в правильном порядке Венеру, Аполлона, Меркурия, Венеру, Юпитера и Цереру, хотя из-за общей геометрии цикла они оторвались от своих зодиакальных знаков. Завершив обход, мы увидим, что оставшиеся четыре знака в правильном порядке помещены по центральной оси свода: Вулкан (золоченая лепнина), Марс, Диана (с Актеоном), и, наконец, Веста (снова лепнина).

Олимпийцы втиснуты таким странным образом, потому что двенадцать сплюснутых шестиугольников, непосредственно прилегающих к знакам зодиака, оставлены двенадцати месяцам. Они, разумеется, идут в верном порядке – январь рядом с Водолеем, февраль между Водолеем и Рыбами, Март между Рыбами и Овном и так далее. У такого расположения есть даже преимущество перед традиционным – оно учитывает, что Овен, скажем, встает не первого марта, и что на каждый месяц приходится по отрезку от двух знаков.

И вот, при том, что цикл зодиакальных знаков с изображениями месяцев – самый что ни есть расхожий средневековый календарный сюжет, советчик Джулио вновь обнаружил свою оригинальность. Это особенно заметно в изображениях месяцев. Вместо привычных картинок^[364] мы видим довольно обескураживающий набор классических сюжетов, призванных, без сомнения, явить подлинный облик этих месяцев. Тот, кто задумывал этот цикл, явно имел доступ ко всем античным календарным премудростям, например, к той, что обсуждается в «Фастах» Овидия, в «Сатурналиях» Макробия и в других менее известных источниках. Гуманисты и астрологи шестнадцатого века как раз начали тщательно собирать и сличать эти материалы – и один из характерных их представителей, Лука Гаурико, возможно, подскажет нам разгадку большинства этих образов.^[365]

Januarius, разумеется, представлен двуликим Янусом, держащим ключ; (согласно Овидию, «Фасты», I, 99 ключ должен быть в левой руке). Рядом с ним змея, кусающая свой хвост – иероглиф вечности, столь дорогой сердцу каждого ренессансного философа. Februarius обрел форму фавна с двумя факелами, явная аллюзия на Луперкалии «Fauni sacra bicornis» (Овидий, «Фасты», II, 268). «А в течении двенадцати дней в феврале весь народ приносит жертвы с восковыми факелами».^[366] Март, разумеется, изображен в виде самого Марса, от которого, как мы слышали, производят его название многие, хотя и не все.^[367] Апрель иллюстрирует рождение Венеры, ибо, по Макробию, одно из толкований возводит название месяца к греческому названию пены, из которой встала богиня.^[368] Для Мая из многих предложенных Макробием этимологий выбрана Майя, мать Меркурия^[369] (который сидит у нее на коленях, держа кадуцей). Для июня советчик Джулио также выбрал из всех возможных вариантов Юнону, которую проще изобразить.^[370] Июль и август – разумеется, Юлий Цезарь и Август.^[371] Но дальше выбор ясных и понятных образов явно оказался затрудненным – как изобразить простые, без всякой таинственной подоплеки числительные, содержащиеся в названиях месяцев с сентября по декабрь? Похоже, что для сентября-октября сочинитель программы нашел-таки искомое у Макробия и других авторов. У них мы читаем, что в древности делались попытки присвоить имена императоров и этим двум месяцам. Тиберий, Домициан, Антоний Пий и Коммод пытались захватить эти месяцы и тем обессмертить свое имя.^[372] Для ноября-декабря, впрочем, не осталось и такой возможности. Похоже, здесь решили вернуться к традиционным занятиям месяца в maniera antiqua. Едва ли мы угадаем, какой именно текст лежит за веселой ноябрьской сценкой с крылатыми путтами. Для декабря можно отыскать отдаленную аллюзию все у того же Луки Гаурико, который отождествляет его с египетским месяцем Choeac, «плодоносным».^[373] Однако хотелось бы знать более веские основание, по которым этот месяц представляют «путты, собирающие маслины», как сообщает нам современник.^[374]

Впрочем, название свое в документах того времени комната получила не от росписи, а от золоченых лепных масок шестнадцати ветров – по одному над каждым медальоном – которые отделяют безбурную небесную сферу от тревожных сцен на земле. Действительно ли шестнадцать ветров^[375] – главное в комнате, или эти маски, как и орлы в соседней, были выполнены раньше остального убранства, а имя, появившееся в ранних документах, осталось и после росписи?

Вряд ли следует придавать этому названию слишком большое значение, ибо другой современный источник говорит о «camera delli pianetti et venti»,^[376] и если планеты эти не были изображены на шпалерах, от которых не осталось следа, то остается присовокупить это упоминание к великому множеству других свидетельств, убеждающих, что загадки ренессансной иконографии свою задачу выполнили – остались загадками.

Однако, вне сомнений, были исключения. Когда император Карл V в 1503 году посетил Палаццо дель Тэ, он много восхищался этой комнатой, которая в то время служила жилищем самому маркизу. Нам сообщают, что он провел здесь час в разговоре с кардиналом Чибо, попросил в подробностях все ему объяснить, очень хвалил комнату, тех, кто расписал ее и придумал.^[377]

Так кто же ее придумал? В отсутствие документальных свидетельств можно лишь высказать догадку. Это мог быть тот самый Лука Гаурико, в чьих трудах мы отыскали ключ к изображениям большинства месяцев. Даже без этого свидетельства, которое само по себе еще бы ничего не говорило, он – наиболее подходящий кандидат в астрологические советчики Федериго Гонзага. Мы знаем, что он поддерживал с семейством Гонзага самую тесную связь.^[378] Он сочинил поэму-предсказание о будущем Мантуи,^[379] провел несколько лет в этом городе^[380] и включил особый совет Федериго в предсказание на 1526 – велел тому опасаться в июне женщин и лошадей, двух основных своих увлечений.^[381] весной этого года, как раз когда задумывался Палаццо дель Тэ, Гаурико состоял с маркизом в переписке и, возможно, даже приезжал в Мантую.^[382] В любом случае он презентовал Федериго первое печатное издание «De Rebus Coelestibus» Бониконтри, а в посвящении превозносил его как второго Александра, Цезаря, Августа, Гектора и Ахилла. Возможно, у Пьетро Аретино был резон, в свою очередь, посвятить Федериго Гонзага сатирическое предсказание на год 1527, в котором он высмеял Гаурико и его астрологические выкладки.^[383]

Как раз в это время Аретино приобрел поразительное влияние на маркиза, пообещав удовлетворить разом и его стремление к славе, и любовь к эротической живописи.^[384] Странно ли, что поневоле видится, как два разума, представлявшие полярные аспекты своего времени, борются за верховенство в жутковато-фантастическом мире Палаццо дель Тэ?^[385]

Сюжет пуссеновского «Ориона»^[386]

То было видение, или аллегория:

Мы слышали, затрепетали листы, хоть не было ветра,

У брода, у стесанных частой ходьбою камней,

И гром прокатился по лесу, объятому тенью;

И вышел тогда Орион-исполин из-за древа

Сам ростом со ствол, на плечах же его человек

Главой задевал облака…

Сачверелл Ситуэлл, «Пейзаж с великаном Орионом»^[387]

Беллори рассказывает нам, что из двух пейзажей, написанных Пуссеном для М. Пассара, один изображает «историю Ориона, слепого великана, о размере которого можно судить по человеку, стоящему у него на плечах и указывающему ему, куда идти, в то время как другой с земли глазеет на великана».^[388] Идентификацией и публикацией этого шедевра, находящегося сейчас в нью-йоркском музее Метрополитен, мы обязаны профессору Танкреду Борениусу.^[389] Странный рассказ об исполинском охотнике Орионе, который был ослеплен за попытку обесчестить хиосскую царевну Меропу и прозрел от лучей встающего солнца – заманчивый сюжет для художника. И все же Пуссен первый – если не единственный – кто его написал.

Быть может, сюжет и впрямь привлек живописца – как полагает Сачверелл Ситуэлл – «своим поэтическим характером и возможностью изобразить великана, наполовину стоящего на земле, наполовину скрытого в облаках, на восходе солнца», но, тем менее, идея воплотить Ориона в живописи принадлежит не ему. Она впервые пришла не художнику, а литератору, этому плодовитому журналисту поздней античности – Лукиану.

В своем риторическом описании Благородного Чертога, Лукиан перечисляет фрески, которыми украшены стены:

Отсюда следует изображение другого древнего мифа: Орион, сам слепой, несет на плечах Кидалиона, который указывает несущему его путь к свету. Появившийся Гелиос исцеляет слепоту, а Гефест с Лемноса наблюдает за происходящим.^[390]

Можно почти не сомневаться, что этот отрывок – непосредственный источник пуссеновской картины. Подобно «Клевете Апеллеса» у Боттичелли и «Вакханалии» Тициана, «Орион» обязан своим происхождением курьезному литературному жанру классической античности – экфрасису, который воспламенил воображение позднейших столетий подробными описаниями подлинных или вымышленных произведений искусства.

Однако, хотя отрывок из Лукиана и объясняет, вероятно, выбор сюжета, не похоже, чтобы он остался единственным литературным источником. По меньшей мере в одном пункте Пуссен расходится с Лукианом – Гефест не «смотрит на происходящее с Лемноса», но подает советы вожатому и указывает путь на восток, к встающему солнцу. Роль зрительницы отведена другому божеству, Диане, которая тихо смотрит вниз с облака. То же облако, на которое она опирается, образует пелену перед глазами Ориона; таким образом, можно предположить связь между присутствием богини и участью великана. Фелибьен, возможно, чувствовал эту связь, когда описывал картину словами «un grand paysage ou est Orion, aveugle par Diane»^[391] – при том, что ни в одном античном варианте мифа такого нет. Ориона ослепила не Диана, как бы часто история богини-охотницы не переплеталась с историей охотника-великана. Сказано, что он был в нее влюблен, пытался ее обесчестить, за что и был ею убит (либо за свою похвальбу, что перебьет всех зверей в мире), а затем превращен в созвездие и помещен на небо. Ни в одной версии мифа не говорится, чтобы Диана была замешана в историю его ослепления. Именно ее загадочное появление в виде «безмолвной каменной статуи в открытом небе» и толкнуло мистера Сачверелла Ситуэлла на поэтическое истолкование картины, строящееся на том, что «она (Диана) растает в небе, как только к Ориону вернется зрение». Впрочем, присутствие богини станет менее загадочным, если мы обратимся от античности к справочникам, которыми мог пользоваться Пуссен для более глубокого знакомства с упомянутым у Лукиана мифом.